Несколько часов спустя Бэнкс застрелился за своим столом на глазах у Тернстрема, и Лаури официально принял командование на себя. В душе Лаури благодарил Бэнкса за эти несколько часов. Его уже завалили рапортами, запросами, требованиями, проблемами. Он стоял, гордо выпрямив спину. Внимание Локомотивов — на него.
Первым делом он приказал мобилизовать жителей Клоана. Его раздражали эти жалкие бездельники, слонявшиеся по окрестностям передового лагеря. Некоторые из них уже начали попрошайничать. Лаури велел занять их строительством и другой низкоквалифицированной работой. Освободившихся солдат он мог бы направить в патрульные отряды или поручить им осаду госпиталя. Ожидаемое подкрепление из Кингстона еще не прибыло, и людей не хватало.
— Кроме того, это пойдет им на пользу. Эта земля теперь принадлежит Линии, и пора им к этому привыкать, — сказал он Тернстрему.
После того как Бэнкс застрелился, Лаури приказал группе клоанцев, среди которой, к его удивлению, оказался и бывший мэр, убрать тело из палатки, вычистить ее и уничтожить бессмысленный рапорт Бэнкса. После чего занял палатку сам.
В полночь он телеграфировал в Кингстон:
«И.О. ПРОВОДНИКА ПЕРЕДОВОГО ЛАГЕРЯ В КЛОАНЕ ЛАУРИ ПРИНЯЛ ПОЛНОМОЧИЯ ПОКОЙНОГО БЭНКСА. ПРОБЛЕМА. НЕ ИЗВЕСТНО, ЗАЩИЩЕН ЛИ ГОСПИТАЛЬ. НЕ ИЗВЕСТНО БЕЗОПАСНОЕ РАССТОЯНИЕ ОТ НЕГО. ПОЛОЖЕНИЕ ОСЛОЖНЯЕТСЯ ТЕМ, ЧТО ИЗ-ЗА ХАЛАТНОСТИ БЭНКСА В ГОСПИТАЛЬ ПРОНИК АГЕНТ К...»
Палец Лаури навис над буквой К. Он хотел написать «КАК Я И ПРЕДЧУВСТВОВАЛ», но передумал.
«ПРИСУТСТВИЕ АГЕНТА МОЖЕТ СТАТЬ ПРИЧИНОЙ КОНФЛИКТА И ПРИВЕСТИ К ПОТЕРЕ ЦЕЛИ. СРАЗУ НАЧИНАТЬ ОСАДУ ОПАСНО. РЕКОМЕНДУЮ СОЗДАТЬ ШИРОКУЮ НЕПЛОТНУЮ СЕТЬ НЕ МЕНЕЕ ЧЕМ В ПАРЕ МИЛЬ ОТ ГОСПИТАЛЯ. ПЕРЕКРЫТЬ ДОРОГИ. ОБЫСКИВАТЬ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ. МЫ ОЖИДАЕМ СОДЕЙСТВИЯ СО СТОРОНЫ ГРИНБЭНКА, ГУЗНЭКА, ФЭЙРСМИТА И КРАЙ-СВЕТА. СЕТЬ НЕОБХОДИМО СТЯГИВАТЬ ПО МЕРЕ ПРИБЫТИЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ СИЛ. ЖДУ УКАЗАНИЙ».
Устройство заурчало, заискрилось, и сообщение ушло адресату, возмущая эфир. Лаури отпустил телеграфиста, откинулся в кресле и сделал глубокий вдох. Тяжелый телеграф бездействовал. Локомотивы ждали его сообщения. Вскоре они получат его. В ритме работы их пистонов и колес произойдут перемены, незаметные для людей, но реальные — и разум Локомотивов, их Песнь обратится к нему. К Лаури. И тогда они изъявят свою волю, их приказы понесутся по проводам через весь континент, телеграф оживет, и палатку огласит Песнь Линии.
Младший офицер Драм принес Лаури холодного кофе в жестяной кружке, и он с благодарностью пригубил. Работать предстояло до утра.
18. ПРИЯТНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ
Кридмур стоял у вершины второй лестницы восточного крыла. Его окружали ведра голубой краски, а белую спецовку покрывали голубые пятна. Весело и широко размахивая кистью, Кридмур красил стену, насвистывая и улыбаясь каждому, кто проходил мимо.
— Этой ночью, — сказал он себе, — я общался с премиленькой медсестричкой.
— Мы знаем, Кридмур. Мы были рядом.
— Она много чего рассказывает. После всего стала такой разговорчивой!
— Мы знаем все, что известно тебе.
— Жаль, что не наоборот. Так что за человека вы ищете?
— Генерала. Враг лишил его разума.
— Это я знаю. Вы уже говорили. Теперь имя скажите. Здешние врачи с полдюжины пациентов «генералами» кличут. А тех, у кого вообще имен нет, — во много раз больше. Давайте начистоту. Мы ищем черного или белого? Толстого или худого?
— Кожа темнее, чем у тебя. Старый. Для нас все люди на одно лицо, Кридмур.
— Очень помогли, ничего не скажешь. Да тут темнокожих стариков пруд пруди!
— Кридмур, искать старика пока бессмысленно. Сперва нужно найти способ устранить Духа, который его стережет.
— Убийство подождет. А медсестричка тем временем рассказывает, что эта Альверхайзен, докторша с севера, взяла под опеку смуглого бородатого старика. А сама владеет какими-то жуткими северными премудростями — гипнозом, целебным электричеством, лекарствами... Может, это он нам нужен?
— Возможно. Если это он и ей удастся выведать тайны, которые хранит его память, ее придется убить.
— Посмотрим. Но с моим везением, чую, мы этого генерала найдем только в самый последний момент.
— Неправда. Тебе всегда везло, Кридмур. Поэтому мы тебя так долго терпим.
Кридмур сделал последний широкий взмах кистью, покрывая стену свежей голубой краской:
— Ладно. По-моему, мне стоит передохнуть.
Он присоединился к компании игроков в карты. Не только из желания отдохнуть — игравшие были важными людьми в госпитале.
Сичел — главный повар, Ренато пятнадцать лет бродил по северо-западу континента в поисках пациентов для госпиталя, а теперь охраняет южный забор. Хамза — доктор, один из немногих с медицинским образованием, закончил университет Варситтарта в Джаспере. Заведение, насколько известно Кридмуру, довольно престижное.
Спускаясь вниз, он остановился у дверей палаты на втором этаже:
— Я кое-что придумал.
На кровати у окна лежал одноногий юноша. Правая сторона его лица была ослепительно красива, а левая оплыла, как мороженое. Единственным оставшимся глазом он буравил трубу на крыше — так, словно хотел, чтобы она лопнула от его взгляда.
Кридмур прислонился к окну:
— Эй, Малыш!
— Пошел ты...
Все в госпитале звали его Малыш, так было записано в книге учета, и никто не знал, было ли у него другое имя, — откликался он только на Малыша. Он вообще редко на что-либо откликался. Прибыл он с последней группой пациентов, через три дня после Кридмура. Малыш был чем-то жутко недоволен — видимо, полученными увечьями. Вставал с постели редко, а встав, принимался ковылять по коридорам, кричать, огрызаться и угрожать медсестрам. Всем казалось, что он вот-вот натворит нечто такое, отчего Дух уничтожит его раз и навсегда, и будет ему поделом.
— Эй, Малыш. В карты играешь?
— Как тебя звать, придурок? Какль, так ведь?
— Кокль. Но лучше зови меня Джон. Так играешь в карты или нет?
— А какой в этом толк?
— А какой вообще в жизни толк?
Малыш повернул голову и уставился на Кридмура.
Кридмур пожал плечами:
— Можно было бы распотрошить карманы местных придурков. Но если ты занят...
— Зачем, Кридмур?
— Он мне нравится. Напоминает меня в его годы.
— Он увечный. Бесполезный. Мы его не примем.
— Не бесполезный. Вовсе нет. Мы просто еще не знаем, когда он нам пригодится.
Играли они в пустой операционной в подвале восточного крыла. Вечером там было прохладно. На влажных стенах быстро появлялась плесень, которую приходилось отскабливать. Сичел принес из кухни виски. Они сидели на жестких деревянных стульях, расставленных вокруг операционного стола
— Из Клоана дурные вести, — сказал Сичел.
— Трагедия, — кивнул Кридмур. — По мне, виновата Линия. Немотивированная агрессия. Но не будем менять тему. Сичел, друг мой, что у тебя?
Сичел нахмурился, словно подмигнул пустой, скрытой шрамом глазницей. Он швырнул карты на стол. Одни Локомотивы — карты скверные.
— Будь проклят тот день, когда ты сюда явился, Кокль.
— Не кипятись. Это гостеприимный дом. Дух прощает всех, даже тех, кому везет в картах.
Кридмур напомнил себе, что сейчас ему лучше проигрывать. Когда соперники думали, что выигрывают, они становились разговорчивыми.
— Так и есть, — согласился Ренато, раздавая карты, — он все прощает.
Серьезный, как всегда, Ренато глотал слова — у него была раздроблена челюсть, и он прикрывал ее красным платком. Карты ему выпали хорошие, подумал Кридмур, в основном Стволы.
— Да, это верно, — сказал Сичел.
— Вздор, — сказал Малыш, сидевший в одиночестве на дальнем конце стола.
— Ну, ну, — покачал головой Ренато. — Ему нужно просто дать время. Ляг, расслабься, позволь Духу делать свое дело, и...
— Не нужно мне ничего прощать. Пусть прощения просят те уроды, которые все это со мной сотворили. А я их прощать не хочу. И сидеть здесь и гнить, как последний трус, тоже не собираюсь. Я собираюсь...
— Вот доиграешься и помрешь где-нибудь, — сказал Сичел.
— И что?
— Ты ведь солдатом был, так? Значит, тебе есть за что просить прощения. Не важно, на чьей ты воевал стороне. Дай я тебе одну историю расскажу. Двадцать лет назад... — начал Ренато.
Дальше Кридмур уже не слушал. Двадцать лет назад Ренато сражался на стороне богатого южного барона-выродка, присягнувшего в верности Стволам. Теперь его земли и, что главное, нефтяные скважины принадлежали Линии. Ренато был ходячей энциклопедией баек и притч о войне. Каждую из них венчала мораль о прощении, исцелении и, что важнее всего, о важности обращения к Духу, способному переложить ношу с плеч человека на свои метафизические плечи и унести ее прочь...
Кридмур обратил на себя внимание Малыша и закатил глаза.
Сичел начал свой собственный рассказ, что-то о женщине, которая последовала за армией и погибла в битве при Габбард-Хилле.
Доктор Хамза прервал его признанием в том, что в бытность студентом в Джаспере он любил заложить за воротник. Старых вояк его рассказ не впечатлил, но возмущаться они не стали.
Чтоб не терять сноровки, Кридмур ввернул пару небылиц о собственных солдатских подвигах. Притворился, что раскаивается в неких неназванных и несуществующих грехах, которые совершил в битвах у пролива Печин и Мельницы Хуки. Ренато и Сичел слушали с серьезными лицами.
Попечитель Дома Скорби принадлежал к Улыбчивым. Он горячо верил в пользу доверительных откровенных бесед и исповеди, и, хотя от персонала госпиталя не требовалось разделять его воззрения, они перенимали его привычки. Иногда весь дом напоминал собрание какого-то общества. Кругом все только и делали, что разговаривали друг с другом. «Меня зовут Джон Кридмур, и я хочу сознаться в своих преступлениях. Надеюсь, на этой неделе вы никуда не собираетесь...»
Он пригласил сюда Малыша в надежде, что остальные захотят поучать его. Так оно и вышло, но разговор затягивался, а у Кридмура была назначена встреча с симпатичной медсестрой.
— Иногда я все еще вижу их лица. Но Дух забрал у меня эту боль, так же, как забрал боль от потерянной руки, и теперь... — продолжил Сичел.
— Вранье, — прервал его Кридмур, надеясь перевести разговор на интересовавшую его тему, а интересовал его только Дух.
— Малыш, я не понимаю, о чем говорят эти люди. Я человек простой. Мой опыт подсказывает мне, что только время лечит раны. Со временем все можно забыть. Если же это не работает, попробуй выпивку, — сказал он.
Ренато терпеливо покачал головой:
— Если ты ищешь исцеления, Кокль, ты найдешь его здесь.
— Слыхал о Безымянном Городе?
— Еще бы, Кокль. О нем бродяги рассказывают. Да и старые солдаты тоже.
— Там с неба льет виски, женщины доступны, и работать никому не нужно, и агнец, и лев, и даже старый агент Стволов могут обрести покой.
Он взял со стола карту. Локомотивы. Для него бесполезна. Безымянный Город! Он не вспоминал о нем уже много лет!
— Так я к чему — по-моему, это все тоже брехня. Нет такого города. Поверить в него можно только от отчаяния.
Разве это не правда?
Но Ренато стоял на своем.
— Ты просто Духа не видел! Он существует!
— Я видел, как он ударил по тому летуну в небе. Я видел, что он охраняет наши ворота. Я признаю, что он существует. А вот насчет целительной силы не знаю. Где доказательства?
Ренато пожал плечами:
— Это нужно чувствовать.
Малыш фыркнул и бросил карты на стол. Локомотивы, Стволы, Племя, Женщины...
— С меня хватит, — сказал он. Но вставать с места не стал.
— Вот не знаю, чувствую я это или нет. Скажи мне, зачем он это делает? Какая ему от этого выгода? — сказал Кридмур.
— Не у всего есть причины, — сказал Ренато с раздражающей серьезностью проповедника.
— Я тоже всё! — признался Ситчел.
Хамза встал:
— Мне нужно идти к пациентам.
— Причины есть у всего, — сказал Кридмур.
— Может быть, — сказал Ренато. — А может, и нет.
Больше Кридмур не выдавил из них ничего. Вскоре он тоже выбыл из игры, и Ренато, забрав выигрыш, вернулся на пост.
Кридмур с Малышом остались вдвоем по разные стороны освещенного свечами стола.
— Ну что? — сказал Кридмур.
— Да пошел ты, — сказал Малыш и, хромая, ушел прочь.
В Доме было немало медсестер. Большинство из них — из близлежащих городов, в основном из Гринбэнка. Многие из них были красивы. Попечителю явно нравились симпатичные медсестры.
— Я согласен остаться здесь навсегда. Мне нравится здесь работать.
— Большинство мужчин здесь — калеки. Неудивительно, что медсестрам ты нравишься. Тебе нечем гордиться, Кридмур.
— Мне нравится общество медсестер. Я стар, обо мне нужно заботится.
— Скоро тебе это надоест.
— Никогда!
— А ты допроси их.
С Ханной он встречался заполдень в кустах за травяным садом; с Эллой — по вечерам в северной башне. С другими девушками — нерегулярно, но и не редко. Он очаровывал их рассказами о городах мира. Животная энергия, наполнявшая Кридмура, в Доме большая редкость, за которую его здесь ценили. Он даже умудрился пока не нажить себе ни одного врага.
— Дух охраняет нас. Это все, что я знаю. Это хорошо. Что бы я делала одна с дурным стариком вроде вас? — спросила его Ханна.
— А о духе я говорить не люблю. Грустная тема. Я не за этим сюда пришла, — сказала Элла.
О пациентах они говорили куда охотнее — о чем еще им сплетничать?
Ханна поведала ему о свирепом старике в закрытой палате на четвертом этаже, бредившем о битве у пролива Печин. Элла рассказала о старике на третьем этаже, который ничего не говорил, но воровал монетки и бутылочные крышки и мастерил из них себе медали. Звучало это многообещающе, поэтому Кридмур украл ключи Эллы, пока она спала, и отправился на разведку; но когда он пробрался в каждую из палат и взглянул на их лица, Мармион оба раза сказал:
— Это не он.
— Ну, что ж...
Элла, казалось, немного боялась доктора Альверхайзен, и не хотела ничего о ней говорить, как ни намекал, как ни допытывался Кридмур; Ханна же с радостью поделилась слухами о чопорной дуре с севера и ее безумных экспериментах над простушкой Дэйзи и бедным старым Генералом...
Вечером снова играли в карты. Кридмур, Ренато, Сичел, Малыш. Их выигрыши теперь обходились Кридмуру недешево.
В тот вечер Кридмур решил поспорить. И похоже, не прогадал.
— Слушай, Ренато, я много путешествовал по Краю Мира. Видел дюжину мелких духов в мелких городишках — духов пшеницы, духов дождя. Они встречаются так же часто, как двухголовые телята и бородатые женщины. Каждый — не ярче свечки. И большинство из них — проделки фокусников. А те, что и правда существуют, с радостью принимают приношения, но не очень-то любят приносить пользу. В Доме полно увечных людей. Что-то я не вижу, чтобы их кто-нибудь исцелял.
— Дух исцеляет, — сказал Ренато.
— Вранье, — прыснул Малыш.
Малыш никому не нравился, но ему было все равно; прогнать его не могли — в Доме так поступать не полагалось.
— Я этого не видел, — повторил Кридмур.
— Для всего нужно время, — сказал Ренато. Он с неким почтением дотронулся до своих шрамов. — Я, знаешь, долго злился. Раньше я был красавцем. Почему Дух не избавил меня от этих шрамов? Ну, ты понимаешь.
Сичел мрачно кивнул. Кридмур сохранил скептическое выражение лица. И Ренато продолжил. Из-за ран и платка голос его звучал глухо, но говорил он увлеченно и страстно.
— Но Дух не избавляет от ран! Он избавляет от боли. Дает возможность продолжать жить. Успокаивает. Помогает вынести мучения. Это чудесно!
Ренато прервался на глоток виски.
Сичел хмыкнул:
— Те волосатые ублюдки, холмовитяне, что селились здесь до нас, такого не заслуживают.
— Холмовики? — заинтересовался Кридмур. — Здесь жили холмовики?
— Весь каньон был их огромной норой.
— И что с ними стало? Отец попечителя их прогнал?
— Черта с два! — мотнул головой Ренато. — Ты же сам видел, как Дух реагирует на любое насилие.
Сичел наклонился вперед и прошептал:
— Как-то в восточном крыле я встретил санитара, который ухаживал за умалишенным. Псих ему весь день житья не давал, крыл на все лады и его самого, и его матушку. И тогда этот санитар, звали его Грегор, взял да и сорвался — нацепил на безумца наручники. Мы все ему закричали: «Не надо!» Но было поздно — раздался жуткий грохот, окна заходили ходуном, что-то жуткое вылезло из-под пола прямо у наших ног и — бац...
Сичел захлопал в ладоши. Малыш вздрогнул — его было легко напугать.
— Грегор вылетел из окна. С третьего этажа Одним санитаром меньше, одним пациентом больше... Нет, друг мой Кокль, здесь с насилием лучше не шутить. Вот почему все эти годы госпиталю не причинили вреда ни бандиты, ни холмовики, ни бароны мелких пограничных штатов, ни сама Линия. Никакого насилия, даже против свиней и кур. Почему, по-твоему, мы здесь питаемся одной травой, как кролики?
— Жаловаться невежливо, но, признаюсь честно, этот вопрос меня беспокоил.
— Мы даже свинье не можем глотку перерезать! Никакого насилия. Даже против холмовиков... Нет, он заплатил деньги кому надо — и они отсюда убрались. Застроил их пещеры. Медленно, постепенно. Наполнил каньон шумом и железом. Они ведь этого не выносят, так? Но и убить его они тоже не могли. Он громоздил магистрали прямо поверх их рисунков, курганов и всего остального, так что они просто сдались и ушли.
— Бедные холмовики... И теперь... — Кридмур широко улыбнулся.
И тут заговорил Малыш:
— Я слыхал, это вампир, — он вперил взгляд в свои карты, — который питается болью. Нас предупреждали: «Не ходите в Дом Скорби. Лучше сдохнуть». Дух лишит вас достоинства, говорили нам. Ему нужно, чтобы вы страдали, оставались слабы и беспомощны, как куклы, навечно. Он же этим питается.
Ренато посмотрел на Малыша:
— Не будь дураком.
— Отсюда никто не выходит живым, так ведь? Вы же все просто сидите, покрываетесь коростой и гниете заживо!
Ренато тяжело вздохнул:
— Мы тут доброе дело делаем. Куда нам еще идти? Ты сюда по собственной воле пришел. Тебя никто не заставлял. Ты знаешь, что поступил правильно. Зря ты так враждебно настроен! Может быть, кому-то стоило посидеть с тобой у воды, показать тебе Духа? Тогда бы ты по-другому запел...
— Наверное, стоило бы так и сделать. Скажите, когда и как можно увидеть Духа? — спросил Кридмур.
— Когда попечитель разрешит.
— А когда это?
— Всему свое время.
В тот вечер Кридмур вошел в кабинет доктора Альверхайзен с инструментами в руке — так, словно кабинет принадлежал ему.
— Добрый вечер, доктор! — сказал он и, прежде чем она смогла ответить, заколотил по шатким полусобранным полкам в углу.
Она сидела за письменным столом и при свете единственной свечи читала вслух маленькую зеленую книжку, переплет которой обвивала нарисованная ветка плюща. Дэйзи сидела на полу, скрестив ноги, и качалась из стороны в сторону, а Генерал, прямой как штык, сидел в кресле напротив нее. Остолоп по имени Магфрид, сопровождавший доктора, громоздился у окна, точно шкаф.
— Не обращайте на меня внимания.
— Странное время вы выбрали для работы, мистер Кокль.
— Странное место. Странное время. Странный мир...
Коклю стоило признать, что работал он из рук вон плохо. Заниматься честным трудом ему давно надоело.
Она продолжала читать вполголоса, пока он колотил молотком.
— Да, сказал волк, ваша мама здесь. И сыновья дровосека переглянулись, посмотрели на волка, подумали о том, как они устали, как долго им пришлось идти через лес, и совершили очень глупый поступок — вошли вслед за волком в маленький домик на краю леса.
— Сказки... Когда я был мальчиком и рос на востоке, в Ландрое, мама читала мне сказки
— Ну конечно, мистер Кокль.
— Мой отец тогда был еще жив. После того как он умер, жизнь моя изменилась безвозвратно.
На самом деле, насколько знал Кридмур, отец его был жив. И конечно, пребывал в добром здравии, когда влепил юному Джону Кридмуру затрещину и вышвырнул его из дома. Кридмур решил соврать — ему показалось, будто в жизни доктора оставило свой отпечаток нечто подобное. Видимо, он угадал: глаза ее заблестели.
— Сказки, — повторил он.
— Да. Это книга попечителя Хауэлла. Генерал, насколько я могу судить, любит сказки, если, конечно, речь его не поток случайных слов, а отражение мыслительных процессов. Кто знает, может, мне удастся привлечь его внимание. А Дэйзи не против послушать.
— Я тоже не против, — сказал Магфрид.
— И Магфрид, конечно, тоже.
— Хорошо, Магфрид! Я тоже не против. Результат есть?
— Ни малейшего.
— Тяжело вам, наверное, — сказал Кридмур. — А про себя подумал: «Ну? Это он?»
— Возможно, Кридмур. Он достаточно стар.
Он заметил маленькую бутылочку зеленого успокоительного рядом со стаканом воды и улыбнулся. Ха! Старый Франт Фэншоу тоже был большим любителем опия.
— Да, мистер Кокль?
— Ничего, доктор. Просто сказка нравится. Я постараюсь работать потише.
— Шумите, если нужно, мистер Кокль. Они меня все равно не слышат.
— Осмотри его поближе, Кридмур.
— Вы, кажется, устали. Если хотите, я могу почитать.
— Это очень мило с вашей стороны, мистер Кокль.
— Мне нравятся интересные истории, доктор.
Он сел на край ее письменного стола, рядом со стариком:
— Магфрид, дружище, подойди сюда. Присоединяйся!
Он окинул скучающим взглядом стопку ее книг. В основном научные труды. Взгляд его упал на красную книжечку, не похожую на остальные. Он взял ее, раскрыл и увидел, что называлась она «История Запада для детей». Благочестивая пропаганда, сохранившаяся со времен старой Красной Республики. Как тогда любили поучать детей! Кридмур с любопытством пролистал высокопарные порицания порочной агентуры Стволов. Он пролистал обратно...
— О, нет!
Он остановился на переднем форзаце, где был изображен остроносый суровый мужчина в роскошном красном мундире. Смуглая кожа, седые волосы.
— Нет. Не может быть. Так мы его ищем?
— Не исключено, Кридмур.
— Но он погиб!
— Может, и нет.
— Он ли это — не могу сказать точно. Возможно. Книга отпечатана тридцать лет назад, портрет ему явно льстит, и состарился он недостаточно, но сходство есть. Это он?
— Мы не уверены. Возможно.
— Доктор не знает.
— Глупая женщина.
— Говорят, он умер в долине Блэккэп. Я слышал, он стал бандитом и погиб от рук Линии через десять лет после Блэккэпской битвы. Но никто никогда не говорил, что он выжил, потерял рассудок и лежит в госпитале. Так это правда он? Ха! Вы послали меня сюда, чтобы найти генерала Энвера? Но зачем? Что вам от него нужно? Выдайте ваши тайны — я все равно все узнаю. Я ведь везучий!
Они ужалили его — легкий удар Кнутом. Выражение недовольства. Он их раздражал. Один его глаз налился кровью, а в висках запульсировала боль.
— Вы в порядке, мистер Кокль?
— В полном порядке, доктор.
Она протянула ему зеленую книгу сказок:
— Вы собирались почитать пациентам.
— Да. Конечно, конечно...
Он отложил «Историю Запада» и принялся читать вслух сказки
Он читал им сказку о письме в бутылке, а голос в его голове все шептал:
— Послушай, Кридмур. Мы доверяем тебе. Не вздумай нас предать.
— Ну, что вы. Как можно!
— В конце прошлого года Линия захватила Брэйзенвуд и пробурила там нефтяные скважины. В руинах городского ломбарда, среди страниц девичьего альбома, украшенных завитушками и цветочками, они обнаружили последнее письмо генерала Энвера своей внучке — та уже мертва. В письме Генерал описывал свой последний поход в горы. Какие именно горы ? Мы не знаем. Линии это тоже неизвестно, как донесли нам наши шпионы. В письме говорится о Первом Племени — и об Оружии, спрятанном неведомо где...
19. ДУХ
Утром, когда Лив вошла в кабинет попечителя, тот заполнял журнал. Но тут же отложил его, встал для приветствия и с места продолжил беседу так, словно та и не прерывалась:
— Так вот! Я должен кое-что показать вам, доктор.
Он надел твидовый пиджак и спрятал очки в карман.
— Да, вы говорили. За этим я и пришла.
— Превосходно. Кажется, вы ни разу не спросили меня о нашем Страже. Нашем Духе. Нашем Гении Места. Нашем Хранителе. Нашем Эгрегоре [Эгрегор (др.-греч.; страж) — в оккультных и нетрадиционных религиозных движениях — душа вещи, «ментальный конденсат», порождаемый мыслями и эмоциями людей и обретающий самостоятельное бытие. По мнению приверженцев учения, эгрегорами обладают реликвии, памятные вещи и прочие предметы, которые якобы помогают им либо, наоборот, несут проклятие. Сила и долговечность эгрегора зависит от согласованности и численности группы. Современная наука существования эгрегоров не признает]. Называйте его как хотите.
— Кажется, не спрашивала. Мне хватило того, что я видела.
— Ну да, вы же с севера. Из Старого Света Там уважают науку и разум. Там творят и упорядочивают вещи. Там мужчины — и женщины, конечно, — правят своими подданными. Такие создания, как наш Страж, должно быть, кажутся вам странными. Возможно, почти дикими. Нет-нет, это ничего... Возьмете меня под руку?
— Конечно, попечитель.
— Идемте.
Они прошли по коридорам западного крыла и спустились вниз.
— Мой отец, — продолжал попечитель, — по образованию был доктором, владельцем рудников благодаря своему наследству и антропологом по призванию. Как и доктор Хамза, он получил образование в Джаспере. А однажды ему посчастливилось посетить и вашу alma mater на далеком севере. Вы знали об этом, доктор?
— Нет, — призналась она.
— Я слышал, это прекрасное место. Как-нибудь вечером мы о нем поговорим. — Он улыбнулся.
Она вспомнила, что он не женат и, наверное, очень одинок, но не нашла вежливого предлога отпустить его руку.
Они прошли через кухню.
Он прочистил горло.
— Так вот, доктор, вы не встречали в этих краях так называемых жителей холмов?
— Первое Племя? — Ей не хотелось обсуждать нападение на караван Бонда. — Встречала. Я видела рабов-холмовиков, работающих в поле. Еще холмовики наблюдали с холмов, когда наш экипаж проезжал мимо. Худые, волосатые, косматые, разрисованы с ног до головы яркой красной краской. Они напомнили мне троллей из сказок.
— Красные отметины — признак мудрости и старшинства. А это немало значит, если учесть, что холмовики бессмертны. Так вы говорите, это были свободные холмовики? Без цепей? Если вы их видели, значит, они сами так захотели. Кстати, эти красные отметины сделаны не краской. Точно не известно, чем именно. Под микроскопом материал вмиг обращается в пыль. Думаю, это паста из цветков индиго.
Они покинули кухню и прошли по лабиринту из коридоров с низкими потолками.
— Так вы их изучали? -— спросила Лив.
— Этим занимался мой отец. Больше всего в жизни, не считая поездки в вашу страну, он гордился тем, что однажды ему удалось уговорить кого-то из Первого Племени впустить его в их тоннели, где ему удалось осмотреть рисунки. Я узнал об этом из его дневников, в которых он часто... Извините.
Из коридора вышла пациентка.
Попечитель отпустил руку Лив, крепко сжал руку девушки, посмотрел в ее широко расставленные опухшие глаза и сказал:
— Ты хорошо себя чувствуешь? Расскажи мне. Расскажи мне все.
Девушка казалась напуганной.
— Всему свое время. — Он отпустил ее руку, тут же снова подхватил руку Лив, будто сменяя партнершу в танце, и закружил ее по бледно-голубым коридорам. — Конечно, Первое Племя обитало в этих землях до нас. До того, как появились наши города и государства, они жили в западном Краю Света, странном и незавершенном. Для них эта земля священна. Для них в этом краю находится Пуп Земли: здесь, в земле, рождаются духи и оживают сновидения. Говорят, жители холмов сами незавершены, и потому бессмертны. Если это так — к худшему ли это? Возможно, цивилизация не обеднила их так, как обеднила нас?
— Да вы романтик, господин попечитель.
— А вы нет, доктор? Вы проделали долгий путь, чтобы приехать сюда. — Он неожиданно развернулся и вынул из кармана связку ключей. — Мой отец изучал их обычаи. Их ритуалы. Опубликовал несколько монографий и книгу мемуаров. Нам сюда.
Он открыл дверь и шагнул во тьму.
— Их обычаи гораздо сложнее, чем вы можете себе представить! — послышался его голос.
Попечитель чиркнул спичкой. Он стоял в коротком коридоре, в конце которого была лестница, ведущая в подвал.
Взял с полки газовую лампу, зажег ее:
— Спускаемся.
Лив последовала за ним в тоннель.
— Правда в том, что они впустили моего отца к себе. Правда в том — об этом я рассказываю не всем, но вам доверяю, — что они явились к нему во сне, он писал об этом. А затем пробрались в город, позвали его сюда и показали ему то, что я собираюсь показать вам. Конечно, многие больные шизофренией убеждены, что к ним во сне является кто-то из Первого Племени, но уверяю вас, мой отец не был болен. Такое случается. Они способны делать то, чего не можем мы. Они живут по другим, в каком-то смысле менее строгим правилам.
Она вспомнила, как Бонд говорил: «Они способны вызывать бурю».
— Так вот. О существовании того, что я вам покажу, никто не знал. Оно принадлежало холмовикам, а потом стало принадлежать отцу. У него конечно же были деньги, в отличие от них. Предвидели они, что случится? Он писал, что да. Они сами пожелали, чтобы это случилось. Но с какой целью? — Он неожиданно передал ей лампу: — Возьмите. Здесь крутая лестница. Осторожнее.
Он спускался во тьму так, будто знал, где находится каждая ступенька.
Когда она догнала его в конце лестницы, он снова улыбнулся:
— Итак, доктор. О чем мы? Или, точнее, где мы? Очень близко к западному Краю Мира. Западнее нас Гузнэк, возможно, еще несколько ферм и больше ничего, что можно назвать по имени.
Нетронутая земля. Госпиталю нет и двадцати лет, Гринбэнк немногим старше, а до того здесь также ничего не было.
— Мне казалось, госпиталь старше. Что он был здесь всегда.
— Я вас понимаю.
Он придержал ее за плечо, помогая спуститься.
— Говорят, если зайти достаточно далеко, границы между землей, водой, воздухом и огнем стираются и остается своего рода бушующее море, из которого могут родиться необычайные вещи, неслыханные для обитателей сотворенного мира, но здесь... Мой отец называл таких духов эгрегорами, адаптировав, полагаю, для нашего слуха какое-то непроизносимое слово Первого Племени. — Попечитель вдруг сгорбился, принял угрожающе дикий вид и пролаял: — Эк-Эк-Кор! Кек-Рек-Гок! — А затем выпрямился, поправил галстук и легко улыбнулся. — Ну, или что-то в этом роде. Это техническое обозначение для того, у чего техническая сторона отсутствует.
Он открыл еще одну дверь и вступил в еще более глубокие и прохладные тоннели. В конце коридора показалась очередная дверь, запертая на тяжелый засов. Попечитель отпер и ее. За ней был тоннель из грубого красного камня.
— Это тоннели естественного происхождения. Они уходят далеко вглубь, — сказал он.
Камень под ногами стал истертым и гладким. По стенам тянулись красные прожилки — работа Первого Племени. Абстрактные рисунки: спирали, вихри, острые углы. Сложные, прекрасные, завораживающие. Попечитель не умолкал и шел быстрым шагом, не оставляя Лив времени их как следует рассмотреть.
— Мой отец был первым человеком без волос, которому позволили пройти сюда.
— Без волос?
— Ах, да! — Он погладил короткую жесткую бороду. — Полагаю, Племя воспринимает нас как людей без волос. Разумно, не правда ли? Даже ваши прекрасные длинные волосы — ничто по сравнению с буйными гривами холмовиков. Наша жизнь слишком коротка, чтобы отрастить такие гривы, не так ли? Мы умираем. Они возвращаются. Снова и снова. Представьте, они наверняка видят нас маленькими, глупыми, капризными, голыми безволосыми детьми.
— Не знаю, господин попечитель. Возможно.
— Возможно? Но это факт! И это разумно. Холмовик считается взрослым лишь после того, как он хоть однажды умер и воскрес. Вез этого таланта нам никогда не заслужить их уважения. — Он остановился, положив руку на дверь. — А отца они уважали. Он был странным, холодным человеком, сблизиться с ним мне так и не удалось. Но так он писал в дневнике: его привели сюда холмовики. Их было трое. Звали их, если это имеет значение, Кек-Кек, Кур-Кур и Кона-Кона Они показали ему то, что покажу вам я, и он почувствовал то, что ощутите вы. Он сел у воды и полоснул руку каменным ножом Кек-Кека от локтя до запястья. Какая сила воли! Отец был рисковым человеком, разве он мог знать, что это сработает? Не знал. Только верил. Он писал, что народ уважал его за способность выносить боль. Они уважали выносливость. Уважали волю и веру. Он перевязал рану рубашкой и спал в пещере семь дней. Рана не загноилась. Кровь сгустилась и не текла. Через семь дней он исцелился. Остался ужасный шрам, и к нему так и не вернулась беглость пальцев, но он доказал то, что хотел доказать. Позже он вернулся сюда с железом. Он понял, что Первому Племени здесь больше не место. Сила пропадает зря, говорил он. На него снизошло Видение, и он построил Дом. — Попечитель открыл дверь. — Мою мать ранила шальная пуля. Дух не смог поставить ее на ноги, но облегчил ее страдания. Конечно, она давно умерла.
— Ах, я...
Он болезненно улыбнулся:
— Мне очень интересно, Лив, считаете ли вы, что мой отец поступил правильно?
— Господин попечитель, я...
— Как человек со стороны, что вы думаете? Сам я не знаю. Не отвечайте сразу.
Он задул лампу. Пещера впереди сияла теплым красным светом.