— Как трибун, — поправил его Эдер. — Обливаясь слезами, он рыдал над судьбой обделенных любовью детей, которых одиночество, отчаяние и ужас бросили в объятия друг к другу, что окрашивало кровосмешение мягкими теплыми тонами. Он возмущался поведением пожилого равнодушного отца, который настолько небрежно относился к своим родительским обязательствам, что позволил себе привести в дом мачеху, которая шестнадцать раз арестовывалась в Хьюстоне за проституцию. Комби обеспечил в качестве свидетелей экспертов из Детройта и Лос-Анжелеса, которые камня на камне не оставили от вещественных доказательств обвинения. Вызвав на свидетельское место заместителя шерифа, он вывернул его наизнанку, как такса кролика, а трех других свидетелей обвинения довел буквально до слез. Скромного судью округа Комби несколько раз блистательно загонял в угол. И, наконец, подводя итоги, Комби выдал потрясающий фонтан демагогии в самом ее неприкрытом виде.

Прервав свой рассказ, чтобы допить пиво, Эдер продолжил:

— Мне рассказывали, что он то переходил на шепот, то голос его повышался до крика. Зал суда был забит юристами, часть которых непосредственно участвовала в процессе, но многие хотели просто послушать заключительную речь Комби. Казалось, она была пронизана несокрушимой логикой — если не присмотреться к ней более внимательно, что я, наконец, и сделал, и выяснил, что она вся построена на откровенной риторике, но великолепно организованной и блистательно поданной.

Сестры и иранец взглянули на Винса. Но лишь Хаскинс задала вопрос, который всем пришел в голову.

— А вы что там делали?

— Представлял клиента — ту компанию Маленького Макса и Большого Мика, которую упоминал Джек. Они наняли меня, ибо думали, что им тоже удастся подобрать несколько крошек, что упадут со стола, если будет вынесен вердикт, на который они рассчитывали.

— Так и случилось? — спросила Хаскинс.

— Нет.

Она посмотрела на Эдера.

— Итак?

— После того, как обвинитель закончил выступление, а Комби, наконец, закрыл рот, удалившееся жюри не появлялось в зале суда час с четвертью, чтобы соблюсти хоть какую-то видимость благопристойности. После чего, вернувшись, вынесло вердикт, обвинявший Джека и Джилл Джимсонов в убийстве первой степени.

Глава девятнадцатая

На десерт был подан до греховности вкусный пирог, и после того, как Мерримен Дорр лично обслужил гостей, кроме Винса, который отказался от десерта, Дорр осведомился у него, не могут ли они поговорить наедине.

Поднявшись из-за стола, Винс последовал за ним в холл, где Дорр посмотрел налево, направо и снова налево, словно сидя за рулем и ожидая проезда.

— Понравился ли вам ленч? — спросил он Винса.

— Форель была неплоха.

— Вам не кажется, что в салате было многовато эстрагона?

— Салат тоже был превосходен. Сколько?

— Тысяча наличными, — сказал Дорр. — Никаких чеков. Никаких карточек.

— Форель была не так уж и хороша.

— Вы платите за то, что вам пошли навстречу в субботу. Затем напитки и помещение. Но главным образом за то, что вам обеспечили уединение, а по заслугам оценить его трудно, потому что ничего лучше поблизости вы не найдете.

— Наличные должны облегчить вам отчетность, — согласился Винс, вытаскивая из кармана брюк не столь уж толстую пачку стодолларовых купюр; неторопливо, чтобы Дорр мог сосчитать, он отделил от них десять купюр и протянул их хозяину заведения.

Дорр еще раз тщательно пересчитал их, и сказал:

— Я не знаю, что вы с Б.Д. собираетесь делать, но…

— Вот пусть все так и остается.

Дорр не обратил внимания, что его прервали.

— Но что бы это ни было, если вам потребуется быстро добраться куда-нибудь, можете положиться на меня и мою «Цессну». Если, конечно, Б.Д. даст «добро».

— И сколько же вы сдерете — двести долларов за милю?

— А вы должны были бы научиться слушать, — ответил на это Дорр, засовывая плотно свернутые деньги в задний карман брюк. — Услуги вам я предлагаю лишь через нее. Я хочу сказать, если она скажет мне, что, мол, вам надо куда-то поскорее добраться — отлично, я переброшу вас туда, но лишь с ее одобрения, потому что не знаю ни вас, ни вашего партнера, если он является таковым. Но если я могу что-то сделать для Б.Д., я это сделаю лишь за ее «спасибо», потому что она для меня козырной туз.

— Почему? — спросил Винс.

— Что «почему»?

— Почему из-за нее все так и торопятся чуть ли не с крыши прыгнуть?

— Потому что, если сегодня вам предлагают спрыгнуть, то это значит, что завтра вас не скинут вниз головой.

Когда Келли Винс вернулся на свое место за круглым столом, Эдер увлеченно продолжал повествование о взятке в миллион долларов.

— …и, когда апелляционный суд штата поддержал решение суда присяжных, залог за них был возвращен. Юношу отослали в тюрьму штата в Голстоне, а девушку — в женское исправительное заведение, хотя когда его возвели в 1911 году, оно так и именовалось — женская тюрьма.

— А приговор? — спросил Мансур. — Вы так и не упомянули о нем.

— Смерть при помощи инъекции яда.

— Вот как. Обоим?

— Обоим.

— Кто приводит в исполнение? Врач?

— Фельдшер.

Догадываясь, что у ее зятя в запасе длинный список вопросов, касающихся техники исполнения смертного приговора, Б.Д. Хаскинс вмешалась:

— Давайте перейдем к взятке.

Согласно кивнув, Эдер продолжил:

— От имени штата перед нами предстал лично генеральный прокурор. Он был не столько юрист, сколько чертовски толковый политик, в силу чего ныне он губернатор. Затем появился Комби Уилсон, и всем членам суда пришлось записывать его систему доводов, потому что теперь перед нами предстал знающий специалист, а не тот Комби, который обращался с амвона к пастве. И если даже кто-то из нас и не очень внимательно следил за его системой доводов, мы ловили себя на том, что согласно киваем ему, раз за разом поддерживая его тирады о существе закона, который не имеет ничего общего с тем, как его воспринимает полуграмотный судья округа в Литл Дикси.

— Литл Дикси? — переспросила Дикси Мансур.

— Так назывался тот округ моего штата, в котором брат и сестра Джимсоны впервые предстали перед судом.

— Это комплимент или оскорбление?

— Может начаться с одного, но кончиться совершенно иным образом.

— Так я и думала, — кивнула она.

Эдер обвел взглядом слушателей.

— Есть еще вопросы? — Поскольку таковых не последовало, Эдер продолжил: — Но несмотря на блистательную логику Комби, я чувствовал, что, по крайней мере, четырех из членов суда его аргументы не убедили. Дело в том, что трех из них ждали перевыборы, и они прикидывали, что, проголосовав за предание смерти двух богатеньких юнцов, они не причинят себе вреда в глазах избирателей штата, которые в большей своей части поддерживали смертную казнь. Четвертый голос принадлежал единственной странной личности из всех нас, который испытывал и, как мне кажется, до сих пор испытывает извращенное удовольствие, поддерживая смертный приговор. Во всяком случае, он никогда не голосовал за отмену ни одного из них. И должен признаться, что я испытывал определенное удовлетворение — правда, надеюсь, другого рода — голосуя противоположным образом.

— То есть, в данном случае вы выступили против смертного приговора? — спросил Мансур.

— Да, сэр, против. И безоговорочно.

— Как странно.

— Вы когда-нибудь видели, как он приводится в исполнение, мистер Мансур?

Прежде чем Мансур успел ответить, что он, конечно, хотел сделать, Б.Д. Хаскинс снова нетерпеливо прервала его:

— Давайте к делу.

Эдер улыбнулся ей.

— Вы хотите выслушать мой отчет, а не ознакомиться с моей философией, не так ли? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Подсчитав раскладку голосов, я пришел к выводу, что они разделятся четыре к четырем, учитывая колебания старого судьи Фуллера.

Парвис Мансур не мог устоять перед искушением снова прервать его:

— Когда вы называете его старым, это образное выражение или констатация факта?

— Судье Фуллеру минуло к тому времени восемьдесят один год, то есть он был не просто старым, а дряхлым. Полное его имя было Марк Тайсон Фуллер, и он пребывал в составе суда тридцать шесть лет, предпочитая называть себя его живой памятью, хотя вот уже четверть столетия клерки называли его Флюгером, ибо в восьмидесяти пяти случаях из ста он голосовал с большинством.

— Был ли он компетентным судьей? — опять спросил Мансур.

— Особо толковым назвать его нельзя было, да и ленив, но он достаточно сообразителен и бесстрастен, и лучше всех умел перетягивать суд на свою сторону, даже лучше меня, а я был по этой части далеко не из последних. Но он решил остаться в составе суда вплоть до смерти, потому что его жена маялась болезнью Альцгеймера, и постоянное внимание, которое она к себе требовала, довело его чуть ли не до банкротства.

— Сколько получает член Верховного суда в вашем штате? — спросила Дикси Мансур.

— Шестьдесят пять тысяч. А главный судья — семьдесят.

— Ха! — бросила она. — Да любой клерк в Лос-Анжелесе получает примерно столько же.

— Не сомневаюсь, — согласился Эдер. — Но лишь часть из нас могла позволить себе посвятить всю жизнь суду. Другие считали, что отбыв в судейских креслах срок-другой, они обеспечат свое политическое реноме или обретут весомую репутацию, когда вернутся к частной практике. Других привлекал престиж профессии. Есть старая пословица, что судья штата — это юрист, который вхож к губернатору. Но в моем штате избрание в состав Верховного суда означало, что ты обретаешь ранг чуть ниже помощника губернатора и лишь на несколько ступенек ниже сенатора Соединенных Штатов.

Б.Д. Хаскинс бросила взгляд на часы.

— Не могли бы мы….

— Да, мэм, больше никаких отклонений.

Эдер наклонился вперед, поставив локти на обеденный стол, и посмотрел на Парвиса Мансура, ответившего ему прямым взглядом бархатных карих глаз, которые могли показаться робкими, как у газели, если бы не легкий прищур левого глаза, дававший понять, что иранец относится к его рассказу с откровенным скептицизмом. Да и само лицо Мансура отличалось некоторой неправильностью, отметил Эдер. Глаза слишком широко расставлены по обе стороны от тонкого носа, а в очертаниях крупной челюсти недоставало какого-то существенного компонента, скорее всего — усов, и Эдеру показалось, что Мансур не раз отращивал их лишь для того, чтобы сбрить.

— Продолжаю. Судья Фуллер изложил свою точку зрения через несколько дней после того, как мы кончили слушание дела Джимсонов. Ввалившись в мой кабинет, он намекнул, как рад содействовать отмене приговора в адрес этих двух ребят, после чего должен последовать новый процесс. Прекрасно, сказал я ему, меня это тоже устраивает. Затем он завел разговор, что, мол, скоро начнется непростая перевыборная кампания и продолжал нести чушь, пока не дошел до того, что на самом деле было у него на уме.

— Что же? — спросил Мансур.

— Он попросил меня предоставить именно ему право выразить в письменном виде мнение большинства, потому что, как он сказал, его глубоко заинтересовало это дело, и, кроме того, оно может укрепить его политическую репутацию, что было еще большей чушью. Но так как я уже прикинул распределение голосов, и все было в порядке, то согласился. Что он и сделал, и суд проголосовал пять к четырем за отмену вердикта и новый суд над Джимсонами. — Сделав паузу, Эдер взглянул на Келли Винса: — Пока все верно, Келли?

— Пока верно.

— Примерно через месяц у следователя генерального прокурора раздался анонимный телефонный звонок и какой-то тип, явно изменивший голос, заверил следователя, что судья Фуллер и я поделили взятку в миллион долларов, чтобы апелляция Джимсонов получила удовлетворение.

— Вот таким образом, — сказала Хаскинс. — Напрямую.

— Именно таким образом, — согласился Эдер. — Через тридцать минут после звонка генеральный прокурор самолично явился ко мне в кабинет, прокрутил мне запись звонка, что было с его стороны полной глупостью. Но так как перевыборы должны были состояться всего через несколько месяцев, я посчитал, что он думал больше о своей кампании за пост губернатора и возможных политических неприятностях, чем о законе. Прослушав запись, я любезно поблагодарил его и спросил, была ли предоставлена возможность прослушать запись и судье Фуллера.

— И что он? — спросил Мансур.

— Думаю, что эта мысль даже не пришла в голову Г.П., потому что он был удивлен и даже потрясен, и сказал, что, мол, нет, конечно же, нет, ибо он хотел первым делом переговорить со мной. Мне пришлось дать ему понять, что, как мне кажется, нам с ним больше не стоит обсуждать эту тему. Он, наконец, вспомнил, что существует такое понятие, как закон, и ушел. Было примерно половина десятого утра, и он вышел с таким видом, словно на него небо обрушилось, что в определенном смысле и произошло. Именно тогда я и решил, что мне может понадобиться хороший и недорогой юрист. И я позвонил моему зятю.

Мансур посмотрел на Келли Винса.

— То есть, конечно, вам.

— Мне, — кивнул Винс.

Джек Эдер, на которого внезапно навалилась усталость, откинулся на спинку кресла.

— Думаю, Келли сможет рассказать вам, что произошло дальше.



Переговорив с Эдером, Винс тут же позвонил домой к судье Фуллеру, но его телефон был все время занят. Он продолжал набирать его номер каждые пятнадцать минут, после чего связался с диспетчером, упомянул о срочной необходимости и попросил ее проверить, правильно ли лежит на рычажках телефон Фуллера. Проверив, она сообщила, что трубка снята.

Дом Фуллера — большое старое двухэтажное чудовище, выкрашенное белой краской, с глубоко утопленным подъездом, надпись над которым сообщала, что здание выстроено в конце 1920-х годов, когда еще не существовало кондиционеров. Оно находилось в самом центре обветшавшего района, получившее от города название исторического в тщетной попытке повысить стоимость владений.

Келли Винс дважды нажал на кнопку звонка. Когда никто не ответил, он толкнул дверь и обнаружил, что она не заперта. Первым его побуждением было сесть в машину и вернуться к себе в контору. Вместо этого он вошел в дом, повинуясь чувству, которое он описал, как «любопытство и трудно объяснимое чувство обязательности».

Широкий центральный холл вел к лестнице наверх. Справа располагалась гостиная. Слева столовая, к которой примыкала кухня. Винс вошел в гостиную и обнаружил миссис Марту Фуллер, сидящей во вращающемся кресле, которое стало популярным стараниями Джона Кеннеди; она была в длинной розовой рубашке и, вне всякого сомнения, мертва от пулевого ранения в грудь. В руках ее, сложенных на коленях, по-прежнему покоились очки в серебряной оправе.

Оставив гостиную, Винс пересек холл и вошел в столовую. Судья Фуллер сидел в кресле. Оно составляло единый комплекс с обеденным столом очень темного, почти черного дерева, скорее всего, филиппинского. Обстановку дополняли восемь стульев, резной комод и застекленная горка с фарфором.

Семь из восьми кресел стояли вдоль длинной стороны стола. То, в котором сидел судья Фуллер, было отодвинуто на три фута от торца стола, почти касаясь стены — скорее всего, для того, чтобы кровь не брызнула на страничку рукописного текста, лежащей перед двумя открытыми коробками для обуви, которые были заполнены пачками стодолларовых банкнот, перетянутыми красными резинками.

Судья Фуллер полулежал в кресле, откинув голову. В дюйме над переносицей зияла черная дырка. На полу лежал маленький полуавтоматический пистолет.

Винс так и не мог припомнить, сколько секунд или минут он стоял, уставившись на мертвого члена Верховного суда; затем он повернулся прочесть письмо. Оно лежало прямо в центре стола и было прижато зубным протезом вместо пресс-папье.

Отодвинув авторучкой искусственные зубы, Винс углубился в аккуратный почерк с завитушками, адресованный «всем-кого-это-может-касаться».


«Получив сегодня утром тревожный звонок из офиса генерального прокурора, я решил покончить со своей жизнью, а также с жизнью моей неизлечимо больной обожаемой жены Марты.
Причиной такого решения стало то, что судья Эдер и я, оба мы получили по 500 000 (пятьсот тысяч) долларов взятки от некоей группы, заинтересованной в благополучном исходе голосования по апелляции Джека и Джилл Джимсонов. И именно судья Эдер, который до сего времени был одним из самых достойных людей, встречавшихся мне в жизни, будучи полностью в курсе моих стесненных финансовых обстоятельств, обратился ко мне с предложением разделить поровну 1 000 000 (один миллион) долларов взятки. Но взятая на себя ноша оказалась непомерно тяжела, а мы с Мартой уже очень стары. Я ужасно сожалею».


Письмо было подписано:


«Сердечно ваш Марк Тайсон Фуллер».


Снова пустив в ход ручку, чтобы вернуть протез на прежнее место, Келли Винс прошел к телефону в гостиной и позвонил знакомому репортеру. Подождав ровно пять минут, он позвонил в полицию. Первым явился репортер в сопровождении фотографа. Тот, быстро отсняв тело мертвого судьи, его жены и предсмертной записки, под разными углами принялся снимать коробки из-под обуви, забитые деньгами, когда прибыла полиция.



— Их было четверо, — продолжал Винс. — Два детектива из отдела по убийствам и двое в форме. Первым делом, они выставили репортера и фотографа. Затем стали орать на меня. Лишь потом они удостоверились, что и судья и миссис Фуллер в самом деле мертвы. Прочитали записку самоубийцы. И, наконец, принялись считать деньги. Но сколько бы раз они их не пересчитывали — как минимум раз шесть или семь — выходило четыреста девяносто семь тысяч долларов.

Глава двадцатая

Как Винс и предполагал, именно Парвис Мансур задал первый и самый существенный вопрос:

— Двух хватило?

— Двух коробок из-под обуви? Да.

— Вы прикидывали на глазок — или предполагали?

— Ни то, ни другое.

— Могу ли я поинтересоваться, откуда вы знали?…

— Кое-кто из бывших клиентов таскал большие суммы наличности в таких коробках из-под обуви.

— Сколько американских денег влезает в одну такую коробку?

— В сотенных?

— Да. В сотенных.

— Примерные размеры такой коробки составляют двенадцать дюймов в длину, шесть в ширину, три с четвертью дюймов в глубину и могут вместить в себя три тысячи банкнот США, если те плотно сложены. Но человек, которого я знал, укладывал в одну коробку не больше двух с половиной тысяч купюр. И если все они по сто долларов, то получается удобный портативный контейнер с четвертью миллионов долларов, который весит всего лишь чуть больше пяти фунтов.

— Откуда вы знаете, сколько он весит? — спросила Б.Д. Хаскинс.

— Потому что в фунт входит четыреста девяносто банкнот США.

— Это вы тоже узнали у своего бывшего клиента? — осведомился Мансур.

— У кого же еще?

— Должно быть, он исключительно состоятелен.

— Он по-крупному играл на скачках, перешел в разряд дельцов, стал солидным оптовиком, но порой по старой привычке таскал с собой изрядные суммы наличности.

— И что с ним случилось? — спросила Дикси Мансур.

— Кого это волнует?

— Давайте вернемся к репортеру и фотографу, — сказал Мансур. — Как только вы прочитали предсмертную записку и окинули взглядом две коробки из-под обуви, вы поняли, что они действительно могут содержать в себе не больше полумиллиона долларов, так?

— Так.

— Таким образом, чтобы зафиксировать все на пленке до появления полиции, вы позвонили репортеру и предупредили его, чтобы он прихватил с собой фотографа. Тоже верно?

Винс кивнул, и Мансур ответил ему понимающим кивком. Наступившее затем молчание было нарушено удивленным вздохом Б.Д. Хаскинс.

— Я не понимаю.

— Что именно вы не понимаете? — спросил Винс.

— Ничего не понимаю. Особенно ситуацию с деньгами. Был ли там миллион или только пятьсот тысяч? Сам ли судья, как там его имя, Фуллер покончил с собой и убил жену, или же это сделал кто-то другой? И, наконец, — сказала она, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Джека Эдера, — получили ли вы полмиллиона долларов или нет, а если да, то от кого?

Винс тоже вопросительно посмотрел на Эдера, бросив:

— Ну?

Эдер предпочел внимательно изучать потолок. Не отрываясь от разглядывания его, он пришел к решению и сказал:

— Расскажи им, Келли.

— Все?

— Все.



Приведя в ярость двух детективов из отдела по расследованию убийств тем, что отказался отвечать на любые их вопросы без присутствия своего адвоката, Келли Винс буквально вывел их из себя, когда вручил каждому визитную карточку и самым безапелляционным тоном предупредил, что, если они хотят в дальнейшем побеседовать с ним, то должны позвонить его секретарше и договориться о встрече.

Два детектива кипели от возмущения, когда Винс вышел из дома Фуллера, сел в свою машину и сразу же направился в сторону семиэтажного кондоминиума, выстроенного три года назад на месте той школы, в которую он ходил семь лет. Многоквартирный дом, предлагавший, как гласила реклама, «престиж и все удобства», выходил окнами на те двадцать акров парка, который Винс ежедневно пересекал на пути в школу, куда он ходил сразу же после детского садика. Дуга подъездной дорожки привела его к парадному входу, окруженному пышным цветником. Винс вылез из «Мерседеса», того самого седана, в котором ему позже пришлось отправляться в Калифорнию, и вручил попечение за ним швейцару дома, который, как Винс припомнил, бросил старшие классы в 1965 году, чтобы вступить в морскую пехоту. Швейцар, похоже, так и не припомнил Келли Винса.

Поднявшись на лифте на верхний седьмой этаж, Винс при помощи своего ключа вошел в апартаменты тестя в 2600 квадратных футов. Миновав гостиную, он спустился в холл и вошел в помещение, которое архитектор предполагал отвести под спальню хозяина и где рядом с ванной размещался обширный туалет. На двойных скользящих дверях туалета в свое время были зеркала в полный рост, которые Джек Эдер тут же снял, объяснив, что меньше всего жаждет видеть по утрам изображение голого или полуголого толстого мужчины.

Винс вошел в туалет, включил свет, встал на колени и обнаружил все двенадцать в углу, скрытые — или, по крайней мере, прикрытые — двумя старыми пальто от «Барберри», которые стали для Эдера слишком малы, чтобы носить, но все же слишком хороши, чтобы их выбрасывать.

Двенадцать коробок из-под обуви стояли двумя стопками по шесть в каждой. На коробках виднелись фирменные знаки «Феррагамо», «Джинсон и Мэрфи», «Басс», «Аллен-Эдмондс» и «Гуччи». Одна из таковых коробок стояла в самом низу ближайшей стопки. Другая коробка «Гуччи» была второй сверху в дальней стопке. Винс автоматически извлек обе, не сомневаясь, что Эдер, скорее, пойдет босиком, чем оденет что-то из изделий «Гуччи». Он вытащил эти коробки из-под обуви из туалета и положил их на огромную кровать. Сняв крышки, он убедился, что кто-то снова использовал красные резинки, чтобы перехватить пачки стодолларовых купюр.

Позвонив вниз, Винс попросил подать к подъезду его машину. Выйдя, он открыл багажник «Мерседеса» и аккуратно положил в него зеленый пластиковый мешок для мусора. После этого он бесцельно кружил в машине минут пятнадцать по улицам, пока не убедился, что его никто не преследует. Из телефонной будки он позвонил бывшему клиенту, старшему партнеру в концерне, занимавшимся оптовыми поставками марихуаны.

Через час они встретились у исторического музея, всего в двух кварталах от Капитолия штата. Встреча их произошла в подвале музея, где были представлены на обозрение почтовые фургоны столетней давности, телеги и крытые фургоны. Его клиентом был худой тридцатидвухлетний мужчина в джинсах, мягких ковбойских сапожках и белой хлопчатобумажной рубашке на пуговичках с закатанными выше локтей рукавами. Полгода назад клиент бросил курить табак и марихуану и сейчас не выпускал изо рта зубочистку. Четыре или пять раз в день он окунал ее в маленький флакончик с коричневым маслом.

— Чего случилось? — спросил клиент.

— Мне нужно воспользоваться одной из ваших систем отмывки денег.

— Неужто?

— Какую можете предложить?

Клиент поковырял указательным пальцем в правом ухе, что, кажется, помогало ему думать, и сказал:

— Ну, неплоха Панама, но ты никогда не знаешь, кто там говорит по-английски, а кто нет, хотя большинство из них лопочет, так что я все же предпочитаю Багамы, потому что там все говорят по-английски, хотя порой приходится основательно поломать себе голову, чтобы понять, что они там несут. О какой сумме идет речь?

— Пятьсот тысяч.

— Ого, — отреагировал клиент, словно эта сумма испугала его. — Это будет вам стоить.

— Сколько?

— Первым делом мы берем десять процентов, а еще наш прикормленный банк в Хьюстоне берет другие десять, так что пойдет речь об отмывке четырехсот кусков.

— Займемся ими, — согласился Винс.

— Когда?

— Сегодня. Сейчас.



Когда Келли Винс зашел в приемную кабинета главного судьи Верховного суда штата на третьем этаже здания Капитолия, 54-летняя секретарша встретила его испуганным взглядом, но сразу же успокоилась, увидев, что явился зять босса, а не полиция.

— Он уже спрашивал о вас, — сказала Юнисия Варр, которая являлась секретаршей Эдера вот уже тринадцать лет.

— Что он делает? Чем занимается?

Она пожала плечами.

— Тем, что вы и предполагаете.

Винс слегка улыбнулся.

— Думаете, это так на него подействовало?

Она снова пожала плечами.

— Говорит, что нет.



Большой кабинет главы Верховного суда был отделан ореховыми панелями, устлан густым ковром ручной работы; здесь же размещался огромный тиковый стол, два коричневых кожаных дивана и, как минимум, шесть кресел коричневой кожи. Каштановые бархатные занавеси закрывали три широких окна от пола до потолка; они выходили на административное здание в японском стиле по другую сторону улицы, в котором работал губернатор.

Эдер сидел в кожаном кресле с высокой спинкой, положив ноги на массивный стол; одев наушники, он слушал коротковолновый приемничек «Сони».

Сдернув наушники, он сказал:

— По крайней мере, Би-Би-Си еще не передавало.

— Что ты еще слышал? — спросил Винс.

— Только передачи местной станции новостей, — Эдер потянулся за черной тросточкой. Отвинтив ее ручку и сняв колпачок, он плеснул виски в пару стаканчиков.

— Я держался до твоего появления, — сказал он, поднимаясь и протягивая Винсу один из стаканчиков. — Как-то не хотелось в такое время пить одному.

Попробовав виски, Винс спросил:

— Тебе кто-нибудь звонил?

— Ни одной души.

— Даже с соболезнованиями?

— Какие тут соболезнования…

— И Пол не звонил… или Данни?

— Пол занимается богоугодными делами на Кипре, как я думаю, а что же Данни… ну, твоя жена и моя дочь вроде не уделяет много внимания текущим событиям в эти дни, что, как мне кажется, ты должен был бы заметить.

— Но ты слышал о Фуллере и его предсмертной записке? — осведомился Винс.

Кивнув, Эдер сделал еще один глоток виски.

— Говорят, ты нашел тело.

— Кроме того, я уже побывал в твоей квартире.

— У тебя есть ключ.

— И осмотрел ее.

— Давай, излагай, Келли.

— Я заглянул в большой туалет… тот, что рядом с твоей спальней.

— Ты хочешь сказать, что у тебя была причина заглянуть туда?

Винс кивнул.

— И что ты там нашел?

— Коробки из-под обуви «Гуччи». В первой из них было двести пятьдесят тысяч долларов в стодолларовых купюрах. Во второй было точно то же самое, мать ее.

Винс не сомневался, что никто, даже самый великий актер, не мог столь искренне изобразить потрясение, от которого голубые, как у котенка, глаза Эдера чуть не вылезли из орбит, нижняя челюсть, отвисла, и он стал отчаянно чихать, словно пораженный сенной лихорадкой, отчего ему пришлось извлечь платок и уткнуться в него носом. Справившись с этим, он вспомнил о виски, выпил его одним глотком и почти спокойным тоном произнес:

— Сукин сын.

Затем, скользнув взглядом по коленям, Эдер уставился на домотканый ковер, после чего поднял глаза на Винса:

— Я никогда в жизни не покупал «Гуччи».

И тут только его охватил гнев — холодный гнев, накатившийся на него медленной волной, от которого глаза Эдера сузились, с лица отхлынула кровь и три его подбородка яростно затряслись, когда он снова заговорил.

— И они по-прежнему там? — спросил он. — В моем туалете? В коробках из-под этих долбаных «Гуччи»?

Винс глянул на часы:

— Сейчас они должны быть на пути к Багамам.

Гнев Эдера испарился. Щеки обрели прежний цвет и на лицо вернулось прежнее выражение заинтересованности.

— Спасибо, Келли, — искренне поблагодарил он его. — Но должен сказать тебе, что это предельная глупость, которую ты только мог сделать.

— Кроме того, это уголовное преступление. Тебя загнали в угол, Джек. Но без денег нельзя возбудить дело. Во всяком случае такое, которое можно выиграть.

Эдер крутанулся в кресле и теперь смотрел на почти новое здание, в котором трудился губернатор.

— Хотя они попытаются, не так ли?

— Да.

— И как ты думаешь, куда они первым делом сунут нос?

— Твои банковские счета, личный сейф, финансовые авуары, инвестиции, налоговые выплаты.

— Налоговые выплаты, — сказал Эдер, обращаясь к зданию по другую сторону улицы.

Воцарилось молчание. Наступила та странная пауза, которая длится лишь, пока кто-то не кашлянет или не прочистит горло, что позволит избежать вскрика. Келли Винс нарушил молчание в кабинете главного судьи.

— В чем проблема, Джек?

Эдер опять крутанулся в кресле, оказавшись лицом к нему, и заговорил спокойным невыразительным голосом. Винс сразу же узнал этот тон, потому что нередко слышал его от клиентов, которые, когда все надежды испарялись, именно с такой интонацией, без страстей и эмоций, описывали свои прегрешения. И это, как Винс знал, был голос правды.

— Четыре года назад, — начал Эдер, — я сказал, чтобы налоговое ведомство удерживало из моей зарплаты и федеральные, и местные налоги. Я исходил из того, что к концу года они удовлетворятся изъятыми налогами, что даст мне возможность укрыть от обложения дивиденды, посторонние источники доходов и так далее.

— Очень мудро, — одобрил Винс.

— Дело в том, что в первый год я как-то забыл заполнить налоговую ведомость. Когда, наконец, вспомнил, то просто отложил это дело в сторону. И поскольку ничего не произошло, оно так и осталось в этом состоянии.

— И как долго?

— Как я сказал, уже минуло четыре года.

— Они тебя прихватят, Джек.

— Знаю.

— Ради Бога, ты давно мог бы этим заняться. Ты мог бы попросить Юнисию заполнить для тебя бланки. Ты мог бы… о, дерьмо, теперь это не имеет смысла.

— Как вообще редко имеет смысл откладывать дела со дня на день.

В очередной паузе не было ничего зловещего или угрожающего. Скорее она была пронизана печалью, которая порой возникает на краю могилы, когда никто не знает, какими словами, хорошими или плохими, проводить усопшего. Наконец, Келли Винс промолвил:

— Может, я смогу что-нибудь придумать и, если нам повезет, что-то спасти.

— Ты сможешь уберечь меня от тюрьмы?

— Могу попытаться.

— Я не об этом спрашиваю.

— Чудеса мне не под силу, Джек.

— Под силу ли тебе будет такое чудо, как выяснить, кто подсунул мне в туалет эти коробки из-под обуви?

— Да. Чудеса тут не потребуются.

Глава двадцать первая

После того, как Парвис Мансур ознакомился с подробностями дисквалификации Эдера и Винса, тюремным бытом Ломпока, смертью Благого Нельсона и убийством в баре «Синий Орел», иранец взял ход дискуссии в свои руки, нацелив ее на то, что, вне всякого сомнения, волновало его больше всего.

Отнюдь не пытаясь скрыть своего скептического отношения, он сказал:

— В сущности, мистер Эдер, вы дали понять, что на самом деле никто не испытывает желания убить вас — по крайней мере, до настоящего момента. В таком случае, они легко могли бы добиться своего, когда фотографировали вас из задней двери розового фургона. Должен сказать, что с этой точки автомат было бы столь же легко пустить в ход, как и «Минолту». Может, даже и легче.

— Или они могли бы расправиться со мной в тюрьме.

— Но поскольку ничего подобного не произошло, вы считаете, что пока живы лишь из-за того, что вы что-то знаете, верно?

— Потому что они так думают.

— Есть ли возможность, что в подходящий момент память придет к вам на помощь?

— Если мне в самом деле есть, что вспомнить, однажды мне может прийти озарение.

— А что, если кто-то приставит вам к голове пистолет и скажет: «Выкладывай — или смерть»?

— Такой подход может подхлестнуть воспоминания. Или нет, в противном случае.

Позволив себе лишь на долю секунды выразить недоверие, скользнувшее во взгляде, Мансур повернулся к Винсу.

— Насколько я понимаю, враги мистера Эдера — и ваши враги?

— Вполне логичное предположение.

— И отнюдь не ручные котята, не так ли?

— Скорее всего.

Сделав гримасу, Мансур прикрыл глаза, словно испытав внезапный приступ боли, что, как Винс предположил, имело происхождением умственное усилие. Открыв их, он снова взглянул на Винса, и во взгляде опять появилось скептическое выражение.

— Если я правильно понимаю свою свояченицу, — усталым и несколько утомленным тоном произнес Мансур, — вы хотите, чтобы я путем ложной операции выманил ваших врагов из их убежища. С этой целью я должен распространить слухи, что ваши предполагаемые укрыватели, Б.Д. Хаскинс и шеф полиции Форк, готовы продать вас за миллион долларов наличными. Верно я излагаю?

— Пока верно, — согласился Винс.

— Могу ли я осведомиться, почему вы остановились на столь приятной круглой сумме?

— Я решил, — сказал Эдер, — что миллион будет для них сравнительно небольшой суммой. То есть, внушающей уважение, но сравнительно небольшой.

— И еще одна деталь, — вмешался Винс. — Мы также хотели, чтобы вы подали все это как ловушку, о которой мы, якобы, не подозреваем.

— Ну что ж, — Мансур в первый раз за время общения не скрывал своей заинтересованности и удовлетворения. — Лихо. Просто восхитительно. Может сработать более, чем отлично, учитывая… — Завершение фразы замерло у него на губах, поскольку он бросил взгляд на Хаскинс. — Ну, Б.Д.?

— Мы с Сидом хотели бы полной ясности, — сказала она. — Итак, ты распространяешь слухи и появляется мистер Загадка. После согласования времени и места, ты договариваешься о выдаче Эдера и Винса за миллион долларов — как ты это умеешь. После этого они предоставлены своей собственной судьбе.

Повернувшись к Эдеру, Мансур вопросительно вскинул бровь.

— Устраивает?

— Звучит неплохо.

Откинувшись на спинку кресла, Мансур принялся разглядывать Эдера.

— В силу известных причин, я имею основания предполагать, что ни вы, ни мистер Винс не смахивают на тех, кто охотно и беспрекословно переступили бы порог камеры смертников.

— Не смахиваем, — согласился Эдер.

— То есть, у вас есть какой-то план… на случай непредвиденных обстоятельств?

Эдер лишь бросил на него взгляд.

— Который, конечно, меня не касается. Моя единственная задача — установить контакт и убедиться, что в его ходе никто не будет обманут и никто не пострадает — по крайней мере, пока деньги не окажутся у меня на руках.

— С этим вы справитесь? — спросил Винс.

— С организацией? — осведомился Мансур. — Да. Тут мне нет равных. — Просияв ослепительной улыбкой, он оглядел стол и сказал: — Есть еще какие-то вопросы или замечания?

— Только один, — заметил Эдер. — Меня всегда интересовало, почему люди берутся за столь паршивую неблагодарную работу. Поскольку ни мы ничего не платим вам и, насколько я знаю, ни мэр и шеф полиции, мне хотелось бы задать вам грубый вопрос: вам-то что в этом?

Мансур с любезной улыбкой повернулся к своей жене и накрыл ее кисть своей.