– Это прекрасно.
Шекспир 64 года как мертв. Эндрю Марвелл[218] два года как мертв. Джон Мильтон[219] уже шесть лет мертв. Мы теперь в сердце зимы 1680-го. Мы теперь в сердце нашей боли. Мы теперь в сердце наших улик. Кто же мог знать, что это затянется так надолго? Кто мог знать, когда я проникал в женщину чувством и разумом? Где-то ты слушаешь мой голос. Столь многие слушают. Ухо на каждой звезде. Где-то ты, одетый в отвратительные лохмотья, спрашиваешь себя, кем я был. Похож ли, наконец, мой голос на твой? Не много ли я взял на себя, пытаясь снять с тебя бремя? Теперь я хочу Катрин Текаквиту, после того, как в ее последние годы шел за нею по пятам. Я сутенер – клиент ли я? Старый друг, может, все эти приготовления приведут лишь к кладбищенскому треугольнику? Мы теперь в сердце нашей боли. Это ли – желание? Так ли ценна моя боль, как твоя? Может, я слишком легко отказался от Бауэри[220]? Кто завязал вожжи власти в любовный узел? Можно, я поплыву в Магии, которую питал? В этом ли значение Соблазна? Мы теперь в сердце нашей агонии. Галилей[221]. Кеплер[222]. Декарт[223]. Алессандро Скарлатти – двадцать лет. Кто эксгумирует Брижит Бардо[224], чтобы посмотреть, кровоточат ли ее пальцы? Кто проверит, сладко ли пахнет в гробу Мэрилин Монро? Кто ускользнет с головой Джеймса Кэгни[225]? Гибок ли Джеймс Дин[226]? О Боже, мечта оставляет отпечатки пальцев. Привидение – следы на припудренном лаке. Хочу ли я попасть в лабораторию, где лежит Брижит Бардо? Когда мне было двадцать, я хотел встретить ее на кожаном пляже. Мечта – связка разгадок. Привет, прекрасная блондинка голышом, пока тебя раскапывают, призрак говорит с твоим загаром. Я видел твой открытый рот, парящий в формальдегиде. Думаю, я бы сделал тебя счастливой, если бы у нас остались деньги и телохранители. Даже после того, как включили свет, экран синерамы продолжал истекать кровью. Я успокоил толпу, подняв алый палец. На белом экране из эротичной твоей автокатастрофы продолжает течь кровь! Я хотел показать Брижит Бардо революционный Монреаль. Мы встретимся, когда постареем, в кафетерии старого диктатора. Никто не знает, кто ты, не считая Ватикана. Мы столкнулись с правдой: мы могли бы сделать друг друга счастливыми. Эва Перон[227]! Эдит! Мэри Вулнд! Хеди Ламарр[228]! Мадам Бовари[229]! Лорен Баколл[230] была Марлен Дитрих[231]! Б. Б., это Ф., призрак из зелени маргариток, из каменоломни своего оргазма, из сумеречной психической фабрики английского Монреаля. Ложись на бумагу, маленькая киноплоть. Пусть полотенце подчеркнет впечатление от твоего лона. Наедине со мной превратись в извращенку. Шокируй меня мольбой химии или языка. Выйди из душа с мокрыми волосами и положи скрещенные бритые ноги на мой стол для однорукого. Пусть полотенце соскользнет, когда ты начнешь засыпать во время нашего первого спора, а вентилятор вздувает один и тот же длинный клок на золотистой дорожке всякий раз, когда оказывается перед тобой. О Мэри, я вернулся к тебе. Я вернулся вверх по руке в подлинный клок черных телесных окон, в пизду на сейчас, в жидкость настоящего. Я увел себя от Соблазна, и показал, как это происходит!
– Не обязательно, – говорит Мэри Вулнд.
– Да?
– Да. Это все включено в так называемую еблю.
– Я могу воображать всё, что захочу?
– Да. Только скорее!
Мы в сердце зимы 1680-го. Катрин Текаквита замерзла и умирает. Это год ее смерти. Это важная зима. Она была слишком больна и не могла выйти из хижины. Тайно голодала, подстилка с шипами продолжала жонглером скакать по ее телу. Церковь теперь осталась слишком далеко. Но, сообщает нам преп. Шошетьер, каждый день она некоторое время проводила на коленях или стараясь не упасть с голой скамьи. Деревья явились одержать над ней верх. Мы теперь в начале Страстной недели перед Пасхой 1680-го. В Страстной понедельник она значительно ослабела. Ей сказали, что она быстро умирает. Когда Мари-Терез ласкала ее розгами, Катрин молилась:
– О Боже, покажи, что Церемония принадлежит Тебе. Яви слуге Твоей надлом в Ритуале. Измени Мир Твой дубинкой сломленной Идеи. О мой Бог, поиграй со мной.
В миссии был любопытный обычай. Там никогда не приносили святое причастие в хижину, где лежал больной. Вместо этого больных на носилках из коры несли в часовню, как бы губительно ни было это путешествие. Девушка точно не перенесла бы путешествия на носилках. Что им было делать? Не так просто в молодой Канаде пройти мимо обычаев, а им страстно хотелось возвеличить Иисуса Канады традицией и древностью – как возвеличен он сегодня, бледный и пластмассовый, болтается над постыдными штрафными квитанциями. Вот за что люблю иезуитов. Они спорили о том, перед чем их обязательства больше – перед Историей или Чудом, или, более высокопарно, перед Историей или Возможным Чудом. Странный свет увидели они в слезящихся глазах Катрин Текаквиты. Смели ли они отказать ей в последнем утешении Телом Спасителя, в его Сдаче Мелкой Монетой под Личиной Облатки? Они дали ответ умирающей девушке – полуобнаженной под лохмотьями, изодранными шипами. Толпа зааплодировала. Исключение было оправдано для Совершенно Застенчивой, как начали ее называть некоторые обращенные. Чтобы облагородить этот случай, у нас имеется скромная деталь: Катрин попросила Мари-Терез накрыть ее новым одеялом или чем-нибудь, что скроет ее полунаготу. Вся деревня последовала за святым причастием, которое несли в хижину больной. Толпа сгрудилась вокруг ее подстилки – все обращенные индейцы миссии. Она была их самой большой надеждой. Французы в лесах убивали их собратьев, но эта умирающая девушка неким образом подкрепляла трудный выбор, который они сделали. Если когда-нибудь и существовал мрак, тесно сплетенный с неосуществленными чудесами, то он был здесь, он был сейчас. Зазвучал голос священника. После обычного отпущения грехов, с истовыми затуманившимися глазами и посиневшим языком приняла она «Viatique du Corps de Notre-Seigneur Jesus-Christ»[232]. Теперь она явственно умирала. Многие из глазеющей толпы хотели, чтобы отходящая девушка вспомнила их в своих молитвах. Преп. Шоленек спросил, станет ли она их принимать по отдельности. Он спросил мягко, ибо она была в агонии. Она улыбнулась и сказала да. Весь день они шли мимо ее подстилки со своими тяготами.
– Я наступила на жука. Помолись за меня.
– Я осквернил водопад мочой. Помолись за меня.
– Я лег на свою сестру. Помолись за меня.
– Мне снилось, что я белая. Помолись за меня.
– Я позволил оленю долго мучиться при смерти. Помолись за меня.
– Я хотел человечины. Помолись за меня.
– Я сделала плетку из травы. Помолись за меня.
– Я выдавил из червяка что-то желтое. Помолись за меня.
– Я притираниями пытался отрастить бороду. Помолись за меня.
– Западный ветер меня ненавидит. Помолись за меня.
– Я навел порчу на старый урожай. Помолись за меня.
– Я отдала свои четки англичанину. Помолись за меня.
– Я изгваздал набедренную повязку. Помолись за меня.
– Я убил еврея. Помолись за меня.
– Я продавал притирания для бороды. Помолись за меня.
– Я курил навоз. Помолись за меня.
– Я заставила своего брата смотреть. Помолись за меня.
– Я все перепутал на спевке. Помолись за меня.
– Я трогал себя, когда греб. Помолись за меня.
– Я мучил енота. Помолись за меня.
– Я верю в травы. Помолись за меня.
– Я вытащил гнилой апельсин. Помолись за меня.
– Я молилась об уроке голода. Помолись за меня.
– Я посрал на свои четки. Помолись за меня.
– Мне 84. Помолись за меня.
Один за другим опускались они на колени и покидали ее ощетинившиеся колючками ленинское ложе в мавзолее, оставляя ей свой жалкий духовный багаж, пока вся хижина не начала походить на одну огромную Таможню желания, а слякоть возле ее медвежьей шкуры не стала отполирована таким количеством колен, что засияла, как серебряные бока последней и единственной ракеты, которой предстоит побег из обреченного мира, и когда обыкновенная ночь пала на пасхальную деревню, индейцы и французы столпились вокруг соблазнительных очагов, прижимая пальцы к губам в призывах к тишине и воздушных поцелуях. О, почему я так одинок, когда рассказываю об этом? После вечерних молитв Катрин Текаквита попросила разрешения еще раз отправиться в лес. Преп. Шоленек разрешил. Она проволокла себя вдоль маисового поля, укрытого одеялом тающего снега, к ароматным соснам, к рассыпчатым теням леса, на рычагах обломанных ногтей тащила она себя под тусклым светом мартовских звезд на край льдистой реки Святого Лаврентия, к замерзшему подножью Распятия. Преп. Леком рассказывает нам: «Elle y passa un quart d\'heure a sa mettre les epaules en sang par une rude discipline»[233]. Там она провела 15 минут, бичуя себе плечи, пока не потекла кровь, и делала она это без подруги. Уже наступил следующий день, Страстная среда. Это был ее последний день, день освящения тайн причастия и креста. «Certes je me souviens encore qu\'a l\'entree de sa derniere maladie»[234]. Преп. Шоленек знал, что это ее последний день. В три часа пополудни началась последняя агония. На коленях, молясь с Мари-Терез и еще несколькими высеченными девушками, Катрин Текаквита запинаясь и путаясь произносила имена Иисуса и Марии. «…elle perdit la parole en prononcant les noms de Jesus et de Marie»[235]. Но почему вы не записали, какие именно звуки издавала она? Она играла с Именем, она учила верное Имя, все упавшие ветви она прививала к живому Древу. Ага? Муча? Юму? Идиоты, она знала «Тетраграмматон»[236]! Вы упустили ее! Мы упустили еще одну! И теперь нам приходится проверять, кровоточат ли ее пальцы! Она была там, схваченная и разговорчивая, готовая уничтожить мир, и мы позволили раке острой пастью глодать ее кости. Парламент!
В 3.30 пополудни она была мертва. Была Страстная среда, 17 апреля 1680 г. Ей было 24 года. Мы в сердце полудня. Преп. Шоленек молился возле свежего трупа. Он закрыл глаза. Внезапно он открыл их и закричал от изумления: «Je fis un grand cri, tant je fus saisi d\'etonnement»[237].
– Уииииууууу!
Лицо Катрин Текаквиты побелело!
– Viens ici![238]
– Посмотри на ее лицо!
Изучим рассказ очевидца, преп. Шоленека, и попробуем избегать политических суждений – и не забудь, я обещал тебе хорошие новости. «С четырех лет лицо Катрин было помечено Мором; ее болезнь и самоистязания лишь добавили ей уродства. Но это лицо, это месиво, такое темное, претерпело внезапную перемену, приблизительно через четверть часа после ее смерти. И в мгновение ока она стала так прекрасна и так бела…»
– Клод!
Примчался преп. Шошетьер, а за ним – все индейцы деревни. Будто в мирном сне, будто под стеклянным зонтом, вплывала она в темный канадский вечер, с лицом безмятежным и белым, как гипс. Так, под сосредоточенным взглядом всей деревни, она спустила на воду свою смерть со вскинутым белым лицом. Преп. Шошетьер сказал:
– C\'etait un argument nouveau de credibilite, don\'t Dieu favorisait les sauvages pour leur faire gouter la foi[239].
– Шшшшшш!
– Тихо!
Позже мимо случайно проходили два француза. Один из них сказал:
– Смотри, какая красавица там спит.
Узнав, кто она, они опустились на колени в молитве.
– Давайте сделаем гроб.
Именно в этот момент девушка слилась с вечной небесной механикой. Оглядываясь через крошечное плечо, она послала алебастровый луч на старое свое лицо, и заструилась дальше под безумный благодарный смех своей подруги.
Красное и белое, кожа и прыщи, раскрывшиеся маргаритки и горящие сорняки – pace, старый друг, и вы, расисты. Пусть наше мастерство – в том, что из расположения звезд мы создаем легенды, но слава наша – в том, что мы забываем легенды и пусто смотрим в ночь. Пусть земная Церковь обслужит Белую Расу переменой цвета. Пусть земная Революция поможет Серой Расе пожаром в церкви. Пусть к любой собственности прилагаются Манифесты. Мы влюблены в вид радужных тел, различимых с башни. Терпите превращение красного в белое, вы, кто придумывает знаки отличия, мы теперь влюблены в чистые флаги, наше уединение не представляет ценности, наша история нам не принадлежит, ее смыло ливнем микроскопической семенной пыли и мы фильтруем его, будто в перекошенной сети из диких маргариток, и формы наши восхитительно меняются. Воздушный змей вьется над больницей, и пленники трудотерапии следят за ним или не обращают внимания, я и Мэри, мы ускользаем в оргию амфор по-гречески и ресторанов по-гречески. Еще одна бабочка кружит в дерганых восковых тенях оранжереи, крошечная арена валится, будто змей в воздушную яму, деревенский парашютист испытывает вывороченный папоротник, ныряя в почтовых марки с мазком Икара на них[240]. Монреальское грязное белье хлопает из прорехи в вышине – но я совершенно естественно слабею с тех пор, как был избран возвеличить Сострадание Факта. Для большинства из нас есть хорошие новости: эту информацию могут использовать любые партии и церкви. Святая Катрин из Болоньи умерла в 1463 году пятидесятилетней монашкой. Ее сестры похоронили тело без ящика. Вскоре они раскаялись, размышляя о том, как почва огромным весом давит на лицо покойницы. Им разрешили эксгумировать тело. Они отскоблили ее лицо дочиста. Обнаружилось, что оно лишь слегка искажено давлением почвы, может быть, прижатые ноздри – единственный результат 18-дневного погребения. Тело приятно пахло. Пока они обследовали его, «тело, бывшее белым, как снег, медленно покраснело, и из него потекла маслянистая жидкость, неописуемо благоухавшая».
Похороны Катрин Текаквиты. Анастасия и Мари-Терез нежно обработали ее тело. Они вымыли конечности, отчистив засохшую кровь. Они причесали ей волосы и натерли их маслом. Они одели ее в украшенные бусинами платья из кожи. Новыми мокасинами покрыли две ее ноги. Обычно трупы относили в церковь на носилках. Французы сделали ей настоящий гроб, «un vrai cercueil»[241].
– Не закрывайте!
– Дайте посмотреть!
Толпу надо удовлетворить. Они жаждали еще час созерцать ее красоту. Мы теперь в Великом четверге, дне печали, дне радости, как замечают ее биографы. Из церкви ее отнесли к огромному кладбищенскому кресту возле реки, где девушка любила творить молитвы. Преп. Шошетьер и преп. Шоленек поспорили о месте для могилы. Преп. Шошетьер хотел похоронить ее внутри церкви. Преп. Шоленек предпочел бы избежать такой исключительности. Во время рытья другой могилы, в котором участвовала Катрин, священник слышал, как она говорила о своих собственных предпочтениях – возле реки.
– Тогда я уступаю.
На следующий день была Великая пятница. Миссионеры проповедовали о страстях Иисуса Христа перед аудиторией, стиснутой сильнейшими переживаниями. Они хотели рыдать еще. Они не позволили бы священнику продвинутся дальше первых двух слов Vexilla[242].
– Vexilla re…
– Нет! Нет! Ы-ы! Арргххх!
– Vexilla regis…
– Прекратите! Подождите! Ы-ы! Пожалуйста!
Весь этот день и весь следующий священники наблюдали самые неумеренные самоистязания из всех, что им доводилось видеть.
– Они разрывают себя на части!
– В самом деле!
Ночью в пятницу женщина до утра каталась в колючках. Спустя четыре или пять ночей то же сделала другая женщина.
– Поднеси огонь поближе.
Они избивали себя до крови. Они голыми коленями ползали по снегу. Вдовы клялись никогда больше не выходить замуж. Молодые замужние женщины подхватили клятвы и отказывались вновь выходить замуж на случай смерти мужей. Женатые пары разлучались и обещали жить, как брат с сестрой. Преп. Шошетьер приводит пример добродетельного Франсуа Цоннатуана, превратившего жену в сестру. Он сделал маленькие четки, которые назвал «Четки Катрин». Они были составлены из креста, на котором он произносил символ веры, двух «зерен» для Pater[243] и Ave[244] и еще трех «зерен» для трех Gloria Patri[245] Новость летела от костра к костру, от обращенного к обращенному, от обращенного к язычнику, от язычника к язычнику, по всей земле ирокезов.
– La sainte est morte.
– Святая умерла.
В ранней Церкви такого рода народное признание называлось la beatification equipollente. Опусти очи долу, опусти, зри снежную мандалу, зри целую деревню, зри фигуры, что корчатся в белом поле, постарайся и узри сквозь непроницаемую призму личного волдыря от случайного ожога.
Вот показания Капитана дю Люта[246], коменданта Форт-Фронтенака, человека, именем которого названа монреальская улица. Он был, говорит преп. Шарлевуа[247], «un des plus braves officiers que le Roy ait eus dans cette colonie»[248]. Он также дал имя американскому городу на Верхнем озере.
Я, нижеподписавшийся, готов подтвердить перед кем угодно, что, промучившись подагрой двадцать три года, испытывая такую боль, что на протяжении трех месяцев мне не было покоя, я обратился к Катрин Текаквите, Ирокезской Деве, скончавшейся в Солт-Сен-Луи святой, по общему мнению, и пообещал посетить ее могилу, если благодаря ее вмешательству Господь вернет мне здоровье. Я был так совершенно излечен в конце новены в ее честь, что вот уже пятнадцать месяцев не испытывал ни одного приступа подагры.
Fait au fort Frontenac, ce 15 aout 1696[249]
Signe[250] Ж. дю Лют
Как один из немногочисленных иммигрантов в североамериканском порту, я надеюсь начать заново. Я надеюсь заново начать свою дружбу. Я надеюсь начать президентскую предвыборную гонку. Я надеюсь заново начать Мэри. Я надеюсь заново начать поклонение Тебе, кто никогда не отказывался от моих услуг, в чьей мерцающей памяти у меня нет ни прошлого, ни будущего, чья память никогда не оледенеет в гробу истории, куда дети твои, как стажеры из похоронных бюро, втискивают небрежно обмеренные тела друг друга. Американская мечта – не пионер, ибо тот уже ограничивал себя храбростью и методом. Мечта – быть иммигрантом, вплывающим в туманную воздушность Нью-Йорка, мечта – быть иезуитом в ирокезских селениях, ибо мы не хотим разрушить прошлое с его поношенными неудачами, мы лишь хотим чудес, доказывающих, что прошлое пророчило радость, и что на широких лацканах этой грузовой палубы нам совершенно отчетливо представилась возможность, в наших узлах с косынками – устарелые пулеметы последней войны, но они изумят и покорят индейцев.
Первое видение Катрин Текаквиты посетило преп. Шошетьера. Через пять дней после смерти девушки, в четыре часа утра в пасхальный понедельник, когда он горячо молился, она пришла к нему в кляксе нимба. Справа от нее была перевернутая церковь. Слева – индеец, горящий у столба. Видение длилось два часа, и у священника было время в экстазе изучить его. Вот зачем он ехал в Канаду. Три года спустя, в 1683-м, на деревню обрушился ураган, перевернувший 60-футовую церковь. А во время одного из нападений на миссию онондаги взяли в плен и медленно сожгли обращенного ирокеза, в то время как он провозглашал свою Веру. Такие толкования видения могут удовлетворить Церковь, дорогой друг, но будем остерегаться допускать утечки призраков в простые события. Бесполезная церковь, замученный человек – разве это не обыкновенные детали процветания святой? Через восемь дней после смерти она в ярком пламени явилась старой Анастасии, часть ее тела ниже пояса тонула в сиянии, «le bas du corps depuis la ceinture disparraissant dans cette clarte»[251]. Не тебе ли одолжила она другие части себя? Она явилась и Мари-Терез, когда та была в хижине одна, и мягко упрекнула ее за некоторые вещи, которые та делала.
– Постарайся не садиться на пятки, когда хлещешь себя по плечам.
Преп. Шошетьер удостоился еще двух видений, 1 июля 1681 года и 21 апреля 1682-го. В обоих случаях Катрин являлась ему во всей своей красоте, и он слышал, как она отчетливо говорит:
– Inspice et fac secundum exemplar. Regarde, et copie ce modele. Взгляни и скопируй этот образец.
Позже он нарисовал множество портретов Катрин из своих видений, и они прекрасно действовали, будучи положенными на голову больного. Сегодня в Конаваге есть очень древний холст. Возможно, один из тех, что написал преп. Шошетьер. Этого мы никогда не узнаем. Молюсь, чтобы он тебе помог. Но что же преп. Шоленек? Всем остальным досталось по конфете. А где же его кино? Именно на него более всего похож я, ибо ему, гонимому лишь папством, все безропотно выносящему, достаются лишь мультипликационные искры.
«Бесконечность чудотворных лекарств, – пишет преп. Шоленек в 1715 году, – une infinite de guerisons miraculeuses». Не только среди варваров, но даже среди французов в Квебеке и Монреале. Это заняло бы тома. Он называл ее la Thaumaturge du Nouveau-Monde[252]. Должно быть, ты с болью можешь вообразить их – я записал некоторые случаи излечения.
Жене Франсуа Руане в январе 1681 года было шестьдесят, и она была при смерти. Она жила в la Prairie de la Magdeleine, где также служил преп. Шошетьер. Священник повесил распятие ей на шею. Это было то самое распятие, что, умирая, прижимала к своим лохмотьям Катрин Текаквита. Когда мадам Руане излечилась, она отказалась расстаться с реликвией. Священник настоял, однако дал женщине небольшой мешочек с землей с могилы Катрин – повесить вместо распятия. Некоторое время спустя по какой-то причине она его сняла. Как только он соскользнул с ее головы, она, пораженная, рухнула на землю. Лишь когда мешочек вернули ей на грудь, она вновь пришла в себя. Через год у ее мужа начались сильные боли в почках. В безрассудное мгновение милосердия она сняла мешочек и повесила ему на шею. Боль тут же прекратилась, однако она зашаталась, пораженная вновь, плача, что муж ее убивает. Несколько человек, находившихся возле них, заставили его вернуть жене крошечный мешочек. Она тут же излечилась, но у него опять заболели почки. На этом оставим их в их новой жестокой службе Катрин Текаквите, призывающей их души. Знакомо, дорогой товарищ? Может, Эдит перемещалась между нами, как мешочек с грязью? О Боже, я вижу несчастных старых Руане, не касавшихся друг друга годами, зверски вцепившихся друг в друга на каменном кухонном полу.
В 1693 году главой религиозной общины Солта был преп. Бруйя[253]. У него внезапно парализовало руки. На лечение его отвезли в Монреаль. Перед отъездом он попросил Сестер Катрин – группу верующих, посвятивших себя почитанию ее памяти, – прочесть новену[254] о его излечении. В Монреале он от лечения отказался. На восьмой день новены с его окоченелыми руками ничего не произошло. В своей преданности он продолжал гнать докторов. На следующий день в четыре утра он проснулся, размахивая руками, не удивленный, но исходящий радостью. Он поспешил вознести благодарственную молитву.
1695 год. Излечения начали проникать в высшее общество, как модные танцевальные па. Началось с интенданта, маркиза де Шампиньи[255]. Два года он был простужен, и с каждым днем болезнь усиливалась, пока вообще не стало трудно разбирать, что он говорит. Его жена написала отцам в Солт, умоляя их о новене их святой девушке, чтобы вымолить излечение мужу. Для новены они выбрали одну молитву Pater, одну Ave и три Gloria Patri. Горло маркиза де Шампиньи прочищалось день ото дня, и на девятый день пришло в норму – его голос даже приобрел особое новое звучание. Мадам де Шампиньи расширила культ Ирокезской Девы. Она разослала тысячи изображений Катрин Текаквиты повсюду, включая Францию, и одну из них внимально разглядывал сам Людовик XIV.
1695 год. Мсье де Гранвиль и его жена смешали землю с небольшим количеством воды и дали съесть умиравшей маленькой дочери. Та села в постели, смеясь.
«Сила Катрин распространялась даже на животных», – пишет преп. Шоленек. В Лашине жила женщина, у которой имелась корова. Однажды без видимой причины корова раздулась, «enflee»[256], женщина решила, что животное умрет. Она упала на колени.
– О милая святая Катрин, сжалься надо мной, спаси мою бедную корову!
Не успела она это произнести, как корова начала сдуваться, на глазах у женщины принимая нормальные размеры, «et la vache s\'est bien portee du depuis»[257].
Прошлой зимой, пишет преп. Шоленек, в Монреале застрял во льду вол. Его вытащили, но тело его так замерзло, что он не мог идти. Он был обречен провести зиму в стойле.
– Убейте это животное! – приказал хозяин дома.
– О, пусть он поживет еще ночь, – взмолилась девочка-служанка.
– Отлично. Но завтра он умрет!
Она положила немного могильной земли, которую хранила, в воду волу, говоря при этом:
– Pourqoui Catherine ne guerirait-elle pas les betes aussi bien que les hommes?[258]
Это дословная цитата. На следующее утро вол был на ногах, к великому изумлению всех, кроме девочки и самого животного. Самые важные вопросы в историях замалчиваются. Были ли съедены впоследствии корова и вол? Или в действительности ничего не изменилось?
Тысячи случаев излечения, все записаны, дети и старики. Тысячи новен и тысячи вновь потеплевших тел. Через двадцать лет после ее смерти чудеса случались не столь часто, но последнее свидетельство относится к 1906 году. Рассмотрим апрельское издание «Le Messager Canadien du Sacre-Coeur»[259] 1906 года. Чудо произошло в Шишигванинге, далеком индейском поселении на острове Манитулин. Жила там добрая индейская женщина (une bonne sauvagesse), которую на протяжении 11 месяцев приводили в отчаяние сифилитические язвы во рту и в горле. Она подхватила сифилис, покурив трубку дочери-сифилитички, «en fumant la pipe don\'t s\'etait servie sa fille». Болезнь страшно прогрессировала, язвы расползались, углубляясь и увеличиваясь в окружности. Она не могла выпить ни капли похлебки – так был изъеден ранами ее рот. 29 сентября 1905 года явился священник. Перед тем, как стать иезуитом, он был врачом. Она об этом знала.
– Помогите мне, Доктор.
– Я священник.
– Помогите мне как врач.
– Ни один врач вам теперь не поможет.
Он сказал, что ее излечение – не во власти человека. Он настаивал, чтобы женщина попросила заступничества у Катрин Текаквиты, «ее сестры по крови!» В ту ночь она начала новену в честь давно умершей Ирокезской Девы. Прошел день, другой, ничего не происходило. На третий день она ощупала языком верхнее нёбо, однако сифилитическая азбука Брайля[260] исчезла, как александрийские тома[261]!
chez les sauvages[262]
В 1689 году миссия Солт-Сен-Луи переехала вверх по реке Святого Лаврентия. Причиной исхода стало истощение почвы. Старое место (там, где река Портаж впадает в Святого Лаврентия) было названо Канаваке – «у речных порогов». Теперь оно приняло имя Kateri tsi tkaiatat, или «место, где была похоронена Катрин». Ее тело забрали в новую деревню, названную Канавакон – «на речных порогах». Оставленное место назвали Канатаквенке – «место ушедшей деревни». В 1696 году они еще раз переехали вверх по южному берегу большой реки. Последняя миграция состоялась в 1719 году. Миссия утвердилась на нынешнем месте, через пороги напротив Лашина, и теперь мостом соединена с Монреалем. Селение было названо ирокезским именем 1676 года, Канаваке, или, по-английски, Конавага. В Конаваге по сей день остаются мощи Катрин Текаквиты – однако не целиком. В разные периоды части ее скелета раздали. Ее голову в 1754 году отвезли в Сент-Регис на празднование открытия другой ирокезской миссии. Церковь, куда поместили голову, сгорела дотла, и череп не сохранился.
Катри Текаквита
17 апреля 1680
Onkweonweke Katsitsiio
Teotsitsianekaron
Kateri Tekakwitha
17 avril, 1680
La plus belle fleur epanouie
КОНЕЦ ИСТОРИИ Ф. О ПОСЛЕДНИХ ЧЕТЫРЕХ ГОДАХ ЖИЗНИ КАТРИН ТЕКАКВИТЫ
Есть! Готово! Дорогой старый друг, я сделал то, что должен был! Я сделал то, о чем мечтал, когда мы с тобой и Эдит сидели в жестких креслах кинотеатра «Система». Знаешь, какой вопрос мучил меня в те серебристые часы? Сейчас я, наконец, могу тебе сказать. Мы теперь в сердце кинотеатра «Система». Мы в темноте воюем за суверенитет локтей на деревянных подлокотниках. Снаружи на улице Св. Катрин на шатре кинотеатра лишь один неоновый провал в световых милях – три исчезнувшие буквы, которые не восстановятся никогда, он называет себя кинотеатр тема, кинотеатр тема, кинотеатр тема. Обычно под вывеской собираются тайные общества вегетарианцев, обменивающихся контрабандой из-за Овощного Кордона. В их булавочных глазках танцует старая мечта: Абсолютный Пост. Один из них сообщает о новом зверстве, без сочувственного комментария поведанном редакторами «Сайентифик Америкэн»[263]: «Было установлено, что, будучи выдернутой из земли, редиска издает электронный вопль». Сегодня их не утешит даже тройной сеанс за 65 центов. С безумным смехом отчаяния один из них кидается к палатке с хот-догами, при первом движении челюстей распадаясь и являя жалкие симптомы отвыкания. Остальные страдальчески наблюдают за ним, а затем удаляются в развлекательный район Монреаля. Известие серьезнее, чем думает любой из них. Ты заворожен движением воздуха на тротуаре возле стейк-хауса. В ресторане споришь с официантом, что заказывал помидоры, но затем в самоубийственной отваге соглашаешься на спагетти, извращение мясной подливки. Но это так далеко от стеклянного столпа из билетных корешков, мимо которого мы прошли и который удовлетворили несколько часов назад. Не будем забывать, что эти хранилища входных билетов не вполне ручные. Не так уж редко оказывался я за спиной у посетителя, от чьего корешка лоток отказывался совершенно, и посетитель требовал у высокомерной дежурной в будке вернуть деньги. С ними неприятно иметь дело – с этими женщинами, выставленными в караул при входе в каждый кинотеатр: волею судьбы они предохраняют улицу Св. Катрин от саморазрушения: небольшие конторы в переулках, над которыми они господствуют, защищают уличные толпы правлением, сочетающим в себе лучшие свойства Красного Креста и штаба главнокомандующего. А что зритель, которого прогнали, вернув деньги? Куда он пойдет? Был ли жестокий отказ ему необходимостью, в том смысле, в каком Общество изобретает Преступность, чтобы сделать себя незаменимым? Ему не достанется темноты, чтобы жевать «О, Генри!»[264] – все конфеты под угрозой. Обычный суицидальный водевиль ради выживания? Или есть какая-то целебная мазь в отказе зубастой глотки хранилища корешков? Может, это королевский мирр помазания? Может, некий новый герой находит свое испытание? Может, это рождение отшельника, или равного ему дополнения, анти-отшельника, иезуитского семени? И этот выбор союзника в шахматной игре святого и миссионера – может, его первый трагический экзамен? Это не касается Эдит – только нас с тобой, благополучно миновавших два прохода и половину алфавита, прямо в светлое развлечение. Мы теперь в сердце последнего фильма в кинотеатре «Система». В жестких рамках, как дым в трубе, пыльный луч проектора над нашими головами плясал и менялся. Будто кристаллы, бунтующие в пробирке, нестойкий луч всё превращался и превращался в своем черном заточении. Будто батальоны парашютистов-диверсантов, падающих с учебной башни вниз в разнообразных извивах, все это струится к экрану, расплющиваясь в контрастные цвета при ударе, будто взрывающиеся коконы арктического камуфляжа разбрасывают по снегу цветное органическое содержимое, когда парашютисты распадаются один за другим. Нет, это больше похоже на призрачную белую змею, заточенную в колоссальный телескоп. Змей, плывущий домой, медленно заполнивший собою всю канализацию, что промывала аудиторию. Первый змей в тенях первого сада, садовый змей-альбинос, предлагающий нашей женской памяти испытать – все! Пока он тек, и танцевал, и корчился во мраке над нами, я часто поднимал глаза, чтобы смотреть на луч проектора вместо повести, которую он нес. Ни один из вас ничего не замечал. Иногда я уступал неожиданные участки подлокотника, чтобы отвлечь ваше наслаждение. Я изучал змея, и он вызывал у меня жадность до всего. Посреди этого опьяняющего созерцания я призван задать вопрос, который будет мучить меня более всего. Я задаю вопрос, и он немедленно принимается меня терзать: Что будет, если кинохроника сбежит в Фильм? Что будет, когда кинохроника ради собственного удовольствия или по случайности волей-неволей залезет в любую другую рамку «виста-вижн»[265]? Кинохроника живет между улицей и Фильмом, как плотина Боулдер, жизненно важная, как граница на Ближнем Востоке, – прорви ее (так думал я), и миазматическая смесь возвеличит существование одними лишь средствами тотальной своей коррозии. Так думал я! Кинохроника живет между улицей и Фильмом: как тоннель в воскресной поездке, она быстро заканчивается, и в жуткой темноте объединяет сельские холмы с трущобами. Ей хватает мужества! Я дал кинохронике бежать, я позвал ее прямо в сюжет, и они слились в ужасной новизне, прямо как деревья и пластик синтезируют новые яркие ландшафты в районах у шоссе, где царствуют мотели. Да здравствуют мотели, имя, мотив, успех! Вот мое послание, старая любовь моего сердца. Вот что я видел: вот что я узнал:
Софи Лорен Раздевается Перед Жертвами Наводнения
НАВОДНЕНИЕ НАКОНЕЦ РЕАЛЬНО
Весело? Я же обещал. Ты же верил, что я освобожусь? А сейчас я должен тебя покинуть, хотя мне это очень тяжело. Мэри теперь беспокойна, она без устали трясется, никому из нас уже никакого удовольствия, а часть ее жидкости так древня и невосполнима, что на моей руке – неприятные дорожки испарений. Пациенты в трудотерапии надписывают незаконченные корзины, чтобы их можно было распознать в коллекции медсестры. Краткий весенний полдень потемнел, и запах плотной сирени, что расцвела за запертым окном, едва ли приятен. Полуденный холст стерилизован, и хрустящие заправленные постели призывают нас.
– Гав-гав-гав! Гав! Ррррррр!
– Что это за шум снаружи, Мэри?
– Просто собаки.
– Собаки? Я не знал, что будут собаки.
– Ну так они есть. Теперь быстрее. Вытаскивай!
– Руку?
– Пакет! Пакет из клеенки!
– А надо?
– Это от наших друзей!
Каким-то рыбообразным движением она сманеврировала ляжками, изменив всю внутреннюю архитектуру приемной своей пизды. Как форель с крючком, что ноет в нёбе, какой-то смутный восхитительный уступ из миниатюрных фонтанов вложил в мои скрюченные четыре пальца клеенчатый пакет, и я его выудил. Ее просторная белая форма закрывала меня от любопытных, пока я читал послание. Я читаю его сейчас, как настаивает Мэри Вулнд.
ПОЧТЕННЫЙ ПАТРИОТ
ПЕРВЫЙ ОТЕЦ-ПРЕЗИДЕНТ
РЕСПУБЛИКА ПРИВЕТСТВУЕТ ТВОЮ СЛУЖБУ
ВЫСОЧАЙШЕЙ ЧЕСТЬЮ
побег запланирован на сегодня
было нацарапано невидимыми чернилами, которые соки ее сделали видимыми! Сегодня.
– Рррррррр! Ррррррав!
– Мне страшно, Мэри.
– Не волнуйся.
– Мы не можем остаться еще на чуть-чуть?
__________________________________________________________
__________________________________________________________
__________________________________________________________
– Видишь, какие красивые линии, Мэри?
– Слишком поздно для секса, Ф.
– Но я думал, что смогу быть здесь счастлив. Я думал, что обрету здесь пустоту, которой так неистово желал для своего ученика.
– Вот именно, Ф. Слишком просто.
– Я хочу остаться, Мэри.
– Боюсь, это невозможно, Ф.
– Но я уже на грани, Мэри. Я почти разбит, почти все потерял. Я почти обрел смирение!
– Избавься от него! Избавься от всего!
– На помощь! На поооммммммооооощщщщщь! Кто-нибудь!
– Твой крик не услышат, Ф. Пошли.
– НА ПООООООООММММММММОООООООЩЩЩЩЩЩЩЬ!
– Клик кликлик. Бзззззззззз. Бубубубу!
– Что это за странные звуки, Мэри?
– Помехи. Это радио, Ф.
– Радио! Ты ничего не говорила про радио.
– Тихо. Оно хочет нам что-то сказать.
(КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ НА РАДИОПРИЕМНИК, ПРИНИМАЮЩИЙ ФОРМУ ГАЗЕТЫ)
– Говорит радио. Добрый вечер. Радио легко влезает в эту книгу, чтобы передать вам запись исторического экстренного сообщения: ПРЕДВОДИТЕЛЬ ТЕРРОРИСТОВ НА СВОБОДЕ. Всего несколько минут назад неопознанный Предводитель Террористов бежал из Больницы для Опасных Маньяков. Опасаются, что его присутствие в городе вызовет новые вплески революционного экстремизма. Ему помогла бежать сообщница, внедрившаяся в состав больничного персонала. Изуродованная штатной полицейской собакой во время отвлекающего маневра, в настоящее время она находится на операции, но состояние ее безнадежно. Есть мнение, что скрывшийся преступник попытается связаться с опорными пунктами террористов в лесах под Монреалем.
– Это происходит, Мэри?
– Да, Ф.
– Рррррррр! Чавк! Рраррарра! Ам!
– Мэри!
– Беги, Ф. Беги, беги!
– Оуау! Оооооооооууууууууууу! Рррррррррр! Рррррррррыв!
(ИСТЕКАЮЩИЕ СЛЮНОЙ ЧЕЛЮСТИ ПОЛИЦЕЙСКОЙ СОБАКИ ВГРЫЗАЮТСЯ В ПЛОТЬ МЭРИ ВУЛНД)
– Твое тело!
– Беги! Беги, Ф. Беги за всех нас, за всех А.!
(КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ НА РАДИОПРИЕМНИК, КОТОРЫЙ КРУТИТ КИНО ПРО САМОГО СЕБЯ)
– Говорит радио. Иик! Хи-хи! Говорит ра – ах-ха-ха – говорит ра – хи-хи – говорит радио. Ха-ха-ха-ха-ха-ха, ох-хо-хо-хо, ха-ха-ха-ха-ха-ха, щекотно, щекотно! (ЗВУКОВОЙ ЭФФЕКТ: ЭХОКАМЕРА). Говорит радио. Бросайте оружие! Это Радиоместь.
А это любовь твоя, Ф., заканчивает обещанное веселое письмо. Да благословит тебя Бог! О, дорогой, будь тем, чем хочу быть я.
Преданный тебе,
Signe Ф.
Книга третья
Блистательные недотепы
Эпилог от третьего лица
Весна приходит в Квебек с запада. Теплое Японское течение приносит новое время года на западное побережье Канады, а там его подхватывает Западный Ветер. Он летит сквозь прерии дыханием чинуков, пробуждая зерна и пещеры с медведями. Он пролетает над Онтарио, как мечта о законе, и прокрадывается в Квебек, в наши деревни, между нашими березами. Монреальские кафе, как клумба тюльпанов, распускаются из своих подвалов выставкой зонтиков и стульев. Монреальская весна – как вскрытие трупа. Каждому хочется видеть внутренности замороженного мамонта. Девушки отдирают себе рукава, и плоть сладка и бела, как дерево под зеленой корой. Сексуальный манифест поднимается с мостовых, как накачанная шина: «Зима снова не убила нас!» Весна приходит в Квебек из Японии, и, подобно предвоенному призу для Отличного Парня из коробки с крекерами, первый день ломается, ибо мы играем с ним слишком неосторожно. Весна приходит в Монреаль, как американский фильм о любви на Ривьере, и каждый должен переспать с иностранкой, и внезапно вспыхивают огни в домах, и лето, но нам все равно, поскольку весна на наш вкус и вправду несколько безвкусна, несколько изнеженна, точно меха в голливудских уборных. Весна – экзотический импорт, вроде гонконгских резиновых игрушек для любви, мы хотим ее только сегодня, а завтра, если нужно, проголосуем за пошлины. Весна проходит сквозь сердцевину нас, как шведская студентка, что посещает итальянский ресторан, чтобы посмотреть, что это такое – усатый любовник, и ее атакуют древними валентинками, из которых она выбирает одну случайную открытку. Весна приходит в Монреаль так ненадолго, что можно назвать день и ничего на него не планировать.
Именно такой день был в лесном заповеднике южнее города. На пороге странного жилища, шалаша на дереве, сплющенного и опасного, как секретный мальчишеский клуб, стоял старик. Он не знал, долго ли прожил там, и спрашивал себя, почему больше не пачкает лачугу экскрементами, – но спрашивал не слишком настойчиво. Он принюхивался к ароматному западному ветерку и разглядывал несколько сосновых иголок, почерневших на концах, будто зима была лесным пожаром. Юное благоухание воздуха не вызывало никаких ностальгических движений в его сердце под грязной свалявшейся бородой. Легчайшая дымка боли, как лимон, выжатый за далеким столом, заставила его скосить глаза: он поскреб свою память в поисках случая из прошлого, что символизировал бы перемену времени года, какого-нибудь медового месяца, прогулки, победы, которые возродила бы весна, но боль его ничего не обнаружила. В его памяти не было событий – она была одним событием, и пролетала слишком быстро, как содержимое плевательницы в школьных шуточках на перемене. И казалось, лишь мгновение назад было минус двадцать, и ветер рвался сквозь груженые снегом еловые ветви второго яруса, ветер тысячи машущих метелок поднимал крошечные снежные ураганы во тьме ветвей. Под ним были недвижные острова тающего снега, будто брюхо выброшенной на берег и изуродованной раздувшейся рыбины. Как всегда, был прекрасный день.
– Скоро потеплеет, – сказал он вслух. – Скоро я опять начну вонять, и толстые брюки, сейчас просто окоченелые, тоже, наверное, будут вонять. Неважно.
Банальные зимние проблемы его тоже не заботили. Конечно, не всегда было так. Годы (?) назад, когда бесплодный поиск или побег загнал его на ствол, он ненавидел холод. Холод скручивал его хижину, как автобусную остановку, и морозил его с явно личной и мелочной яростью. Холод избрал его, как пуля, надписанная именем паралитика. Ночь за ночью он кричал от боли под нажимом холода. Но в эту последнюю зиму холод на обычном своем пути лишь прошел сквозь него, и он просто замерз до смерти. Каждый сон выуживал из его слюны пронзительные вопли, мольбу к кому-то, кто мог бы его спасти. Каждое утро он вставал с грязных листьев и бумаг, служивших ему матрацем, с замерзшими соплями и слезами на бровях. В далеком прошлом звери бежали, когда он раздирал воздух своей мэкой, но тогда он кричал о чем-то. Теперь, когда он просто кричал, кролики и куницы не пугались. Он пришел к выводу, что они воспринимают этот крик, как его обычный лай. И когда бы эта тонкая дымка боли ни заставляла его морщиться, как в этот весенний день, он растягивал рот, терзая волосяные колтуны на лице, и на весь заповедник издавал свой вопль.
– Аааааааааррррррргхххххххх! О, алло!
Крик превратился в приветствие, ибо старик разглядел семилетнего мальчика, бегущего к его дереву, с великой осторожностью пробираясь через каждый сугроб. Совсем запыхавшееся дитя помахало рукой. Он был младшим сыном владельца местной гостиницы для туристов.
– Привет! Привет! Дядя!
Ребенок не приходился старику родственником. Он использовал это слово в чарующей комбинации уважения к древности и потирания пальцами при «ай-я-яй», ибо он знал, что старик бесстыден и наполовину не в себе.
– Привет, мой милый!
– Привет, Дядя. Как твое сотрясение?
– Забирайся! Я по тебе соскучился. Мы сегодня можем раздеться.
– Я не могу сегодня, Дядя.
– Пожалуйста.
– У меня сегодня нет времени. Расскажи мне историю, Дядя.
– Если у тебя нет времени забраться на дерево, у тебя нет времени и историю слушать. Сегодня тепло, можно раздеться.
– Ай, расскажи мне историю про индейцев, ты же так часто божишься, что когда-нибудь сделаешь из них книгу, хотя какое мне дело, получится у тебя или нет.
– Не жалей меня, мальчик.
– Заткнись, грязный придурок!
– Забирайся, ох, ну же. Низенькое же дерево. Я расскажу тебе историю.
– Рассказывай оттуда, нечего тут, я знаю, что твоим пальчикам не терпится, а мне-то что в лоб что по лбу, – я тут присяду.
– Садись здесь! Я расчищу место.
– Меня уже тошнит от тебя, Дядя. Трави уже.
– Осторожнее. Смотри, как садишься! Ты так погубишь свое тельце. Мускулы бедра должны быть задействованы. Держи маленькие ягодицы подальше от пяток, на приличном расстоянии, а то чрезмерно разовьются ягодичные мышцы.
– Меня спрашивали, говоришь ли ты гадости, когда на тебя в лесу натыкаются дети.
– Кто спрашивал?
– Никто. Ничего, если я пописаю?
– Я знал, что ты хороший мальчик. Осторожнее с рейтузами. Нарисуй свое имя.
– Историю, Дядя! И, может быть, потом я скажу «может быть».
– Хорошо. Слушай внимательно. Это замечательная история:
ИРОКЕЗСКИЙ
АНГЛИЙСКИЙ
ФРАНЦУЗСКИЙ
Ганигаоно
Могавк
Аньеры
Онайотекаоно
Онейда
Оннейут
Онундагаоно
Онондага
Оннонтаге
Гвеугвехоно
Каюга
Гойогуин
Нундаваоно
Сенека
Цоннонтуан