Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Росс Томас

Четвертый Дюранго



Глава первая

Стояла последняя пятница июня, когда в 4.03 белый телефон у постели издал звонок. 36-летняя женщина-мэр сняла трубку только после четвертого звонка, предварительно лягнув в щиколотку 39-летнего шефа полиции.

Пробормотав сонным голосом приветствие, мэр слушала говорившего полторы минуты. Рот у нее сложился в мрачную складку, а глаза сузились: на лице у нее появилось выражение, которое шеф полиции окрестил «смерть мухам». По прошествии девяноста секунд мэр завершила разговор решительным «Хорошо», которое, скорее, напоминало суховатое прощание.

Пока мэр держала трубку у уха, шеф полиции принялся в очередной раз изучать потолок спальни, пытаясь понять, почему мелкая лепнина напоминает корку трехнедельного сыра. Когда мэр положила трубку, шеф полиции, прикрыв глаза, спросил: «Дикси?» — но ранний час и одолевавшая его сонливость не позволили проявиться в этом вопросе подлинной заинтересованности.

— Дикси, — подтвердила мэр.

— Ну и?

— Она только что затащила его в постель.

— Сколько он выпил?

— Дикси говорит, что опустошил весь бар.

— Значит, все в порядке, не так ли? — подытожил шеф полиции, приоткрывая глаза, чтобы в последний раз бросить взгляд на желтоватый потолок, пока мэр собиралась с ответом. Хотя такового не последовало, он кивнул — словно услышав невысказанное, но утвердительное подтверждение — и, наконец, снова погрузился в сон.

Лежа на левом боку, мэр изучала шефа полиции со смешанным чувством удивления и отвращения. Быстро утомившись от этого зрелища, она легла на спину и прикрыла свои светло-серые глаза, но почти сразу же их открыла, поймав себя на том, что неотрывно, как часовой на посту, смотрит в потолок, ибо сон к ней так и не пришел до самого рассвета.



В ту же самую последнюю пятницу июня Келли Винс проснулся в 10.09. Первым делом он посмотрел на черную тросточку, а потом припомнил блондинку, которая представилась как Дикси. Винс не мог вспомнить ни ее фамилии, ни даже называла ли она ее, но он отчетливо видел насмешливые голубые глаза и их брезгливое выражение, когда он спускал последние деньги в «Холлидей-инн».

Хотя блондинка Дикси исчезла, оставив после себя лишь крепкий запах дорогих духов, на абажуре лампы, стоявшей на керамической подставке, черная тросточка все же висела. Тросточка эта была довольно толстой, не меньше дюйма с четвертью в диаметре, вырезанная из макассарского черного дерева и увенчанная хромированной ручкой, которая уже несколько поистерлась. В дюйме или чуть ниже от того места, где изгиб ручки переходил в саму тросточку, блестело серебряное колечко с инициалами JE, вырезанными маленькими готическими буквами.

Когда Винс сел на постели, похмелье обрушилось на него со всей силой. Поставив диагноз, что его ждет неминуемая смерть, он сделал четыре глубоких вдоха со слабой надеждой, что приток кислорода, как гласило поверье, снимет боль и даст ему возможность продолжить существование. Но поскольку похмелье и связанные с ним мрачные мысли от сего дыхательного упражнения усилились, вызывая одно желание — спокойно умереть, Винсу осталось лишь встать, ухватившись неверными руками за спинку стула, и добраться до черной тросточки.

Сняв ее с абажура, Винс встряхнул трость и, с облегчением услышав слабый плеск, повернул изогнутую ручку не налево, а в другую сторону. После трех полных оборотов ручка снялась с нарезки, явив взгляду маленький серебряный колпачок, прикрывавший пробку.

Винс торопливо вытащил ее, открыв стеклянный сосуд, вделанный в тросточку, и одним махом проглотил унцию или около того виски «Джек Даниэлс», которое заставило его всем телом содрогнуться и ощутить «стыд, позор и полное поношение личности», как говаривал владелец трости.

Утренняя порция заставила Винса вспомнить, когда он в первый раз пил из данной тросточки. Как показали несложные расчеты — ровно пятнадцать лет назад, когда он был выпускником университета. Стоял июнь 1973 года, и оставалось не больше часа до начала торжественной церемонии, когда они втроем впервые выпили виски из черной трости, хотя каждому досталось около унции, поскольку емкость трости не позволяла залить в нее больше четырех унций напитка.

Винс припомнил, как угрожающе хмыкнул владелец трости и загадочно улыбнулся, произнося двусмысленный тост: «За „Уотергейт“, и за всех, кого он потопил.»

Эти трое были: Келли Винс, человек, которому принадлежала тросточка, и его сын, с которым Винс обитал в одной комнате общежития колледжа и который примерно четырнадцать лет спустя, как предполагалось, застрелился в дорогом борделе в Тихуане.

Так ничего и не накинув на себя, Винс стоял в номере «Холлидей-инн», дожидаясь благотворного влияния виски; опираясь обеими руками на тросточку, он смотрел из окна четвертого этажа на простор Тихого океана, который всегда был таким спокойным или просто апатичным, по крайней мере, по сравнению с вечно взбаламученным и суетливым Атлантическим.

Затем, как он и ждал, виски заставило его память обратиться к сравнительно недавнему прошлому, когда мрачный детектив из отдела убийств в Тихуане позвонил ему в Ла-Джоллу и объявил, что его бывший сосед по комнате мертв.

Винс добрался до Тихуаны за, как он и сегодня считал, рекордное время; после двадцати пяти минут лихорадочного поиска обнаружив бордель, он опознал тело ростом в шесть футов и четыре дюйма, без особого содрогания (оно пришло позже) отметив, что большая часть некогда благородного черепа в виде брызг и ошметков осталась висеть на литографии Девы Марии Гваделупской на южной стене комнаты.

Винс стоял, уставившись на литографию, когда детектив стал по-испански описывать, каким образом мертвец засунул себе в рот старый полуавтоматический «Кольт» 45-го калибра и нажал курок dos veces. Внезапно преисполнившись сомнения в своей способности понимать испанские выражения, Винс предложил собственный перевод услышанного: «Дважды?»

На широком индейском лице детектива сохранялась маска благочестивости, когда он ответил: «Да, дважды» по-английски и, перейдя на испанский, — пробормотал, что только Богу известно, до какого предела сумасшествия могут дойти самоубийцы, когда они чуть ли не с удовольствием кончают с собой.

Когда Келли Винс напрямую спросил его, неужели он верит в эту чушь и дерьмо, что, мол, его бывший сосед по комнате в самом деле дважды нажал курок, детектив только прикрыл глаза и благочестиво улыбнулся, словно думая о Боге или о деньгах, или же о том и о другом. Открыв, наконец, глаза, детектив ответил, что да, конечно, он так считает, а кто возьмется спорить?

Винс так и не понял — то ли смутные воспоминания о мозге и сгустках крови его погибшего напарника по комнате, то ли виски вместо завтрака заставили его прямиком направиться в ванную, где он избавился и от только что принятой порции «Джека Даниэлса» и от большой части того, что влил в себя предыдущим вечером. Но когда его вывернуло наизнанку, он от всей души проклял «Джека Даниэлса».



К 11.04 утра он успокоил спазмы в желудке, приняв «Майланту-П», и, прикрыв наготу мятой льняной курткой бежевого цвета, темно-серыми комвольными брюками, тоже мятыми, и чистой белой рубашкой без галстука, Келли Винс расположился у стойки бара в почти пустынном коктейль-холле «Холлидей-инн»; у локтя его стоял необходимый по медицинским показаниям коктейль «Кровавая Мэри», и он осторожно заливал две порции «Джека Даниэлса» в пустую полость черной тросточки.

За три стула от него высокий человек, примерно того же возраста, что и Винс, потягивая пиво, с откровенным любопытством наблюдал за его действиями. Если не считать густых прядей волос цвета соли с перцем, падавших ему на уши, человек этот был основательно лыс, и его череп и длинное хитрое, умное лицо покрывал здоровый загар.

Видно, для компенсации недостатка растительности на голове, человек отрастил солидные усы, которые напоминали Келли Винсу старые английские фильмы, где командиры неизменно щеголяли подобными усами. И еще обращали на себя внимание его несколько тронутые сединой густые брови, в тени которых скрывались светло-карие с зеленью глаза. Кроме того он обладал крупным носом четкого абриса: выдаваясь вперед, он нависал над тонкогубым большим ртом, которому было присуще, если не добродушие, то хотя бы дружелюбие. Завершал рисунок лица квадратный подбородок.

Человек с усами командира эскадры облизнул губы и напряженно нахмурился, словно опасаясь, как бы Винс не пролил виски, которое он продолжал осторожно переливать в тросточку. Но когда Винс, с трудом справившись с дрожью рук, завершил работу, не пролив ни капли, человек улыбнулся, обнажив крупные белые зубы, которые могли быть только его собственными.

— Не хотите продать мне эту забавную штучку? — приятным баритоном обратился к нему мужчина.

— Она не моя, — сказал Винс и отвернулся, чтобы повесить тросточку на стойку бара.

Когда Винс занял прежнее положение, человек вновь обратился к нему:

— Вы не думаете, что владелец мог бы продать ее мне?

Винс задумчиво уставился на соседа по стойке, словно оценивая его намерения.

— Могу спросить.

Человек кивнул, по всей видимости, удовлетворенный ответом.

— Взбрело почему-то в голову, что было бы неплохо обзавестись ею, — сказал он, запуская руку в карман светло-синей с искрой рабочей рубашки, которая, скорее всего, несколько лет назад была куплена у «Сирса». Из кармана он вытащил визитную карточку. Его рубашка и потертые сапожки военного фасона находились в разительном контрасте с его брюками в синюю полоску изысканного покроя, которым, вне всякого сомнения, должны были сопутствовать такой же изящный жилет и пиджак. Несмотря на поношенную рубашку и стоптанные каблуки сапог, Винс подумал, что лысый мужчина далеко не так прост. Глянув на визитную карточку, Винс убедился, что он был прав.


СИД ФОРК
Шеф полиции
Дюранго, Калифорния
(Нас. 9861. чел)
Город, забытый Богом.


Под этими словами — или эпитафией — в левом нижнем углу стояли номер телефона, по которому Винс мог дозвониться, и номер почтового ящика и индекс, по которым он мог написать.

Подняв глаза от карточки, Винс в первый раз за день улыбнулся:

— Чего это ради Бог позволил себе забыть Дюранго, шеф?

Допив пиво, Сид Форк вытер усы тыльной стороной ладони.

— Это был не Бог… во всяком случае, не он лично. Это был старый отец Серра, который проезжал тут в 1772 году, направляясь на юг от Монтерея, и забыл поставить тут миссию, что, как мы чертовски уверены, привлекало бы теперь сюда туристов.

— Он в самом деле забыл… или просто проехал стороной?

— Вы католик?

Винс отрицательно покачал головой.

— Когда десять лет спустя, в 1782 году, тут проезжала компания францисканцев, и они снова не основали миссию — это было уже во второй раз, так? И возьметесь ли вы отрицать, что Бог явно подзабыл дать хороший пинок и отцу Серре и всем остальным?

— Похоже, что так, — согласился Винс, который давным-давно дал себе зарок никогда не вести в барах споров о религии, политике или достоинствах того или иного подающего в бейсболе.

— Другую ошибку, которую они совершили — и францисканцы, и Господь Бог, — заключалась в том, что они возвели миссию в Санта-Барбаре, где погода совершенно не такая, каковой должна была бы быть.

— Я всегда считал, что в Санта-Барбаре отличная погода, — Винс уже не без удовольствия начинал ощущать себя в роли прямого и откровенного человека.

— И сравнения быть не может, — возразил Форк, подав знак, чтобы принесли еще пива. Когда молодой сероглазый мексиканец-бармен поставил перед ним бокал, Форк сделал два больших глотка, быстрым движением руки провел по усам и продолжил: — Если вы хотите убедиться, что такое абсолютно безукоризненная погода, мистер… э-э-э… боюсь, я не расслышал ваше имя.

— Келли Винс.

— Как я говорил, мистер Винс, если вы ищете совершенные погодные условия, то можете считать, что поиск закончен, ибо этот город обладает, по оценке Всемирной Организации Здравоохранения, «самым здоровым климатом на зеленой земле Господа Бога», — Форк сделал паузу, — если не считать несколько заброшенных деревушек на Итальянской Ривьере… но никто и не слышал о нем.

Винс вежливо и даже с некоторой долей заинтересованности кивнул, с наслаждением сделал глоток «Кровавой Мэри» и оглядел по-прежнему пустынный бар отеля.

— Я бывал в Дюранго в Колорадо, в Дюранго в Мексике и в таком же поселении в Испании, но никогда не знал, что есть еще одно такое… до встречи с вами.

Уголки широкого рта Форка опустились, словно он услышал грустную новость.

— По сути, о нас, в самом деле, мало кому известно, так как к нам идет единственная дорога, — разве что вы решитесь добираться вплавь — убийственное двухполосное шоссе, которое отходит от 101-й трассы и где еще надо вовремя увидеть знак поворота, что дано далеко не всем. — Помолчав, он отпил еще пива и спросил: — Как вы сюда добрались — на машине?

— Привезли. Но у меня была толковая девушка-проводник.

Шеф полиции ухмыльнулся.

— Если бы вы сказали, что добирались по воздуху или поездом, или автобусом, я бы ответил, что вам это приснилось, поскольку федеральные власти закрыли наш так называемый аэропорт два года назад, ибо этого, как было объявлено, требовали соображения безопасности полетов, а последний пассажирский поезд останавливался тут одиннадцать — да нет же, Господи! — двенадцать лет назад, и даже компания «Грейхаунд» отменила тут автобусную остановку, так что в следующем месяце минёт два года, как «Дженерал электрик» закрыл свое предприятие по соседству.

— Похоже, вы существуете в полной изоляции, — заметил Винс, на этот раз пропустив два глотка «Кровавой Мэри».

— Вы не входите в число отшельников?

— Пока еще нет.

— У нас тут есть несколько таких — которые не имеют ничего против того, чтобы оказаться отрезанными от всего мира.

Винс сочувственно кивнул и предпочел подождать, что последует дальше.

— Хотя все мы чувствуем себя как нельзя лучше, — продолжил шеф полиции, еще раз отдав должное пиву. — У нас даже выходит чуть ли не ежедневная газета, сообщения в которую, как и во все подобные, приходят аж откуда-то из Лондона в Англии. Что же касается культуры, то у нас тут на сто процентов автоматизированная радиостанция, которая с рассвета до заката гонит коммерческие объявления вперемежку с роком, после чего затыкается. Вот касательно телевидения, о нем говорить не имеет смысла, потому что нас закрывают горы, и ни одна кабельная компания в здравом уме не будет сюда добираться. Но человек всегда может купить себе тарелку спутниковой антенны, чтобы ловить новости, или же взять напрокат видеокассеты, даже такие, где ребята из колледжа трахаются с девчонками.

Форк остановился, ожидая реакции своей аудитории из одного человека. Винс сделал глоток «Кровавой Мэри» и согласился:

— Рай земной.

Шеф полиции принял его оценку удовлетворенным кивком, но его довольство исчезло, когда он обвел взглядом почти пустой холл.

— Это место, скорее всего, по окончании лета пойдет с торгов.

— Гостиница или только бар?

— Гостиница. Хотите купить ее?

Винс пропустил вопрос мимо ушей, чтобы самому задать свой.

— Как давно вы числитесь шефом полиции?

По лицу скользнуло выражение, которое Винс оценил как ностальгическое с примесью горечи; оно же сказалось и в голосе Форка, с этакими мечтательными нотками.

— Примерно в шестьдесят восьмом в старом школьном автобусе «Дженерал моторс», размалеванным психоделическими узорами, нас сюда приехало из Хейгта девять человек — ехали мы в Дюранго в Колорадо. Хейгт умер или, в крайнем случае, умирал, и мы направились в Скалистые Горы; в головах у нас все перемешалось: и наркота, и политика, и Бог знает, что еще. Вы же должны помнить, как все это тогда было.

— Смутно.

— Вообще, сэр, я сидел за рулем, а наш штурман заприметила это калифорнийское Дюранго на карте, что нам вручили на заправочной станции. Было уже поздно, все вымотались, и мы свернули туда. А на следующее утро, продрав глаза, мы увидели, какая тут стоит отменная погода и вообще все хорошо. Мы взяли и остались. Во всяком случае, часть из нас. А через десять лет я получил пост шефа полиции, а штурман… ну, словом, после выборов она стала мэром.

— Она?

— Мэр Барбара Диана Хаскинс, — Форк прикончил вторую кружку пива и отставил ее с выражением человека, знающего свой предел. — Или же Б.Д. Хаскинс, как она предпочитает себя называть и как подписывает все бумаги, хотя я ей говорю, что это извращенный сексизм или что-то в этом роде. — И Форк снова с тоской и вожделением посмотрел на тросточку, которая продолжала покачиваться на стойке бара.

— Ручаюсь, что приобрету эту штучку, кто бы ею ни владел, мистер Винс. Сколько, по-вашему, владелец может запросить за нее?

— Сомневаюсь, что он захочет получить за нее деньги.

Форк с удивлением посмотрел на него.

— В самом деле? А как насчет обмена? — Прежде, чем Винс успел ответить, Форк снова помрачнел. — Беда в том, что я почти ничего не могу предложить в обмен, кроме разве погоды — и, черт побери, полного уединения.

На несколько секунд Винс погрузился в обдумывание этой перспективы.

— Кое-что ему может и понравиться, — наконец сказал он. — Например, уединение.

— Он здесь, в городе?

— Нет, но сегодня днем мне придется оказать ему содействие в поисках какого-то спокойного места, где он мог бы остановиться на несколько недель. Может и подольше. Скорее всего, в Санта-Барбаре. — Винс улыбнулся: — Несмотря на ее ужасный климат.

Форк обвел глазами бар, словно собираясь задать вопрос, ответ на который был для него более, чем ясен.

— Какого рода уединение он ищет?

— Полного и абсолютного.

— И где он, как вы сказали, сейчас находится?

— Я ничего не говорил. Но примерно к северу отсюда.

Форк перестал шарить глазами по помещению, холодным и понимающим взглядом уставившись на Винса.

— Может быть, в Ломпоке?

На холодное выражение лица законника Винс ответил равнодушным взглядом. Этот молчаливый обмен взглядами длился несколько секунд, которых было более чем достаточно, чтобы собеседники в принципе поняли друг друга, если не заключили сделку.

— Это имеет значение? — спросил Винс.

Холодный взгляд шефа полиции сменился добродушной теплой улыбкой.

— Черт побери, мистер Винс, мы по праву гордимся своим званием столицы Западного полушария, где в полной мере торжествует принцип «Живи и давай жить другим», особенно, когда стало ясно, что мы не можем предложить на продажу ничего иного, кроме разве погоды.

Форк стал было подниматься, но помедлил, дабы его следующий вопрос был предельно мягок и сдержан.

— Какого рода деятельностью занимался владелец тросточки до того, как прибыл сюда, чтобы стать гостем федерального правительства в Ломпоке… если позволите задать вам такой вопрос.

— Он был судьей.

— Каким именно?

— Главой Верховного суда штата.

— Но не в этом штате.

— Скорее всего.

— И вы думаете, что судья может уступить мне тросточку за столь малую выгоду, как возможность обрести полное уединение?

— Сможет.

Форк склонил голову на левую сторону, словно таким образом мог получить полное представление о Келли Винсе.

— А какого рода деятельностью занимаетесь вы, мистер Винс?

— Я юрист.

— В какой области? Корпоративного рынка? Налогового? Уголовного? Или хватаетесь за все, что попадется?

— Я лишен права заниматься практикой, — спокойно сказал Келли Винс.

Глава вторая

Почти все четыре года правления администрации Картера имя Джека Эдера стояло вторым или третьим в тайном списке Белого дома из пяти имен. Если бы кто-либо из девяти судей Верховного Суда ушел в отставку или неожиданно умер, должно было бы всплыть его имя и имена трех других мужчин и одной женщины.

Стало ясно, что ничего такого не произойдет, но, случись непредвиденное, в Вашингтоне держали бы пари три к двум, что Эдер будет назван первым кандидатом на освободившуюся вакансию. И те же самые политические букмекеры, которые давали три к двум за Эдера, в то же время предлагали пять к одному, не находя желающих побиться об заклад, что, будь он даже назван, Эдер никогда не пройдет утверждение в Сенате.

Такая убежденность, что Джек Эдер не будет утвержден, никого не удивляла. Хотя было общепризнано, что он достаточно умен, дабы занять место в составе Верховного Суда (слишком умен, как считал кое-кто); общепризнано было и то, что он слишком скрытен, чрезмерно остроумен и, что было хуже всего, обладатель язвительного языка, который не щадил никого, кто бы перед ним ни был, а таковым мог оказаться любой.

Его незаурядная сообразительность и остроумие, готовность выдать любую эскападу сделали Эдера любимцем масс-медиа и обожаемым участником дебатов на телеэкране. Всего за десять дней до того, как ему было предъявлено обвинение, он появился в «Шоу Фила Донахью», заняв преувеличенно непримиримую позицию в вопросе об отмене смертной казни (то было частично позаимствовано у Камю), что вызвало буквально взрыв страстей у зрителей, почти все из которых были уверены, что он совершенно серьезен.

— Если уж говорить о сохранении смертной казни, — предельно серьезным тоном убежденного юриста сказал Эдер, имея в виду восьмую заповедь, — то государство должно показывать в том пример, и нет более убедительной демонстрации, чем публичная казнь. И я говорю не о набившем оскомину публичном повешении, Фил, а о добром старом колесовании и четвертовании, которые надо демонстрировать по ТВ в самое смотрибельное время в восемь часов вечера, пока еще малыши не пошли спать.

Став председателем Верховного суда штата, Джек Эдер неизменно придерживался убеждения, что члены Верховного Суда должны избираться на определенный срок, как губернатор, члены законодательного собрания, как, впрочем, и остальные служащие, получающие жалованье от государства, сверху донизу, вплоть до директора Палаты мер и весов. Этот популистский подход, провозглашающий сменяемость членов Верховного Суда, гарантировал, что обладатели сих высоких постов будут в своей юридической деятельности проявлять достаточную гибкость в ублаготворении тех, кто, в свою очередь, знает все тайны политики, если не законов.

Часто запутанные и неизменно дорогие кампании кандидатов в члены Верховного Суда требовали новых расходов, которые буквально со слезами выделяло руководство штата, чья репутация и так уже была достаточно потрепана, ибо в недавнем прошлом едва ли не ежегодно следовали обвинения в его адрес — незаконные доходы, взятки и коррупция. Другие кровоточащие стигматы включали в себя распространение наркотиков в университете штата и подкуп футбольных команд; сюда же необходимо присовокупить ограбление банков и постоянные растраты, против чего, казалось, все бессильно, а также ежегодно финансируемый штатом фестиваль по борьбе с гремучими змеями, крупное культурное мероприятие, неизменно встречаемое воплями со стороны защитников окружающей среды и Общества охраны животных — к удовольствию средств массовой информации, поскольку, по их подсчетам, 29,2 процента лиц становились жертвами укусов змей и 9,7 процента погибали от них.

Тем не менее, больше всего хлопот штату доставлял его Верховный судья Джек Эдер. По мере того как скандал с Эдером (или дело Эдера, как его называли несколько иммигрантов с дальнего восточного побережья) продолжал развиваться, много богобоязненных христиан припадали на колени, моля Бога выдать старому Джеку билет на возвращение в отчее лоно и, если это не доставит больших хлопот, Господи, пусть он прихватит с собой это омерзительное непотопляемое телевидение и всех до одного газетных писак.

Но, как это случается с неверными любовниками, масс-медиа, наконец, перестала уделять внимание Джеку Эдеру, к большому облегчению тех обитателей штата, которые поносили прессу за то, что она незаслуженно превозносила его статус; хотя совершенно неуместно, поскольку в последнюю пятницу июня, в 7.05 он стоял в душевой исправительного заведения США особо строгого режима, что располагалось недалеко от Ломпока, штата Калифорния.

Оно размещалось в дикой прибрежной долине и было обнесено каменной стеной; Ломпок находился в десяти милях и от тихоокеанского побережья и от военно-воздушной базы Ванденберг, а тюрьма Соединенных Штатов располагалась в нескольких милях к юго-востоку от поселения. Обладавший населением в 26 267 человек, по последней переписи, Ломпок отстоял в 147 милях к северу от Лос-Анжелеса, в 187 милях к югу от Сан-Франциско и только в 26 милях к северу-востоку от Дюранго — городка, забытого Богом.

Поскольку Ломпок считался «мировой столицей цветочной рассады», многие его улицы были названы в честь Роз, Фиалок, Тюльпанов и так далее. Часть из них под прямыми углами пересекались улицами, которые обычно шли под номерами или буквами алфавита. Тем не менее, авеню города имели значащие названия, которые все обитатели считали очень удобными и подходящими. Например, осужденных везли к западу по Океанской авеню, свернув с которой, они еще шесть миль к северу добирались по авеню Флоры до тюрьмы США, где в данный момент, в последнюю пятницу июня, струи горячей воды низвергались на спину Джека Эдера, стоящего в душевой, на одной стене которой стояли четыре рожка, столько же — на другой, и с обоих концов она свободно обозревалась.

Примыкая прямо к прогулочной зоне тюрьмы, душевая давала заключенным возможность чувствовать себя несколько посвободнее. Как правило, она последней провожала тех, кого по выходу из душевой уже ждала новая одежда, доставленная, случалось, прямо из «Сирса», в которую и облачался недавний заключенный после своего срока.

Когда пятнадцать месяцев назад Джек Эдер прибыл отбывать приговор, он не мог — даже в голом виде — опустив глаза, увидеть пальцы ног или свой пенис, поскольку при росте в пять футов и десять с половиной дюймов он нес на себе 269 фунтов. Большая часть этих жировых накоплений сгруппировалась на пояснице, создав талию в сорок шесть дюймов, которая и мешала обзору.

Но сейчас, пока горячие струи барабанили ему по спине и затылку, он мог при желании посмотреть вниз, где его взгляду предстал бы плоский живот в тридцать четыре дюйма в обхвате, десять ничем не примечательных пальцев и половые признаки, сравнительное изучение которых за последние пятнадцать месяцев убедили его, что они сохранили нормальные очертания и формы.

Он намыливал промежность, когда они скользнули в душевую. Оба были в одежде, хотя поменьше ростом из этой пары уже расстегивал ширинку. В левой руке другого, покрупнее, блеснул нож, лезвие которого было выточено из металлической ложки, а на ручку пошел расплавленный пластик шести зубных щеток.

Маленького, который напропалую врал, что он-де, мол, член мексиканской мафии, все звали Локо, Сумасшедшим, за то, что он любил грызть электролампочки, после чего его отправляли в тюремную больницу, где он неизменно крал болеутоляющие и даже морфий. Настоящее его имя Фортунато Руис, и он отбывал двенадцать лет за кражу машин и попытку покушения на жизнь офицера федеральной полиции с помощью смертельно опасного оружия. Таковым был «Мерседес», а федеральным служащим оказался агент ФБР, который совершенно правильно предположил, что машина украдена.

— Эй, Судья, — окликнул его Руис своим на удивление мягким тенором. — Мы с Бобби и ты — не устроить ли нам приятную вечеринку на троих?

Бобби, обладатель ножа, именовался Робертом Дюпре; по профессии он также был автомобильным вором, промышлявшим в Петербилтсе. Угоняя машины в своем родном Арканзасе, он продавал их в Техасе или Миссури. Дюпре сам распространял о себе слухи, что в его распоряжении два убийственно опасных оружия, первое — нож, а другое — СПИД.

Ухмыляясь и раскланиваясь с Эдером, Дюпре описывал острием ножа небольшие круги.

— Не хочешь ли, чтобы мы потерли тебе спинку, а, Судья?

Бросив мыло, Эдер прижался к стенке душа, прикрывая гениталии обеими руками. Он улыбнулся, предполагая, что заискивающее поведение поможет скрыть его страх.

— Спасибо, ребята, но мне уже нужно бежать.

— Трудно поверить, что у тебя нет времени, — Дюпре сделал к Эдеру три скользящих шага и приставил острие ножа к кадыку, который некогда скрывал тройной подбородок.

Эдер свистнул. Он издал не мелодичный сильный звук из сжатых губ, а скорее, тот полусвист-полушипение, к которому часто прибегают симпатичные обитательницы Нью-Йорка, когда в час пик, под дождем, пытаются подозвать к себе такси, таким же звуком на съездах консерваторы собирают вокруг себя сторонников. В пределах квартала этот звук мог собрать ребятишек, подозвать резвящегося пса или, как в случае с Джеком Эдером, спасителя.

Он появился в душевой со стремительностью ртутной струйки. Кожа у него была цвета кофе с молоком и рост достигал шести футов четырех дюймов. Он пригнулся, пустив в ход сначала правую руку, а потом левую; перехватив кисть Бобби Дюпре с ножом, он переломал ее о вскинутое правое колено с легкостью, с какой ломают веточку.

Нож упал на пол. Издав сдавленный стон, Бобби Дюпре опустился на пол, прижимая к груди сломанную кисть. Человек с кожей цвета кофе с молоком пинком отшвырнул нож и повернулся к Локо, глотателю лампочек, чья правая рука так и замерла в проеме расстегнутой молнии штанов.

— Вали-ка отсюда, радость моя, — велел человек.

Локо спиной двинулся к дальнему выходу из душевой. Внезапно вспомнив, где покоится его правая рука, он резко выдернул ее, словно обжегшись, послал воздушный поцелуй в сторону Джека Эдера и по-испански обратился к человеку, который сломал руку Бобби Дюпре: «Имел я твою мать, психованный козел,» — после чего Локо развернулся и со стремительностью подростка вылетел из душевой.

— Пошли, Джек, — сказал его спаситель, которого звали Благой Нельсон; весил он около 216 фунтов и коэффициент интеллектуальности по шкале Стенфорда-Бине у него доходил до 142, что, как заверил его Эдер, всего на восемь пунктов не дотягивало до уровня гения.

— Нанеся это незначительное увечье, — без намека на улыбку сказал Эдер, — вы прервали такое развитие событий, которое могло бы стать моей лебединой песней, за что, нет необходимости уточнять, я могу быть вам только благодарен.

Благой Нельсон с удивлением покачал головой.

— Неужто эта твоя хлеборезка никогда не закрывается на отдых или на ремонт? Ну, несет и несет, круглые сутки.

— А как относительно него? — и Эдер легким кивком показал на коленопреклоненного стонущего Бобби Дюпре.

— Да имел я его.

— Возвращаясь к мысли о лебединой песне, они оба еще попытаются свести в вами счеты, — предупредил спасителя бывший главный судья, про себя прикидывая, восстановится ли его лексика после столь долгого отсутствия в строю.

— Локо может, — согласился Нельсон, — потому что у него крыша давно съехала. Но у старины Бобби уже больше ничего не получится. — Он пнул Бобби в живот. Жесткий удар вышиб из Дюпре дыхание, и его хныканье перешло в визгливый стон.

— Много тебе посулили, Бобби? — спросил Нельсон.

Бобби смог только покачать головой, продолжая стонать и всхлипывать, пока Нельсон угрожающе заносил ногу. Дюпре с трудом повернул голову, чтобы поднять глаза на Нельсона.

— Двадцатку, — выдохнул он в промежутке между рыданиями.

— Двадцать тысяч, — произнес Эдер, явно испытывая удовлетворение, что его жизнь так высоко ценится.

Благой Нельсон уставился на него долгим испытующим взглядом.

— Ну, дерьмо, Джек… да предложи мне кто-нибудь хоть половину этой суммы наличными, ты давно был бы мертв и похоронен.

— Несмотря на ту симпатию, что мы испытываем друг к другу, — криво усмехаясь, предположил Эдер.

— Несмотря на.

До того как его арестовали, обвинили и в обмен на признание приговорили к четырем годам в федеральной тюрьме, 29-летний Благой Нельсон — по его собственным подсчетам, которые он держал в секрете, — ограбил тридцать четыре банка и девятнадцать других организаций, державших при себе деньги, причем восемь из них дважды; все они располагались в долине Сан-Франциско под Лос-Анжелесом и не далее, чем в трех минутах ходьбы от только что украденной машины, на которой он выбирался на шоссе к Вентуре или Сан-Диего, ибо, как правило, предпочитал один из этих двух путей отхода.

Эдер прибегнул к услугам Нельсона по совету старого опытного вора, которого он когда-то, еще молодым адвокатом, дважды защищал в суде. Этот старый вор, Гарри Минс, из своих семидесяти двух лет двадцать три года провел за решеткой и освободился из последнего заключения всего семнадцать месяцев назад, когда Эдер — которому оставалось меньше десяти дней до его собственного водворения в Ломпок — позвонил ему и попросил совета, как выжить в тюрьме.

— Что бы не сидеть по уши в дерьме и сохранить все свои перышки — этого ты хочешь, Джек? — уточнил старый вор.

— Еще как хочу, Гарри.

— Тогда подцепи самого большого и самого омерзительного негра, которого только сможешь найти, кидайся ему на грудь: «Милый, я твой!» — С этими словами старый зек, хрипло расхохотавшись, повесил трубку.

В определенной мере Эдер последовал его совету, обратившись к Нельсону как покровителю за 500 долларов в месяц, за что был избавлен от необходимости оказывать ему сексуальные услуги. И поскольку он вышел из исправительного заведения живым и не изнасилованным, расставшись с восемьюдесятью шестью фунтами лишнего веса и относительно здоровым, Эдер имел все основания считать, что более чем разумно потратил эти деньги.

В небольшой раздевалке без зеркал и с пустыми дверными проемами Благой Нельсон наблюдал, как Эдер облачается. Заправив полы зеленой рубашки с длинными рукавами от «Дж. С. Пенни» в серые брюки с объемом талии в тридцать шесть дюймов, Эдеру пришлось подтянуть пояс на пару дюймов, чтобы подогнать его к своим размерам, после чего он заметил:

— Просто потрясающе, что может сделать продуманная диета.

— Вполне хватит и ста дней в карцере, — уточнил Благой Нельсон.

— В общем-то, да.

При виде галстука красно-оранжевой расцветки, Эдер состроил гримасу, но все же подсунул его под воротник рубашки и, поерзав шеей, сказал:

— Могу что-нибудь передать твоей матери, когда окажусь на месте.

— Мамаша предпочла бы получить не весточку от меня, а те пятьсот долларов, что ей пересылали от тебя.

Эдер натянул короткую куртку охряного цвета, напоминавшую ему о комбинезоне заправщика на колонке, и оглянулся в поисках зеркала, хотя знал, что тут нет такового.

— Больше я не могу позволить себе такие выплаты, Благой, — он сделал вид, что искренне сожалеет. — Но я тебе благодарен. От всей души. Не будь тебя, я бы ушел отсюда с вывихнутыми мозгами и неся с собой такое счастье, как СПИД. Вместо этого, я ухожу в целости и сохранности и — в определенном смысле слова — невинным, ибо смог уберечь себя от того неприятного опыта, с которым меня хотел познакомить старый дядя Ральф, когда мне было шесть лет, а ему… лет тридцать? тридцать два?

Раздражение, граничившее с гневом, исказило правильные черты лица Благого Нельсона, и он не пытался скрыть свои эмоции. В течение последних пятнадцати месяцев стараниями Эдера это выражение возникало у него на лице дважды, а то и трижды на дню. И хотя он уже был знаком со вспышками раздражения, присущими Нельсону, Эдер так и не мог понять, что их вызывает.

— Кончится ли когда-нибудь вся эта херня? — взорвался Нельсон.

— Как насчет следующего месяца, когда ты выходишь?

— Через месяц ты скажешь — Благой? Кто это — Благой?

Возмущенно замотав головой, Эдер отверг сие обвинение.

— Я не забываю своих друзей, Благой, так же, как и своих врагов.

— У тебя слишком много одних и значительно меньше других — так что нетрудно понять, в чем твоя слабина. Может, я и загляну к тебе, а, может, и нет. А сейчас давай пошевеливайся. — Схватив Эдера за левую руку, он выдернул его из раздевалки наружу, где тот попал чуть ли не в объятия старшего охранника с выцветшими светлыми волосами и остановившимся взглядом стеклянного левого зрачка.

— Эй ты, — надзиратель уставился на Нельсона единственным здоровым глазом. — Я тебя задерживаю.

— Дай мне пройти.

— Пройдешь. Прямиком в карцер. — Надзиратель повернулся к Эдеру: — Что же до вас, мистер главный судья, вам на выход.

Глава третья

Эдер терпеливо стоял перед большим серым металлическим столом, изучая распятую на стенке голову черного медведя, как всегда думая, что тот был слишком мал, когда его пристрелили, или иными словами очень юн. И стол, и медвежья голова принадлежали Дарвину Луму, начальнику тюрьмы, который при помощи авторучки «Уотермен», двадцати шести лет от роду, ставил свои инициалы на всех девяти страницах документа.

Лум был грузным человеком лет около пятидесяти, с вытаращенными от базедовой болезни глазами, с на удивление гладким лицом и редкими седыми волосами, сквозь которые просвечивала розоватая кожа черепа. Закончив расписываться, он закрыл ручку колпачком, аккуратно сложил в стопку все девять страниц бланков, поднял на Эдера глаза и показал ему на складной пластиковый стул.

Заняв указанное ему место, Эдер стал ждать слов, которые был обязан сказать ему начальник тюрьмы. Секунд девять или десять Лум молчал, лишь ухмыляясь и выразительно глядя на него. Затем заговорил тоном обвинителя.

— Я по-прежнему хотел бы получить откровенный ответ на вопрос: почему семь месяцев назад вы отказались от условно-досрочного освобождения?

— Со всем этим мы уже покончили.

— Мне смешно вас слушать.

— Может, на этот раз мы попробуем прибегнуть к методу катехизиса, — вздохнул Эдер.

— Прекрасно. Мне всегда нравилось общение в виде вопросов и ответов. Простые ответы на точные вопросы.

— Первый вопрос, — начал Эдер. — Почему я тут оказался?

— Вы преступник, осужденный за уклонение от уплаты федеральных налогов.

— И все преступники такого рода приговариваются к отбытию наказания в федеральной тюрьме особо строгого режима?

— Лишь в том случае, когда остается надежда еще что-то выжать из них.

— Куда обычно посылают нарушителей налогового законодательства?

— В федеральные учреждения в Пенсильвании, Флориде, Техасе и Алабаме — разве что в Алабаму отсылают особо преуспевающих неплательщиков.

— Так почему же я оказался здесь?

— Потому что не удалось доказать, что вы тайно присвоили миллион долларов — или, по крайней мере, половину от них.

— И что после этого случилось?

— Вас прихватили за уклонение от уплаты налогов, что вы не смогли опровергнуть и косвенно признались в нем.

Эдер снова уставился на голову черного мишки, который был слишком юн в момент гибели, после чего предложил:

— Давайте вернемся к вашему первоначальному вопросу.

— Почему вы отказались от освобождения под честное слово?

— Перед кем я должен отчитываться, когда сегодня выйду отсюда?

— Ни перед кем.

— А кому я должен был бы докладываться, если бы семь месяцев назад вышел под честное слово?

— Какому-нибудь полицейскому по надзору, может, вдвое младше вас.

— И что произошло бы, будь я обвинен в нарушении условий освобождения под честное слово — пусть даже минимальном?

Еще одна ухмылка заставила пойти морщинами лоб Лума, когда он откинулся на спинку кресло.

— Вы хотите сказать, вам бы подстроили нарушение правил, чтобы они могли еще раз попытаться выжать из вас подробности того дела со взяткой — так?

Эдер лишь улыбнулся. Лум отвел глаза.

— Ну, если бы они прихватили вас на ложном обвинении в таком нарушении, чего я не могу отрицать, в таком случае мы получили бы удовольствие снова увидеть вас тут. — Он посмотрел на Эдера, сдерживая улыбку. — А теперь у вас есть право сказать: «Я отбыл свой срок».

— Я отбыл свой срок, — повторил Эдер.

В ходе последовавшего молчания выражение лица Лума изменилось с почти дружелюбного на равнодушное. И когда он, наконец, заговорил, почти не шевеля губами, голос был ровен и монотонен. Он пробыл здесь столько времени, понял Эдер, что даже говорит, как заведенный.

— Расскажите мне о ваших отношениях с Бобби Дюпре, — словно чревовещатель, не шевеля губами, попросил Лум.

— С кем?

— С тем головорезом, который на пару с Локо бьет лампочки.

— Что именно относительно его?

Лум уставился на Эдера, и в голосе его появилась хрипотца.

— Он в больнице со сломанной левой рукой и, возможно, с повреждениями внутренних органов.

— Мне очень жаль, что его постигли такие неприятности, — без малейших признаков раскаяния произнес Эдер.

— Мы нашли его в душевой для освобождающихся.

— Да?

— Да, и последним, кто пользовался душевой до того, как его там нашли, были вы.

— Невозможно.

— Почему?

— Потому что последним, кто пользовался душевой, был тот, кто сломал руку мистеру Дюпре, а это для меня совершенно невозможно, принимая во внимание мой возраст и размеры мистера Дюпре.

— Гребаный адвокатский треп.

Эдер вежливо кивнул, словно принимая этот небольшой, но заслуженный комплимент.

— А что говорит сам мистер Дюпре?

— Что на него напали четверо и на всех были маски.

Эдер поднялся с пластикового стула.

— В таком случае я не вижу основания для дальнейшей дискуссии.

— Сядьте.

Эдер снова сел. Лум откинулся далеко назад в своем плетеном кресле. Положив ноги на стол, он сплел руки на затылке и уставился в потолок.

— Есть слухи, — сказал он. — Мы можем обсудить кое-какие из них.

— Например?

— Например, о том, что кто-то посулил двадцать тысяч наличными за то, чтобы вы никогда не вышли из этих ворот. Во всяком случае, в добром здравии. — Скользнув по потолку, взгляд начальника тюрьмы уперся в Эдера. — И поскольку вы не можете держать язык за зубами — во всяком случае, я так слышал — эти слухи, скорее всего, имеют давнее происхождение.

— Не такое уж давнее.

— Чьи деньги?

— Не имею представления.

— Чушь.

— Есть такие слухи или же нет, — Эдер пожал плечами, — думаю, вы предпочитаете, чтобы я вышел из ворот вашего заведения, скорее, на своих ногах, нежели вам пришлось выносить меня в гробу.

Лум сделал вид, что обдумывает такой вариант, но, наконец, кивнул в знак согласия.

— В таком случае, у меня есть предложение.

Начальник тюрьмы взглянул на часы в дубовом футляре, которые напоминали те, что обычно висят в школьном коридоре.

— Считаете, что можете чего-то добиться?

— Желательно ли вам выслушать мое предложение?

— Попробуйте.

— Хорошо. Я бы хотел, чтобы Благой Нельсон проводил меня за ворота, вплоть до стоянки машин.

Выслушав эту просьбу, Лум замотал головой.

— Вместо него я дам вам двух охранников.

— Сколько вы им сейчас платите?

— Как всегда, достаточно прилично. Поэтому у меня и полная папка заявлений о зачислении на федеральную службу, заполненных ребятами, которые и карандаш-то в руках держать не умеют.

— За половину тех двадцати тысяч, о которых ходят слухи, — сказал Эдер, — от этих двух охранников потребуется всего лишь на пару секунд, максимум на три секунды, посмотреть налево, а не направо или поболтать друг с другом, после чего я буду мертв, а они станут богаче на пять тысяч каждый, если вы следите за моими подсчетами.

Лум уже открыл было рот, готовясь выдать подготовленное возражение, когда раздался звонок зеленого телефона. На столе перед ним стояли два аппарата: панель кремового цвета с двенадцатью пластиковыми кнопками, означавшими двенадцать абонентов, и зеленый телефон с гладким кожухом, на котором не было ни кнопок, ни анахронического диска. Спустив ноги на пол, Лум пододвинул к себе зеленый телефон и буркнул в трубку свое имя.

Послушав не более пяти секунд, он рассеянно взглянул на Эдера, взял свою авторучку, с помощью зубов и правой руки стащив с нее колпачок, и стал набрасывать ответы на односложные вопросы, бросаемые им в трубку, когда и как — не упоминая ни кто, ни почему. Пообещав тут же быть на месте, Лум повесил трубку, привел ручку в порядок и, быстро поднявшись, уставился сверху вниз на Эдера со смешанным выражением растерянности и обвинения.

— Кто-то только что прикончил Благого Нельсона, — сказал Лум тоном, который как нельзя лучше соответствовал растерянному выражению его лица.

— Прикончил? — вырвалось у Эдера, который был не в силах поверить услышанному.