«Обвиняемый был ранее судим за убийство.
Обвиняемый был ранее судим за два {или более) преступления иного рода и в виде наказания провел под стражей более года – так называемое «правило трех ударов».
Обвиняемый был ранее судим за распространение наркотиков не менее двух раз.
Совершая тяжкое убийство, обвиняемый рисковал жизнью кого-либо еще, помимо непосредственных жертв.
Обвиняемый совершил преступление с заранее обдуманным умыслом.
Жертва была беззащитна в силу пожилого/юного возраста либо физических недостатков.
Обвиняемый совершил преступление с особой жестокостью либо извращенностью, используя пытки либо иные телесные истязания.
Убийство было совершено с целью избежания законного ареста».


Тэд внимательно следил, как я кратко выписываю на доску все, что зачитал.

– Значит, если мы найдем одно обстоятельство из столбика А и одно из столбика Б, нам придется приговорить его к смерти?

– Нет, – сказал я. – Потому что есть еще столбик В.

«Смягчающие обстоятельства», – написал я.

– Это причины, которыми сторона защиты пыталась оправдать действия подсудимого.


«Обвиняемый лишен способности осознать, что поступает неправильно либо незаконно.
Обвиняемый действовал по принуждению нестандартной природы и большой силы.
Обвиняемый должен понести наказание в качестве сообщника преступления, совершенного другим лицом.
Обвиняемый был молод, но не младше восемнадцати лет.
Обвиняемый не имел серьезного уголовного прошлого.
Обвиняемый совершил преступление в состоянии сильного умственного/эмоционального возбуждения.
Другой обвиняемый, виновный в равной степени, не будет приговорен к высшей мере наказания.
Жертва добровольно позволила обвиняемому совершить преступление, повлекшее за собой смерть.
Иные факторы из личной жизни обвиняемого, смягчающие меру пресечения».


Внизу я большими красными буквами написал: (А+Б) – В = приговор.

Мэрилин в расстройстве всплеснула руками.

– Мой сын с шестого класса решает математику сам!

– Ну, это легко, – сказал я. – Мы вынуждены признать» что Борн намеревался убить обеих жертв, когда взялся за оружие. Это столбик А. Затем мы должны выбрать подходящие отягчающие обстоятельства из столбика Б. Например, юный возраст жертвы – это применимо к Элизабет, верно?

Все согласно закивали.

– Когда у нас будут А и Б, мы примем во внимание его приемных родителей, умственные недуги и прочее. Простая арифметика. Если А+Б окажется больше, чем В, изложенное адвокатом, мы приговорим его к смерти. Если же эта сумма окажется меньше, его не казнят. – Я обвел уравнение в кружок. – Надо просто посчитать.

Если подойти к этому решению с такой стороны, мы сами остаемся как бы непричастными. Подставляешь переменные и смотришь, какой выходит ответ. Если подойти к этому решению с такой стороны, принять его гораздо легче.

13 часов 12 минут

– Конечно, Борн спланировал все заранее, – сказал Джек. – Он специально устроился к ним на работу, чтобы быть поближе к девочке. Он целенаправленно выбрал эту семью и проник в их дом.

– В тот день он закончил работу и ушел домой, – сказал Джим. – Зачем было возвращаться?

– За инструментами, – предположила Морин. – Он забыл свои инструменты, которыми очень дорожил. Помните, что говорил психоаналитик? Борн воровал их в гаражах и не понимал, что в этом дурного, ведь ему они были нужны, а хозяева бросали их пылиться на полках.

– Возможно, он умышленно оставил их в доме, – »развил предположение Тэд. – Если они ему настолько дороги, почему он не забрал их с собой?

Консенсус был, судя по всему, достигнут.

– Значит, мы единодушны в том, что преступление было спланировано заранее? – спросил Тэд. – Давайте для верности проголосуем.

Половина присутствующих, включая меня самого, подняли руки. Вторая половина последовала нашему примеру после небольшого промедления. Последней была Морин, но, едва увидев это, я тут же обвел нужный фактор на доске.

– Уже два из колонки Б, – заметил Тэд.

– Кстати говоря… Где наш обед? – спросил Джек. – Обычно в это время нас кормят.

Неужели ему и впрямь хотелось есть? Интересно, что люди заказывают в столовой, когда решают, жить другому человеку или умереть?

Мэрилин тяжело вздохнула.

– Мне кажется, нам следует обсудить тот факт, что девочку нашли без нижнего белья.

– А мне кажется, мы не имеем права, – сказала Морин. – Помните, как мы обсуждали вердикт и спросили у судьи, обнаружены ли на Элизабет следы растления? Он ответил, что мы не можем использовать это для принятия решения, поскольку обвинения в растлении Борну не предъявлено. Если мы не могли обсуждать это тогда, разве можно обсуждать это сейчас?

– Теперь все иначе, – возразила Вай. – Он уже признан виновным.

– Этот человек собирался изнасиловать девочку, – сказала Мэрилин. – На мой взгляд, это подпадает под «особую жестокость или извращенность».

– Но у нас нет никаких улик, подтверждающих это, – сказал Марк.

Мэрилин изумленно вскинула бровь.

– Как это так?! Девочку нашли без трусов. Семилетние дети не бегают по дому без нижнего белья. К тому же ее трусики нашли у Борна в кармане… Как по-вашему, что он замышлял?

– Какая разница? Мы уже пришли к согласию в том, что Элизабет была ребенком на момент совершения убийства. Хватит уже столбика Б. – Морин нахмурила лоб. – Что-то я сама запуталась…

Элисон, жена врача, во время предварительных совещаний в основном молчавшая, взглянула на Морин.

– Когда я чувствую, что запуталась, я вспоминаю полицейского, который выступал свидетелем. Того, который слышал крики девочки, поднимаясь по лестнице. «Не стреляй!» – умоляла она. Она молила о пощаде. – Элисон тяжело вздохнула. – Стоит вспомнить это, и все становится ясно, не правда ли?

Все замолчали. Тэд попросил поднять руки тех, кто считал нужным казнить Шэя Борна.

– Нет» – возразил я. – У нас осталась еще последняя часть уравнения. – Я указал на столбик В. – Мы обязаны учесть выступления защиты.

– В данный момент я хочу учесть одно: где мой обед? – сказал Джек.

Восемь проголосовало «за», четверо – «против». Я оказался в меньшинстве.

15 часов 6 минут

Я обвел взглядом присутствующих. На этот раз руки подняли девять человек. Против проголосовали только Морин, Вай и я.

– Что еще удерживает вас от принятия решения? – поинтересовался Тэд.

– Его возраст, – сказала Вай. – Моему сыну двадцать четыре года. И я не могу отделаться от мысли, что он не всегда поступает правильно. Он еще не вполне взрослый человек.

Джек взглянул на меня.

– Вам столько же лет, сколько Борну. Какие у вас планы на ближайшее будущее?

Я почувствовал, как лицо залилось краской.

– Я, ну… Наверное, поступлю в аспирантуру… Еще не знаю точно…

– Но вы ведь никого не убивали, правильно я понимаю?

Джек встал с места.

– Предлагаю сделать перерыв.

Мы все охотно воспользовались шансом побыть наедине с собой. Я бросил маркер на стол и отошел к окну. На лавочках обедали работники суда. В корявых пальцах деревьев висели клочья облаков. У обочины стояли фургоны телевизионщиков со спутниками на крышах: они ждали нашего последнего слова.

Джим присел рядом со мной. Он читал Библию, казавшуюся естественным продолжением его тела.

– Вы набожны? – спросил он.

– Ну, когда-то ходил в приходскую школу. – Я взглянул ему в глаза. – Кажется, в этой книжке написано что-то насчет правой щеки?

Джим, поджав губы, зачитал вслух:

– «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».[3] Баш одно яблоко сгнило, его нужно сорвать, чтобы не погибло все дерево. – Он протянул мне Библию. – Сами посмотрите.

Я перечитал отрывок и закрыл книгу. Я, конечно, разбирался в богословии куда хуже, чем Джим, но мне казалось, что Иисус сам отказался от этих слов после того, как его приговорили к смерти. Если честно, мне казалось, что если бы Иисус был членом суда присяжных, принять решение ему было бы так же тяжело, как мне.

16 часов 2 минуты

Тэд попросил меня написать на доске «Да» и «Нет», после чего стая поочередно спрашивать нас, а я записывал имена в нужную колонку.


Джим?
Да.
Элисон?
Да.
Мэрилин?
Да.
Вай?
Нет.


Я, поколебавшись, вписал свое имя под Вай.

– Вы дали согласие проголосовать за смертную казнь, если возникнет необходимость, – напомнил Марк. – Нас всех спрашивали, сумеем ли мы сделать это, прежде чем назначали присяжными.

– Я знаю. – Я действительно дал согласие проголосовать за смертную казнь, если того потребует совершенное преступление. Вот только я и не догадывался, как трудно будет это сделать.

Вай опустила лицо в сложенные ладони.

– Когда мой сын бил своего младшего брата, я не шлепала е со словами «Не бей его». Это было бы лицемерием. И я не хочу быть лицемеркой сейчас.

– Вай, – тихо вымолвила Мэрилин, – а если бы убили твою семилетнюю дочь? – Она потянулась к кипе протоколов, стенограмм и прочих бумаг, имеющих отношение к делу, выудила фотографию Элизабет Нилон, которую, произнося заключительную речь, показывал нам прокурор, и, разгладив глянцевую поверхность, положила ее перед Вай.

Через минуту Вай резко встала и выхватила у меня маркер. Она стерла свое имя в колонке несогласных и написала его под «Мэрилин», присоединившись к десятерым присяжным, что проголосовали «за».

– Майкл, – сказал Тэд.

Я сглотнул.

– Что еще вы хотите услышать или увидеть? Мы могли бы вам помочь. – Он полез в коробку с пулями, окровавленной одеждой и заключениями судмедэкспертов. Фотографии, сделанные на месте преступления, посыпались из его рук, как разноцветные ленты из рукавов фокусника. На некоторых снимках было столько крови, что жертву почти не было видно под этим страшным покровом. – Майкл, – увещевал меня Тэд. – Это же простая арифметика.

Я отвернулся к доске, не в силах выносить жар их взглядов. Рядом со списком имен, где мое стояло поодаль от остальных, было выведено уравнение, составленное мною, когда мы впервые вошли в этот зал: (А+Б) – В = приговор. За что я любил математику, так это за надежность. В ней всегда предусмотрен правильный ответ, пускай даже вымышленный.

Однако в этом уравнении законы математики не действовали. Потому что А+Б – сумма факторов, приведших к гибели Курта и Элизабет Нилон, – всегда будет больше В. Этих людей уже не вернуть к жизни, и самая слезливая история в мире не сумеет оспорить истину.

Между «да» и «нет» пролегает целая жизнь. Именно в этом заключается разница между той дорогой, по которой ты идешь, и той, на которую ты не свернул. Именно тут зияет зазор между тем, кем ты хотел стать, и тем, кем ты являешься. Именно это пространство ты в будущем заполнишь ложью, причем обманывать будешь только самого себя.

Я стер свое имя с доски. Затем взял ручку и написал его заново, став двенадцатым и последним присяжным, приговорившим Шэя Борна к смертной казни.

Одиннадцать лет спустя

1

Если бы Бога не было, его следовало бы изобрести. Вольтер. За и против (Послание к Урании)
Люсиус

Понятия не имею, где держали Шэя Борна, пока он не оказался у нас Я знал только, что он сидит здесь, в тюрьме штата в Конкорде. Я до сих пор помню, как смотрел новости в тот день, когда объявляли приговор, и внимательно изучал внешний мир, к тому времени уже изрядно померкший в памяти: неотесанный камень на облицовке тюрьмы, золотой купол ратуши, да и просто формы дверей, сделанных не из металла или проволочной сетки. Тогда об этом деле гудела вся зона: куда, спрашивается, сажать заключенного, приговоренного к смерти, если в твоем штате уже сто лет никого к смерти не приговаривали?

Хотя ходили слухи, что в тюрьме есть пара камер для смертников – неподалеку от моей скромной обители в секторе строгого режима, на ярусе I. Крэш Витал, который готов был высказаться на любую тему, пускай его никто и не слушал, рассказывал нам, что в этих камерах вместо матрасов постелены тонкие пластиковые плиты. Интересно, думал я, а куда они дели лишние матрасы, когда к ним перевели Шэя? Одно могу сказать наверняка: мы этих матрасов не видали.

Смена камер – привычное дело в тюрьме. Они не хотят, чтобы ты к чему-то привязывался. За пятнадцать лет, которые я здесь провел, меня переселяли восемь раз. Камеры, конечно, все одинаковые, разница только в том, с кем сидишь. Поэтому перевод Шэя на ярус I вызвал такой оживленный интерес.

Это, в общем-то, случалось нечасто. Мы, шестеро заключенный на ярусе I, радикально отличались друг от друга; чтобы один человек смог пробудить любопытство во всех нас – это, можно сказать, чудо. В первой камере проживал Джоуи Кунц, педофил, находящийся в самом низу тюремной иерархии. Во второй – Кэллоуэй Рис, официальный член Арийского братства. В камере номер три нашел пристанище я, Люсиус Фресне. Четвертая и пятая пустовали, так что мы знали: новенького посадят в одну из них. Оставалось только выяснить, ближе к кому: ко мне или к ребятам из последних трех камер – Техасу Риделлу, Поджи Симмонсу или Крэшу, самопровозглашенному лидеру яруса.

Когда шестеро надзирателей в шлемах, бронежилетах и забралах вели Шэя Борна по коридору, мы все как один прильнули к окошкам. Эскорт миновал душевую, Джоуи и Кэллоуэя и остановился прямо передо мной, чтобы я мог толком рассмотреть новобранца. Тот оказался парнем невысоким и тощим, с короткими каштановыми волосами и глазами как Карибское море. Это я знал точно, потому что последние каникулы мы с Адамом провели на берегу этого моря. Мне бы не хотелось, чтобы у меня были такие глаза. Не хотелось бы смотреть каждый день в зеркало и вспоминать то место, где ты уже никогда не окажешься.

Тогда Шэй Борн взглянул на меня.

Сейчас, пожалуй, самое время поведать вам, как я выгляжу. Лицо у меня такое, что охранники никогда не смотрят мне в глаза. Да я и сам порой предпочитаю прятаться в глубине камеры. Алые и фиолетовые язвы покрыты чешуйками. Ими усеяно все мое лицо от лба до подбородка.

Чаще всего люди содрогаются. Даже самые вежливые, вроде того восьмидесятилетнего миссионера, который раз в месяц приносит нам брошюрки, – даже он отводит глаза, как будто я выгляжу еще хуже, чем ему помнилось. Но Шэй выдержал мой взгляд и кивнул, как будто я ничем не отличался от всех прочих.

Я услышал, как дверь в соседней камере задвинулась. Звякнул металл: это Шэй просунул руки в окошко, чтобы ему сняли наручники. Как только надзиратели ушли, Крэш завопил:

– Эй, Смертник!

В камере Шэя Борна царило молчание.

– Отвечай, когда с тобой разговаривает Крэш.

– Отцепись от него, – вздохнул я. – Пусть бедняга хоть пять минут подумает и поймет, какой ты придурок.

– Ох, Смертник, будь осторожнее, – сказал Кэллоуэй. – Люсиус к тебе подлизывается, а его последний любовничек уже давно кормит червей.

Судя по звукам, Шэй включил телевизор и подсоединил наушники, которые полагаются нам всем во избежание звуковых войн. Я немного удивился, что смертник смог купить в тюремном магазине телевизор, как и мы все. Это были специальные телевизоры с тринадцатидюймовыми экранами, которые «Зенит» на заказ изготовлял для тюрем штата. Катоды и прочие потроха были прикрыты прозрачным пластиковым корпусом, чтобы охранники могли увидеть недостачу деталей, если бы ты захотел смастерить какое-нибудь оружие.

Пока Кэллоуэй и Крэш, как обычно, сообща меня дразнили, я вытащил свои наушники и включил телевизор. На часах было уже пять, а я старался не пропускать шоу Опры Уинфри. Но когда я попробовал переключить канал, ничего не изменилось. Экран мигнул, как будто переходил на двадцать второй канал, но двадцать второй канал выглядел точно так же, как и третий, и пятый, и «Си-Эн-Эн», и «Фуд Нетворк».

– Эй! – Крэй забарабанил в дверь. – Эй, начальник, кабель-то не пашет! Знаешь, у нас тоже есть права…

Иногда наушники не спасают.

Я выставил максимальный звук и стал смотреть региональные новости. Там рассказывали о благотворительном вечере, на котором должны собрать средства для детской больницы, расположенной неподалеку, возле Дартмутского колледжа. Клоуны, воздушные шарики и даже двое игроков «Ред Сокс», раздающие автографы. Камера навела фокус на девочку с золотыми, как у феи, волосиками и синими мешками под глазами; таких детей всегда показывают, когда уламывают вас полезть в мошну. «Клэр Нилон, – сказал репортер за кадром, – ждет новое сердце».

Ну-ну, подумал я. У всех свои проблемы. Я снял наушники. Если я не могу слушать Опру, я вообще ничего не хочу слушать.

Именно поэтому я смог услышать первое слово, произнесенное Шэем Борном на ярусе I.

«Да», – сказал он, и в тот же миг, словно по волшебству, кабельное телевидение заработало вновь.

Вы, вероятно, уже обратили внимание, что я на голову выше всех этих кретинов на ярусе I. Все потому, что мне здесь не место. Я совершил преступление во имя страсти, однако у нас с судьей возникло разногласие: он предпочел сосредоточиться на «преступлении», а я – на «страсти». Но позвольте задать вам один вопрос: как бы на моем месте поступили вы, если бы любовь вашей жизни нашла себе новую любовь своей жизни – моложе, стройнее, красивее?

Забавно, конечно, что никакой приговор, вынесенный судом за умышленное убийство, не мог сравниться с муками, что ожидали меня в заключении. Последний раз я сдавал анализ на хелперные лимфоциты полгода назад, и тогда выяснилось, что на кубический миллиметр крови у меня приходится всего семьдесят пять клеток. У человека без ВИЧ Т-лимфоцитов было бы около тысячи, но вирус становится частью белых кровяных телец. И когда белые кровяные тельца производятся для борьбы с инфекцией, вирус тоже разрастается. Чем слабее становится моя иммунная система, тем больше у меня вероятность заболеть или подхватить условно-патогенную инфекцию вроде пневмоцистной пневмонии, токсоплазмоза или цитомегаловируса. Врачи говорят, что я умру не от СПИДа, а от воспаления легких, туберкулеза или бактериальной инфекции в мозге. Впрочем, если хотите знать мое мнение, это лишь вопрос семантики. Умру так умру.

Живопись была моим призванием, а сейчас стала единственным хобби, хотя найти материалы в подобном месте весьма нелегко. Раньше я отдавал предпочтение масляным краскам «Уинзор энд Ньютон» и колонковым кистям, собственноручно натягивал и грунтовал парусиновые холсты теперь же приходилось пользоваться чем попало. Я просил племянников рисовать карандашом на стопках карточек, а потом стирал эти рисунки и использовал бумагу заново. Я прятал в тайнике любую пищу, содержащую пигмент. Сегодня я работал над портретом Адама – рисовал, разумеется, по памяти, потому что у меня больше ничего не осталось, Я смешал в крышечке из-под сока красные чернила, добытые из фруктовой конфеты, с капелькой зубной пасты. Во второй крышечке я растворил в воде немного кофе. Смешав два раствора, я получил точный оттенок его кожи – глянцевитый, темный цвет патоки.

Я уже набросал его черты в эскизе – широкий лоб, волевой подбородок, крючковатый нос. Черенком ложки я соскреб агатовые хлопья с фотографии шахты в «Нэшнл Джиогрэфик», которые затем смешал с каплей шампуня, таким образом приготовив своеобразную мучнистую краску. На импровизированный холст я наносил ее огрызком карандаша.

Господи, до чего же он красив!

Было уже три часа ночи, но, если честно, сплю я мало. Стоит заснуть, как меня тут же пробуждает зов природы: ем-то я сейчас мало, но пища проносится сквозь меня со скоростью молнии. Меня постоянно тошнит, а голова не прекращает болеть. Из-за стоматита мне очень больно глотать. Потому бессонница содействует моему творчеству.

Сегодня я вспотел насквозь. Проснувшись, я с трудом отодрал липкие простыни, стряхнул струпья, и на этот матрас ложиться мне больше не хотелось. Вместо того я вытащил свою картину и продолжил воссоздавать облик Адама, хотя меня отвлекали другие его портреты, развешанные по стене. Адам в той позе, в которой он впервые потряс меня, позируя для моих студентов; лицо Адама, когда он просыпается утром; Адам удивленно оборачивается, как в тот момент, когда я его застрелил.

– Я должен это сделать, – сказал Шэй Борн. – И никак иначе.

Прибыв сегодня днем на наш ярус, он сохранял абсолютное молчание. Интересно, с кем это он беседует в столь поздний час? Поблизости никого не было. Возможно, ему приснился дурной сон?

– Борн? – прошептал я. – Ты в порядке?

– Кто… кто это?

Говорить ему было нелегко. Он даже не заикался – скорее, каждый слог походил на булыжник, который ему необходимо сдвигать вручную.

– Меня зовут Люсиус. Люсиус ДюФресне, – сказал я. – Ты с кем-то разговариваешь?

Он замешкался.

– Ну, я, кажется, разговариваю с тобой.

– Не можешь уснуть?

– Могу, – ответил Шэй. – Но не хочу.

– Тогда тебе, считай, повезло.

Я хотел пошутить, но он, видимо, не понял.

– Тебе повезло не больше, чем мне, а мне – не меньше, чем тебе.

Ну, в чем-то он, надо признать, прав. Мой приговор, конечно, был мягче, чем у Шэя Борна, но я точно так же умру в стенах этой тюрьмы – и довольно-таки скоро.

– Люсиус – сказал он, – а что ты делаешь?

– Рисую.

Последовала пауза.

– Свою камеру?

– Нет. Портрет.

– Зачем?

– Я художник.

– Однажды учитель рисования сказал, что у меня «классические губы». Я до сих пор не знаю, как это.

– Это отсылка к древним грекам и римлянам, – пояснил я. – А также к современному искусству, которое обязано…

– Люсиус, а ты сегодня смотрел телевизор?… Ну, «Ред Сокс»…

Все арестанты на нашем ярусе болели за какую-нибудь команду, и я не был исключением. Мы скрупулезно следили за их перемещениями в турнирной таблице и спорили, справедливо ли суперарбитры назначали штрафные, как будто они были судами низшей инстанции, а мы – Верховным судом. Иногда наши команды – и мы вместе с ними – испытывали разочарование, но бывало ведь и так, что мы делили триумф на первенстве США. Но сезон еще не открылся, и по телевизору сегодня игр не показывали.

– Там за столом сидел Шиллинг… – добавил Шэй, с трудом подбирая нужные слова. – И еще была маленькая девочка…

– А, ты про ту благотворительную акцию, которая проходила в больнице?

. – Эта девочка… Я отдам ей свое сердце.

Прежде чем я успел ответить, за стеной раздался громкий шлепок – такой звук издает человеческое тело, рухнувшее на бетонный пол.

– Шэй?! – крикнул я. – Шэй?!

Я прижался лицом к плексигласовой перегородке. Шэя я не видел, зато слышал ритмичные удары о дверь камеры.

– Эй! – завопил я что было мочи. – На помощь!

Все стали просыпаться, сперва чихвостя меня за поднятый шум, но тут же замирая в восхищении. На ярус I примчались, застегивая на ходу жилеты, двое офицеров. Один из них, Каппалетти, был из тех охранников, которые устраиваются в тюрьму только затем, чтобы можно было безнаказанно унижать людей. Второй, Смит, со мной всегда соблюдал профессиональную вежливость. Каппалетти остановился перед моей камерой:

– ДюФресне, если ты поднял ложную тревогу…

Но Смит уже опустился на колени у входа в камеру Шэя.

– У Борна, кажется, приступ. – Он потянулся за пультом, и двери послушно разъехались.

– Дышит? – спросит кто-то.

– Переворачивай его на счет «три»…

Вскоре прибыли медики, и Шэя увезли на «каталке» у меня на глазах. «Каталкой» мы называли специальные носилки, к которым пристегивают ремнями через плечи, живот и ноги; это приспособление использовали для транспортировки заключенных вроде Крэша – то есть тех, что буйствовали даже в кандалах и опоясанные цепью, – и тех, которые не могли дойти до лазарета сами. Я всегда думал, что с яруса I меня вывезут на такой «каталке», но теперь понял, насколько она похожа на стол, к которому Шэя однажды привяжут для введения смертельной инъекции.

Налицо Шэя нахлобучили кислородную маску, запотевавшую с каждым вдохом. Глаза его – белые, невидящие – закатились глубоко в глазницы.

– Делайте что хотите, но он должен выжить! – скомандовал Смит. Так я узнал, что наш штат готов спасти человеку жизнь, лишь бы убить его потом своими руками.

Майкл

Мне многое нравится в церкви.

Например, то чувство, которое я испытал, когда молитва на двести голосов взмыла к потолочным балкам во время воскресной мессы. Или дрожь в руках, с которой я по-прежнему предлагаю прихожанам вкусить от тела Христова. Я с радостью вспоминаю сконфуженное лицо одного неблагополучного подростка, когда тот узнал, что я – священник! – своими руками отремонтировал мотоцикл 69-го года, при виде которого у мальчишки рот наполнялся слюной. Ведь в этот момент он понял, что можно быть крутым и католиком одновременно.

Хотя я явно стоял на низшей ступени духовенства в церкви Святой Катрины, мы все же были одним из четырех приходов на весь Конкорд, что в штате Нью-Хэмпшир. Часов в сутках нам никогда не хватало. Мы с отцом Уолтером нередко отправляли службу и выслушивали исповеди по очереди; иногда нас также просили провести урок в приходских школах соседних городков. Всегда находились одинокие, больные и несчастные прихожане, нуждавшиеся в нашей поддержке. Всегда находились молитвы, которые нужно было прочесть по четкам. Но я был счастлив выполнять даже простейшие обязанности: подметать в вестибюле, например, или мыть сосуды после причастия в пресбитерии,[4] чтобы ни одна капля Священной Крови не угодила в канализацию города Конкорд.

У меня в церкви не было своего кабинета. У отца Уолтера – был, но, с другой стороны, он служил в приходе так давно, что казался уже неотъемлемой деталью интерьера наряду со скамьями розового дерева и плисовыми занавесками у алтаря. Хотя отец Уолтер уверял, что непременно очистит для меня одну из кладовых, после обеда он любил вздремнуть, а кто я такой, чтобы будить семидесятилетнего мужчину и надоедать своими просьбами? Вскоре я перестал задавать этот вопрос и сам поставил небольшой стол в чулане, где хранились метлы и совки. Сегодня я должен был писать увещание (не более семи минут, иначе пожилые прихожане могут задремать), но мысли мои были заняты одной юной прихожанкой. Ханна Смит была первым ребенком, которого я окрестил в Святой Катрине. И вот, всего лишь год спустя, малышку стали постоянно класть в больницу. Горло ее ни с того ни с сего сжималось, и безумные родители тут же волокли ее на интубацию. В больнице круг замыкался. Я предложил произнести короткую молитву, в которой попросил бы Господа направлять врачей, лечащих Ханну, и текст был уже почти готов, когда к моему столу подошла миниатюрная седая старушка.

– Отец Майкл?

– Здравствуйте, Мэри Лу. Как поживаете?

– Мне бы хотелось поговорить с вами.

Когда Мэри Лу Хакенс хочет поговорить, лучше запастись терпением. Мы с отцом Уолтером заключили неписаную договоренность спасать друг друга от ее безудержной похвальбы после службы.

– Чем я могу быть вам полезен?

– Если честно, я немного смущаюсь, – призналась она. – Но не могли бы вы благословить мой бюст?

Я улыбнулся. Прихожане часто просили нас благословить их религиозные сувениры.

– Разумеется. Он при вас? Она как-то странно на меня покосилась.

– Конечно.

– Вот и отлично. Показывайте.

Она скрестила руки на груди.

– Мне кажется, что в этом нет никакой необходимости!

Я почувствовал, как кровь волной приливает к щекам, когда догадался, что именно она просит благословить.

– Извините… – пробормотал я. – Я неправильно вас понял… В глазах ее заблестели слезы.

– Мне завтра будут удалять опухоль, отец, и я ужасно боюсь. Я встал и, обняв женщину одной рукой, провел ее к ближайшей скамье. Усадил и дал бумажную салфетку.

– Простите меня, – сказала она. – Я не знаю, к кому еще обратиться. Если я скажу своему мужу, что напугана, он тоже испугается.

– Вы же знаете, к кому всегда можно обратиться, – ласково сказал я. – И вы знаете, что Он всегда вас выслушает. – Я коснулся ее макушки. – Господь наш вечный и всемогущий, Спаситель всех верующих, услышь нас от имени рабы Твоей Мэри Лу. Мы молим Тебя о милосердии Твоем, дабы, обретя здоровье в теле своем, она могла воздать хвалу Тебе в храме Твоем. Взываем к тебе посредством Господа нашего Иисуса Христа, аминь.

– Аминь, – прошептала Мэри Лу.

И за это я тоже люблю церковь: пребывая в ее лоне, никогда не знаешь, чего ожидать.

Люсиус

Когда Шэй Борн, проведя три дня в лазарете, вернулся на ярус I, он был человеком, который понял свою миссию в жизни. Каждое утро, когда офицеры спрашивали, чего мы хотим (кто-то хотел помыться, кто-то – погулять во дворе), Шэй неизменно просил о встрече с Койном, начальником этой тюрьмы. «Напиши заявление», – всякий раз отвечали ему, но он почему-то отказывался переваривать эту информацию. Когда он оказывался в зарешеченной конуре, служившей нам спортплощадкой, то сразу же забивался в дальний угол и, глядя на административный корпус, что было мочи вопил свою просьбу. Когда ему приносили обед, он спрашивал, согласился ли начальник тюрьмы побеседовать с ним.

– Знаешь, почему его перевели к нам? – спросил однажды Кэллоуэй, пока Шэй в душевой требовал аудиенции. – Потому что на том ярусе, где его раньше держали, все уже оглохли.

– Он же дебил, – ответил Крэш. – Он за себя не отвечает. Как наш любитель детишек. Правда, Джоуи?

– Он не умственно отсталый, – возразил я. – У него IQ, наверное, в два раза выше, чем у тебя.

– Да заткнись ты, педрила! – рявкнул Кэллоуэй. – Заткнитесь все!

Решимость в его голосе и впрямь заставила нас примолкнуть. Кэллоуэй опустился на колени у двери камеры и принялся шевелить в щели леской, выдернутой из одеяла и привязанной к свернутому в трубку журналу. Он дотянулся до центра помоста, подвергая себя серьезному риску: надзиратели должны были вернуться с минуты на минуту. Поначалу никто не понял, что он делает, ведь обычно мы таким образом передавали вещи друг другу – от книжки в мягком переплете до шоколадного батончика. Но тут мы заметили на полу небольшой яркий овал. Одному богу известно, зачем птице вить гнездо в таком жутком месте, но пару месяцев назад какая-то дурочка так и поступила, влетев к нам со спортплощадки. Одно яйцо выпало и треснуло. и теперь в коридоре лежал на боку недоразвитый птенчик малиновки. Его тощая морщинистая грудка поднималась и опускалась, как поршень.

Кэллоуэй медленно, дюйм за дюймом, подтаскивал яйцо.

– Не выживет, – сказал Крэш. – Мамаше он теперь не нужен.

– А мне нужен! – огрызнулся Кэллоуэй.

– Положи его в теплое место, – предложил я. – Оберни в полотенце, например.

– Или в футболку, – добавил Джоуи.

– Я в советах извращенцев не нуждаюсь! – рявкнул Кэллоуэй, но, подумав пару секунд, спросил: – Как вы думаете, может, действительно завернуть его в футболку?

Шэй продолжал кричать, но мы сосредоточились на репортаже из камеры Кэллоуэя: малиновку завернули в футболку, малиновку уложили в левую кроссовку, малиновка порозовела, малиновка приоткрыла левый глазик на полсекунды.

Мы все уже забыли, каково это – дорожить чем-то настолько, Что утрата станет невыносимой. Первый год я представлял, что луна – это мое домашнее животное, которое раз в месяц навещает лично меня. А этим летом Крэш мазал вареньем вентиляционную решетку, надеясь развести колонию пчел, – впрочем, к животноводству эта затея имела куда меньшее отношение, чем к его нелепому желанию выдрессировать насекомых и заставить их жалить Джоуи во сне.

– Ковбои скачут. Прячьтесь, индейцы, – сказал Крэш.

Это был наш условный код, означающий приближение охраны. В следующий миг двери разъехались. Охранники стояли возле душевой, ожидая, пока Шэй просунет руки в наручники и его можно будет довести до камеры, хотя путь этот составлял не более двадцати футов.

– Они не знают, что это, – сказал Смит. – Обследование показало, что это точно не астма и не проблемы с легкими. Возможно, аллергия, но сейчас у нее в комнате вообще ничего не осталось. Понимаешь, Рик? Комната стоит пустая, как тюремная камера.

Иногда охранники переговаривались при нас, но никогда не обращались к заключенным напрямую, никогда не рассказывали нам о своей жизни. И это, в общем-то, к лучшему. Нам совершенно необязательно было знать, что у парня, который проводит нам досмотр с полным раздеванием, есть сын, забивший в четверг решающий гол на футбольном поле. Лучше уж напрочь забыть, что это тоже люди.

– Они сказали, – продолжал Смит, – что ее сердце уже не сможет переносить такой стресс. И мое, если честно, тоже. Ты даже не представляешь, как тяжело смотреть на собственного ребенка обвязанного всякими проводами и обложенного мешочками.

Второй охранник, Уитакер, был рьяным католиком и любил подкладывать на мой обеденный поднос рукописные библейские цитаты, в которых осуждался гомосексуализм.

– В воскресенье отец Уолтер помолился за Ханну. Он сказал, что с удовольствием сопроводит тебя в больницу.

– Мне неинтересно мнение священника, – пробормотал Смит. – Что же это за бог, который так поступает с невинным младенцем?

Шэй просунул запястья в окошко душевой, чтобы в следующий миг на них сомкнулись наручники. После этого дверь открыли.

– Начальник тюрьмы согласился со мной поговорить?

– Ага, – ответил Смит, ведя Шэя к камере. – Пригласил тебя чайку попить.

– Мне понадобится всего пять минут…

– Не у тебя одного тут проблемы! – гаркнул Смит. – Пиши заявление.

– Я не могу! – воскликнул Шэй.

Я прокашлялся.

– Офицер, а можно и мне один бланк, пожалуйста?

Заперев Шэя, Смит вытащил бланк из кармана и просунул его в окошко моей камеры.

Как только офицеры покинули наш ярус, послышался тихий, робкий писк.

– Шэй? – окликнул я. – А почему ты не можешь заполнить этот бланк?

– У меня со словами беда.

– Уверен, начальник тюрьмы не обратит внимания на грамматические ошибки.

– Нет, не в том дело. Когда я начинаю писать слова, буквы путаются.

– Тогда скажи мне, и я напишу текст за тебя.

Последовала пауза.

– Ты и вправду сделаешь это для меня?

– Завязывайте уже с этой мелодрамой! – цыкнул Крэш. – Тошно слушать.

– Скажи начальнику тюрьмы, – начал диктовать Шэй, – что я хочу пожертвовать свое сердце после смерти. Хочу отдать его девочке, которой оно нужнее, чем мне.

Я приложил бланк к стене и, заполнив все поля карандашом, подписался фамилией Шэя. Привязал бумажку к своему отрезу лески и просунул ее в узкий проем под дверью его камеры.

– Отдай это офицеру, который будет делать обход завтра утром.

– Знаешь, Борн, – задумался Крэш, – не пойму я, что ты за человек. С одной стороны, ты говнюк, убивший маленького ребенка. За это ты заслуживаешь того, чтобы в следующей жизни родиться грибком на ногах Джоуи. С другой стороны, ты завалил копа, и я, например, благодарен, что в мире одной свиньей стало меньше. Как же прикажешь к тебе относиться? Ненавидеть тебя или уважать?

– Ни то, ни другое, – ответил Шэй. – И то, и другое.

– Знаешь, что я думаю? Убийство ребенка перекрывает все хорошее, что ты сделал. – Крэш встал, подошел к передней стенке камеры и начал колотить металлической кофейной кружкой по плексигласу. – Выкинуть его! Выкинуть! Выкинуть его!

Джоуи, не привыкший быть хоть на одну зарубку ниже кого-то на тотемном столбе иерархии, первым подхватил эту песню. Затем присоединились Техас и Поджи, которые слушались Крэша во всем.

Выкинуть его.

Выкинуть его.

Голос Уитакера захрипел в громкоговорителе.

– У тебя проблемы, Витал?

– У меня проблем никаких. Проблемы – у этого ублюдка-детоубийцы, вот у кого. Я вот что скажу, офицер. Выпустите меня на пять минут, и я освобожу добропорядочных налогоплательщиков Нью-Хэмпшира от лишней возни…

– Крэш, – мягко сказал Шэй, – угомонись.

В этот момент меня отвлек свистящий звук, доносившийся из крохотной раковины в моей камере. Как только я встал, чтобы выяснить, в чем дело, из крана хлынула струя. Это было весьма необычайное происшествие по двум причинам: во-первых, давление в трубах всегда было очень слабым и даже в душевой можно было рассчитывать лишь на тоненькую струйку; во-вторых, вода, брызнувшая через край металлической чаши, была темно-красного цвета.

– Б…! – вскрикнул Крэш. – Я весь промок!

– Ой, да это же кровь! – в ужасе пролепетал Поджи. – я этой дрянью умываться не буду.

– И в туалете то же самое, – добавил Техас.

Мы все знали, что трубы соединены. Это плохо тем, что если кто-то поблизости запустит в водопровод дерьмо, ты от этого дерьма не убережешься. Но есть в этом обстоятельстве и свои плюсы, к примеру, можно было передать записку по всему блоку, смыв ее в сток, и, прежде чем угодить в канализацию, она непременно промелькнет в унитазе соседа. Я заглянул в свой: там стояла багровая, как рубин, жидкость.

– Черт побери, – сказал Крэш. – Это же не кровь. Это вино. – Он принялся кудахтать как безумец. – Угощайтесь, дамы. За счет заведения.

Я не торопился принимать угощение. Я вообще не пил здесь водопроводной воды. Честно говоря, я подозревал, что лекарства, выдававшиеся мне по карточкам, были частью правительственного эксперимента, жертвами которого стали одинокие и никому не нужные заключенные. И мне вовсе не хотелось глотать воду, которую подавала в трубы эта администрация. Но тут я услышал, как Джоуи смеется, Кэллоуэй хлебает из-под крана, а Техас и Поджи распевают пьяные песни. Настроение на ярусе изменилось столь кардинально, что в колонке мигом захрипел Уитакер, сбитый с толку увиденным на мониторах.

– Что происходит? – спросил он. – Утечка воды?

– Можно и так сказать, – откликнулся Крэш. – А можно и иначе: нас всех страшно замучила жажда.

– Присоединяйся, – добавил Поджи. – Мы платим.

Все сочли эту шутку чрезвычайно остроумной, но, с другой стороны, каждый уже успел выхлебать по полгаллона этой непонятной жидкости. Я опустил палец в темную струю, все еще мощно бьющую в раковину. Возможно, дело в примесях железа или марганца, но вода действительно пахла чем-то сладким и липла к коже. Я наклонился и осторожно пригубил.

Мы с Адамом были, так сказать, тайными сомелье и нередко ездили в Калифорнию в туры по виноградникам. На прошлый день рождения Адам подарил мне каберне-совиньон урожая две тысячи первого года. Мы собирались выпить его в новогоднюю ночь. Через несколько недель я застал их вдвоем, переплетенных, как лианы, и увидел эту бутылку – сбитая неловким движением с тумбочки, она запачкала ковер, как кровь. Словно кровь уже пролилась, хотя ей только предстояло пролиться.

Когда сидишь в тюрьме так долго, как сижу здесь я, учишься получать кайф из самых неожиданных источников. Мне доводилось пить самогон на фруктовом соке, хлебе и конфетах; я нанюхивался дезодорантов в аэрозоле; случалось курить и банановую кожуру, обернутую в страницу Библии. Но это было другое. Это было самое настоящее вино.

Я рассмеялся, но вскоре из глаз моих потекли слезы. Я плакал об утраченном, о том, что подобно песку утекало сквозь пальцы. Скучать можно лишь по тем вещам, обладание которыми ты еще помнишь, а земные блага давно уже перестали быть частью моей повседневности. Я набрал полную кружку вина и осушил ее одним глотком. Я наполнял и наполнял ее, пил и пил, пока не смог забыть, что все хорошее в жизни рано или поздно кончается, – а уж эту-то науку я мог преподавать в университете, учитывая мое прошлое.

Но к тому моменту надзиратели уже сообразили, что водопроводчики допустили какую-то нелепую ошибку. Двое вне себя от гнева тут же примчались на наш ярус и остановились перед моей камерой.

– Ты! – скомандовал Уитакер. – В наручники!

Я послушно подверг себя привычной формальности и протянул запястья в окошко, чтобы их заковали в стальные браслеты. Таким образом Смит мог держать меня под контролем, пока Уитакер обыскивал камеру. Обернувшись через плечо, я наблюдал, как Уитакер сунул мизинец под струю и поднес его к кончику языка.

– Что это такое, Люсиус? – спросил он.

– Поначалу я думал, что это каберне, – ответил я. – Но теперь склоняюсь к мысли, что это всего лишь дешевое мерло.

– Воду подают из городского резервуара, – сказал Смит. – Заключенные не имеют возможности ничего в нее добавлять.

– Может, это чудо? – пропел Крэш. – Ты же на чудесах собаку съел, офицер Боголюб?

Дверь задвинулась, и руки освободились от оков. Уитакер замер на помосте перед камерами.

– Кто это сделал? – спросил он, но никто его не слушал. – Кто за это ответствен?

– Какая разница? – ответил Крэш.

– Советую добровольно признаться. В противном случае отключат воду на целую неделю, – пригрозил Уитакер.

Крэш только расхохотался.

– АОЗГС[5] нужен пример для подражания, Уит.

Когда надзиратели убрались, мы расхохотались. То, что раньше не вызвало бы и тени улыбки, сейчас казалось нам гомерически смешным. Я даже был не против слушать Крэша. Через некоторое время вино иссякло, но к тому моменту Поджи уже отключился, Техас и Джоуи дуэтом распевали ирландскую балладу «Мальчик Дэнни», а я стремительно лишался чувств. Последнее, что я помню, это что Шэй спрашивает у Кэллоуэя, как тот назовет птицу, а Кэллоуэй отвечает: «Бэтман-малиновка».[6] Потом Кэллоуэй предложил Шэю сразиться, кто больше вылакает, но Шэй отказался. Он, оказывается, вообще не пил.



После того как вода на ярусе I превратилась в вино, сантехники, ученые и тюремные администраторы два дня рекою текли в наши камеры. Очевидно, это произошло только на нашем блоке, да и то власть имущие поверили нам лишь потому, что во время переезда офицеры конфисковали все флаконы из-под шампуня, коробки из-под молока и даже пластиковые пакеты, которые мы находчиво использовали для хранения остатков вина, и анализы, взятые с труб, совпали с этим веществом. Хотя результаты нам официально не огласили, ходили слухи, что искомая жидкость была явно не проточной водой. Нас на целую неделю лишили права заниматься физкультурой и принимать душ, как будто в случившемся были виноваты мы сами. Прошло сорок три часа, прежде чем ко мне пустили Альму – тюремную медсестру, пахнувшую лимонной свежестью и чистым постельным бельем. Косы у нее на голове были закручены в такую прихотливую конструкцию, что, как мне казалось, спать она могла. только после вмешательства дипломированного архитектора. Обычно она навещала меня дважды в день – приносила целый поднос таблеток, яркой окраской и внушительными размерами напоминавших стрекоз. Помимо этого она наносила мазь на пораженные грибком стопы арестантов, проверяла зубы, сгнившие от метамфетамина, и производила все прочие процедуры, не требовавшие пребывания в лазарете. Признаюсь, я пару раз симулировал болезнь, лишь бы Альма померила мне температуру или кровяное давление. Она зачастую оказывалась единственным человеком, который прикасался ко мне за несколько недель.