— Вы принимаете меня за простака, герр Маккоркл? Может, думаете, что я шут? Толстяк немец, который ест слишком много картошки и пьет слишком много пива?

Я усмехнулся.

— Если я и думаю о вас, герр Маас, то лишь как о человеке, который приносит мне одни неприятности с того самого момента, как мы познакомились в самолете. Вы вломились в мою жизнь только потому, что мой компаньон подрабатывает на стороне. В итоге в моем салуне застрелили человека. Я думаю, герр Маас, что от вас можно ждать только новых неприятностей, а мое кредо — избегать их, поскольку возможно.

Маас заказал еще кофе.

— Неприятности — моя работа, герр Маккоркл. Этим я зарабатываю на жизнь. Вы — американцы — живете словно на острове. Да, насилие вам не в диковинку. У вас есть воры, убийцы, даже предатели. Но вы шляетесь по свету, стараясь доказать всем, что вы — хорошие парни, и вас презирают за вашу неуклюжесть, ненавидят за ваше богатство, хихикают над вашим позерством. Ваше ЦРУ было бы всеобщим посмешищем, если б не располагало суммами, достаточными для того, чтобы купить правительство, финансировать революцию, отстранить от власти правящую партию. Вы не глупцы и не упрямцы, герр Маккоркл, но вы как бы отстранены от того, что делаете, кровно не заинтересованы в исходе того или иного начинания.

Все это я уже слышал, от англичан, французов, немцев, всех остальных. В чем-то ими двигала зависть, где-то они говорили правду, но их слова ничего не меняли. Давным-давно я перестал гордиться или чувствовать вину за американский народ, хотя имел достаточно поводов и для первого, и для второго. Жизнь у меня была одна, и я старался прожить ее, сохраняя веру в несколько понятий, которые полагал для себя важными, хотя со временем они, похоже, выхолащивались и затирались.

— Герр Маас, сегодня я не нуждаюсь в лекции по гражданственности. Если у вас есть что сказать, говорите.

Маас привычно вздохнул.

— Меня уже не удивляет, что делают люди в отношении себе подобных. Предательство не вызывает у меня отвращения, измену я воспринимаю как правило, а не как исключение. Однако из всего этого можно извлечь и прибыль. Собственно, именно этим я и занимаюсь. Смотрите, — он подтянул вверх левый рукав, расстегнул пуговицу рубашки, обнажил руку выше локтя. — Видите? — он указал на несколько вытатуированных цифр.

— Номер концентрационного лагеря, — предположил я.

Маас натянул обратно рукав сначала рубашки, потом пиджака. Невесело улыбнулся.

— Нет, это не номер, который давали в концентрационном лагере, хотя и похож на него. Эту татуировку я получил в апреле 1945 года. Она несколько раз спасала мне жизнь. Я был в концентрационных лагерях, герр Маккоркл, но не узником. Вы меня понимаете?

— Естественно.

— Я был наци, когда это приносило прибыль. Когда же принадлежность к национал-социалистической партии перестала расцениваться как достоинство, превратился в жертву фашистского режима. Вы шокированы?

— Нет.

— Хорошо. Тогда нам, быть может, пора перейти к делу?

— А оно у нас есть?

— Нас обоих заботит герр Падильо. Видите ли, я отправился в Бонн главным образом ради него.

— А кто сидел с вами за столиком?

Маас пренебрежительно махнул рукой.

— Мелкая сошка. Хотел купить оружие. По мелочам, денег у него было негусто. Но, повторю, приехал я, чтобы поговорить с герром Падильо. И тут начинается самое забавное, если бы не трагический финал. Ваше заведение плохо освещено, не так ли? Там царит чуть ли не ночь?

— Совершенно верно.

— Как я и говорил, тот человек ничего из себя не представлял, поэтому я могу предположить, что произошла ошибка. Два джентльмена, ворвавшиеся в зал, застрелили не того человека. Им поручали убить меня, — Маас рассмеялся.

— Ваша история не так уж и забавна, — сухо отметил я, — хотя и не без изюминки.

Маас сунул руку в пухлый бриф-кейс и вытащил длинную сигару.

— Кубинская. Хотите?

— Я не могу предать родину.[36]

Маас раскурил сигару, несколько раз затянулся.

— Я располагаю информацией, касающейся очередного поручения герра Падильо, которую и хотел продать ему. Видите ли, герр Маккоркл, герр Падильо — человек редкого таланта. Таких людей трудно найти, обычно их оберегают как зеницу ока. Своими действиями они наживают массу врагов, потому что их основная задача — срывать тщательно подготовленные операции противной стороны. Герр Падильо, благодаря знанию языков и необычайным способностям, чрезвычайно успешно выполнял поручавшиеся ему задания. Он говорил вам о них?

— Мы никогда их не обсуждали. Маас кивнул.

— Он отличался и скромностью. Но его успехи не остались незамеченными. По ходу деятельности он счел необходимым убрать несколько довольно заметных политических фигур. О, не тех, кто мелькает на страницах газет. Других, которые, как и герр Падильо, действуют за кулисами международной политики. А он, как я слышал от надежных людей, в своей области один из лучших специалистов.

— Он так же отлично готовит ромовый пунш, — ввернул, я.

— Да, конечно. Его прикрытие — кафе в Бонне. Лучше и не придумаешь. А вот вы, герр Маккоркл, не представляетесь мне человеком, связанным с миром тайных политических интриг.

— Вы правы. Я не имею к ним ни малейшего отношения. Меня взяли за компанию.

— Понятно. Вы знаете, сколько могут заплатить наши друзья с Востока за первоклассного американского агента, который является краеугольным камнем всего здания разведки?

— Не знаю.

— Речь, разумеется, идет не о деньгах.

— Почему?

— Честолюбец в разведывательном агентстве США, для которого герр Падильо выполняет отдельные задания, никогда не клюнет на деньги. Ему нужно другое. Операция, которая упрочит его репутацию, поднимет на следующую ступеньку служебной лестницы. Об этом я и собирался рассказать герру Падильо. Разумеется, за определенную плату.

— Но вас прервали.

— К сожалению, да. Как я уже упоминал, у меня превосходные источники информации. Естественно, обходятся они в копеечку, но я ручаюсь за их надежность. Я узнал, что работодатели герра Падильо и наши русские друзья из КГБ пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Какому соглашению?

Маас глубоко затянулся. На кончике сигары уже образовалась горка пепла.

— Вы помните Уильяма Мартина и Вернона Митчелла?

— Смутно. Они перебежали к русским четыре или пять лет назад.

— Пять, — уточнил Маас. — Математики-аналитики из вашего Управления национальной безопасности. Уехали в Мехико, перелетели на Кубу, а оттуда на траулере добрались до России. В Москве они «пели» как соловьи, к великому неудовольствию Управления национальной безопасности. В результате все крупные державы поменяли коды, которыми пользовались, а управлению пришлось заказывать новые компьютеры со всем программным обеспечением.

— Что-то такое припоминаю.

— Возможно, вы вспомните, что они оба были гомосексуалистами. Эта пикантная подробность произвела фурор. А в итоге начальник отдела кадров подал в отставку. Даже некоторые члены Конгресса склонялись к мысли, что именно гомосексуализм стал причиной измены этой парочки, а не ужас, вызванный у них методами шпионажа, используемыми вашей стороной.

— Наши конгрессмены зачастую отстают от сегодняшнего дня.

— Возможно. Но дело в том, что в прошлом году к русским перебежали два математика из УНБ. Вроде бы ситуация ничем не отличалась от побега Мартина и Митчелла. Но на этот раз ваша страна и Советский Союз заключили негласное соглашение, и перебежчиков не выставили в Москве на всеобщее обозрение, несмотря на всю пользу, которую они могли бы принести для антиамериканской пропаганды. Кстати, этих математиков зовут Джеральд Симмс и Расселл Бурчвуд.

— Если вы сможете это доказать, герр Маас, газеты за такую историю озолотят вас.

— Смогу, можете не сомневаться. Но я с большим удовольствием продал бы эту информацию герру Падильо. Вернее, обменял бы на те сведения, которыми, возможно, он располагает. Новая пара изменников, Симмс и Бурчвуд, тоже гомосексуалисты, в Америке, похоже, что-то странное творится с институтом семьи, герр Маккоркл, но, в отличие от Мартина и Митчелла, они не пожелали чудесным образом избавиться от вредной привычки и взять себе по достойной русской жене. Во всяком случае, Мартин убеждал журналистов, что в Москве холостяков просто раздирают на части красотки, мечтающие о брачном ложе. Симмс и Бурчвуд продолжали жить вместе, у них, можно сказать, продолжался медовый месяц, одновременно рассказывая КГБ о деятельности УНБ. По мнению моих информаторов, их задевало отсутствие той славы, что окружала Мартина и Митчелла. Но они выложили все, что знали сами. А знали они немало.

— Мы хотели поговорить о Падильо, — напомнил я.

Маас сбросил пепел с сигары в пепельницу.

— Как я и сказал вам, когда у вас возникло желание сдать меня боннской полиции, я знал, в чем заключается задание герра Падильо и где он должен его выполнить.

Кажется, наши русские друзья решили отправить двух непослушных мальчиков домой, но за определенную мзду. Падильо предложили встретить их в Берлине, вернее, в Восточном Берлине. Затем он должен был доставить их в Бонн на самолете ВВС Соединенных Штатов.

— Я не эксперт, но задание представляется мне довольно-таки простым.

— Возможно. Но, как вы уже поняли из моих слов, герр Падильо за долгие годы работы провернул десятки операций в разных странах, находящихся под властью коммунистов. И провернул блестяще. Так вот, за двух изменников русские запросили активно работающего против них агента американской разведки. Ваше правительство согласилось. Русским предложили Майкла Падильо.

ГЛАВА 9

Произнося последнюю фразу, Маас не отрывал глаз от моего лица. Затем дал знак хозяину кафе, который принес рюмку коньяку мне и чашку кофе Маасу. Он добавил сливок, три кусочка сахара, начал пить, шумно прихлебывая.

— Друг мой, вы, похоже, лишились дара речи.

— Да нет, обдумываю подходящий ответ.

Маас пожал плечами.

— Мою маленькую лекцию о том, что вам, американцам, не чуждо предательство, я прочел, чтобы подготовить вас. И вам нет нужды отвечать мне целой речью. Их я наслушался в достатке, как с одной, так и с другой стороны. Герр Падильо работает в той сфере, где нет устоявшегося свода законов. Это тяжелый, грязный бизнес, развивающийся по собственным канонам, питаемый честолюбием, жадностью, интригами. И никто не любит признаваться в совершенной ошибке. Наоборот, тут прут напролом, громоздят одну на другую новые ошибки, лишь бы затушевать первую, ключевую.

Попробуйте оценить создавшуюся ситуацию с позиции логики. Забудьте о том, что Падильо — ваш компаньон. Итак, есть два человека, которые могут нанести немалый урон престижу Соединенных Штатов, если их измена станет достоянием общественности. Более того, если они вернутся, соответствующие ведомства вашей страны узнают, что они рассказали русским и примут надлежащие меры, чтобы защитить безопасность США. Сколько вы тратите на ваше Управление национальной безопасности? Никак не меньше полумиллиарда долларов в год. Управление занимается кодированием и дешифровкой. Штаб-квартира в Форт-Мид, численность персонала составляет десять тысяч человек. Больше народу лишь в Пентагоне.

— Вы хорошо информированы.

Маас фыркнул:

— Это всем известно. Я хочу сказать другое. Эти двое предателей могут разбалансировать гигантский механизм. Выдать принцип составления кодированных донесений. Донесения эти представляют собой огромную ценность, не зря за ними так охотятся. По ним можно определить те военные и экономические меры, которые США могут предпринять в различных странах. А что такое один агент, если считать в долларах и центах? Герр Падильо с лихвой окупил вложенные в него средства. Он — амортизированный агент. Поэтому его начальники жертвуют им, как вы пожертвовали бы слона, чтобы съесть королеву.

— Расчетливые бизнесмены, — пробормотал я. — Именно благодаря им Америка стала великой страной.

— Но они еще и обдурили своих коллег с Востока, о чем те и не подозревают, — продолжал Маас. — Предлагая герра Падильо, они всучивают русским агента, который всегда действовал на переднем крае борьбы. Он выполнял специальные поручения, знал детали этих операций, людей, с которыми работал, но его сведения о системе разведки в целом крайне ограничены. Потому что он всегда работал на периферии, а не в центре. Так что, с точки зрения американцев, это превосходная сделка, выгодная во всех отношениях.

— И вы думаете, что Падильо все это известно?

— На текущий момент да. Иначе я не стал бы вдаваться в такие подробности. Я бы их продал. В некотором роде я тоже бизнесмен, герр Маккоркл. Но я еще не подошел к моему предложению.

— Из вас выйдет отличный коммивояжер. Вы напоминаете мне одного торговца подержанными машинами, которого я знавал в Форт-Уэрте.

Вновь Маас вздохнул:

— Я часто не понимаю ваших шуток, мой друг. Однако давайте продолжим. Я подозреваю, что герр Падильо стремится как можно скорее покинуть Восточный Берлин. К сожалению, пограничная служба сейчас начеку. И Стена, пусть и уродливое сооружение, достаточно эффективно выполняет возложенные на нее функции. А я могу продать способ выезда из Восточного Берлина.

— Хотелось бы узнать, что это за способ и во сколько он нам обойдется?

Рука Мааса нырнула в бриф-кейс и вытащила на свет божий конверт.

— Это карта. Возьмите, — он протянул мне конверт. — Разумеется, это всего лишь клочок бумажки без определенных договоренностей с полицейскими, патрулирующими тот участок.

Они нашли проход, но оставили его нетронутым. Находится он под землей. А причина одна — жадность. Берут они недешево.

— Сколько я должен вам заплатить?

— Пять тысяч долларов. Половину вперед.

— Не пойдет.

— Ваше предложение?

— Если Падильо действительно хочет выбраться из Восточного Берлина и попал в ту самую передрягу, о которой вы мне рассказали, его эвакуация стоит пяти тысяч долларов. Но без задатка. Только в том случае, если с вашей помощью он переберется в Западный Берлин. И мне нужны гарантии, герр Маас. К примеру, ваше присутствие. Мне бы хотелось идти подземным ходом, если он и существует, вместе с вами.

— Похоже, вы тоже бизнесмен, герр Маккоркл.

— Может быть, несколько старомодный по нынешним меркам.

— Пусть это будут купюры по двадцать и пятьдесят долларов.

— А чек вас не устроит?

Маас отечески похлопал меня по плечу.

— Ох уж ваши шутки! Нет, дорогой друг, обойдемся без чека. А теперь мне пора идти. Надеюсь, что деньги вы достанете. У меня зреет уверенность, что герр Падильо согласится воспользоваться моим предложением.

— Что он должен сделать, если ему потребуется срочно связаться с вами?.

— Четыре последующих дня он найдет меня по этому номеру в Восточном Берлине. Между одиннадцатью вечера и полуночью. К сожалению, только четыре дня. Начиная с завтрашнего. Это ясно? — он поднялся с бриф-кейсом в руке. — Беседа с вами доставила мне немалое удовольствие, герр Маккоркл.

— Рад это слышать.

— Меня очень интересует решение герра Падильо. Разумеется, как бизнесмена.

— Позвольте еще один вопрос. Почему застрелили того парня?

Маас поджал губы.

— Боюсь, КГБ уже знает то, что известно мне. И мне теперь нужно замириться с ними. Неприятно, знаете ли, ощущать себя дичью, на которую охотятся убийцы.

— Нервирует.

— Да, герр Маккоркл, нервирует. Auf Wiedersehen. [37]

— Auf Wiedersehen.

Я наблюдал, как он вышел из кафе, все с тем же пухлым потрепанным бриф-кейсом. И решил, что доллары достаются ему нелегко. У столика возник хозяин кафе и спросил, не желаю ли я чего-нибудь еще. Я ответил, что нет, и расплатился по чеку. Маас, должно быть, забыл, что в кафе приглашал меня он, а не наоборот. Посидел еще минут десять-пятнадцать, обдумывая услышанное от Мааса. Достал из конверта карту. Восточного Берлина я не знал, поэтому не мог сказать наверняка, достоверна она или нет. С учетом масштаба, длина тоннеля составляла шестьдесят метров. Я сложил карту и убрал ее в конверт. Возможно, она и стоила пять тысяч долларов.

Я встал и покинул пустое кафе. Остановил такси и поехал в «Хилтон». Спросил у портье, нет ли для меня писем или записок. Он глянул в соответствующую ячейку и отрицательно покачал головой. Я купил свежий номер «Шпигеля», чтобы узнать, что более всего волнует немцев, и на лифте поднялся в свой номер. Открыл дверь. В креслах сидели двое мужчин. Я бросил журнал на кровать.

— Кажется, я начинаю понимать, почему в Америке придают такое значение праву человека на уединение. Что вам угодно, Бурмсер?

Его сопровождал Билл, или Вильгельм, славящийся великолепной улыбкой. Бурмсер положил ногу на ногу, нахмурился. На лбу появились четыре морщины. Наверное, они означали, что Бурмсер думает.

— Вы нарываетесь на неприятности, Маккоркл.

Я кивнул.

— И хорошо. Это мои неприятности, не ваши.

— Вы виделись с Маасом, — обвинил меня он и назвал кафе.

— Я передал ему ваши слова. Они не произвели на него никакого впечатления, — я сел на кровать.

Бурмсер оторвался от кресла, подошел к окну, глянул на улицу. Пальцы его сжались в кулаки.

— Чего хочет от вас Падильо?

— А вот это не ваше дело, — с вежливой улыбкой ответствовал я.

Он повернулся ко мне:

— Вы слишком много на себя берете, Маккоркл. Вы ходите по навозной жиже и того гляди поскользнетесь и выкупаетесь в ней. Лучше бы вам первым же самолетом улететь в Бонн и не высовывать носа из салуна. Вы представляли для нас ценность лишь тем, что могли вывести на Падильо, прежде чем он увязнет по уши и не сможет выкарабкаться. Но вы заявляете, что это не мое дело. Тогда позвольте уведомить вас, что у нас нет времени приглядывать за вами. А видит Бог, наша помощь сейчас ой как необходима.

— Сегодня они следили за ним, — вставил Билл.

Бурмсер презрительно махнул рукой.

— О Господи, да они следили за ним с тех пор, как он вылетел из Бонна.

— Это все? — спросил я.

— Не совсем. Падильо решил вести свою игру, так же, как и вы. Ему, конечно, виднее. Он думает, что сможет позаботиться о себе сам. Признаю, специалист он неплохой. Более того, мастер своего дела. Но и он не всесилен. Еще никому не удавалось выкрутиться, играя против обеих сторон. — Тут Билл-Вильгельм поднялся, а Бурмсер закончил свою мысль: — Когда вы увидите Падильо, скажите ему, что мы его ищем. Скажите, что он зашел слишком глубоко, чтобы выбраться самостоятельно.

— В навозную жижу, — уточнил я.

— Совершенно верно, Маккоркл. В навозную жижу.

Я встал и направился к Бурмсеру. Тут же подскочил Билл-Вильгельм. Я глянул на него.

— Не беспокойся, сынок. Я не собираюсь бить твоего босса. Я лишь хочу ему кое-что сказать, — и я уперся пальцем в грудь Бурмсера. — Если у кого-то возникли трудности, так это у вас. Если кто-то вел свою игру, так это вы. Я скажу вам то же самое, что говорил вашему спутнику, только не так кратко. Я приехал в Берлин поличному делу, касающемуся и моего компаньона. И если он меня о чем-либо попросит, отказывать ему я не стану.

Бурмсер печально покачал головой;

— Вы болван, Маккоркл. Настоящий болван. Пойдем, Билл.

Они ушли. А я подошел к телефону и позвбнил в Бонн. Трубку сняли после первого звонка.

— Сидишь в своем любимом кресле и наслаждаешься любимым напитком, Куки?

— Привет, Мак. Где ты?

— В берлинском «Хилтоне», и мне нужны пять тысяч баксов купюрами по двадцать и пятьдесят. К восьми вечера.

Мне ответило молчание.

— Я думаю, — послышался наконец голос Куки.

— То есть пьешь прямо из бутылки.

— Спиртное стимулирует мысленный процесс. Есть два варианта. Одна «перепелочка» в «Америкэн Экспресс», — другая — в «Немецком банке» в центре Бонна. Денег у меня много на каждом из счетов. Я богат, знаешь ли.

— Знаю. Но банк закрыт, не так ли?

— Я — крупный вкладчик. Так что деньги я достану.

— Ты сможешь прилететь сюда к вечеру?

— Конечно. Сообщу в Нью-Йорк, что свалился с гриппом, и я свободен.

— Я сниму тебе номер.

— Лучше «люкс». В Берлине у меня есть знакомые «пе-репелочки». Нам понадобится место, чтобы поразвлечься. Между прочим, мой друг из Дюссельдорфа только что отбыл. Кто-то поставил подслушивающие устройства на телефоны в салуне и в твоей квартире.

— Меня это не удивляет.

— Вечером я буду у тебя. С деньгами.

— Жду тебя, Куки.

— До встречи.

Я глянул на циферблат. Ровно четыре. До приезда Уитерби еще ровно пять часов. Взгляд упал на бутылку шотландского, но я решил, что пить сейчас не стоит. Вместо этого я спустился вниз, снял «люкс» для Куки и, выписав чек, получил наличными две тысячи марок. Вернулся в номер, выписал второй чек на пять тысяч долларов для мистера Кука Бейкера, положил в конверт и заклеил его. Достал пистолет из чемодана и сунул в карман пиджака. Затем плеснул в бокал виски, добавил воды и развернул кресло так, чтобы смотреть на город. Я долго сидел, наблюдая, как темнеют тени, переходя от серого к черному. Такими же серыми и черными были мои мысли. А день тянулся и тянулся.

В восемь сорок пять из вестибюля позвонил Куки. Я предложил ему заглянуть ко мне, что он и пообещал сделать после того, как заполнит гостевую карточку и забросит чемодан в «люкс». Через десять минут он уже стучался в дверь. Войдя, он протянул мне туго перевязанный сверток толщиной с дюйм.

— Мне пришлось взять сотенные, десять штук, — пояснил он. — Десять сотенных, пятьдесят по пятьдесят, семьдесят пять по двадцать. Всего пять тысяч долларов.

Я протянул ему конверт с чеком:

— Вот мой чек.

Он не стал разрывать конверт, я — пересчитывать деньги.

— Я причинил тебе много хлопот?

— Пришлось пригрозить, что закрою счет. Где выпивка?

— В шкафу.

Он достал бутылку, как обычно, налил себе полбокала.

— Хочешь льда?

— И так сойдет. За весь полет не взял в рот и капли; Со мною рядом сидела «перепелочка», которая боялась посадки. Она хотела держаться за мою руку. Причем зажала ее между ног. Секретарша из турецкой торговой миссии. Что у тебя нового и к чему этот оттопыренный карман? Портит силуэт.

— Я ношу при себе крупные суммы денег.

— Майка нагрели на пять тысяч баксов! Да, похоже, он влип в историю.

Я развернул кресло от окна и сел. Куки улегся на кровать, подоткнув под голову обе подушки, бокал покоился у него на груди.

— Меня навестил мистер Бурмсер, — сообщил я. — Он полагает, что я — болван. Я склоняюсь к тому, чтобы согласиться с ним.

— Он приводил с собой этого мальчика, сошедшего с рекламного плаката зубной пасты?

— Ты его знаешь?

— Встречались. Насколько я помню, он очень ловко управляется с ножом.

— Что соответствует создаваемому им образу.

На губах Куки заиграла улыбка.

— Ты затесался в довольно-таки странную компанию.

В дверь легонько постучали. Я встал, подошел к ней, открыл. На пороге стоял Уитерби с посеревшим лицом.

— Наверное, я чуть опоздал, — пробормотал он, шагнул в комнату и рухнул на пол. Попытался встать, по его телу пробежала дрожь, и он затих. Со спины в макинтоше виднелась маленькая дырочка. Я быстро опустился на колени и перевернул Уитерби. Руки его были в крови, расстегнув плащ и пиджак, я увидел, что его белая рубашка стала красной. Он лежал с раскрытыми глазами, перекошенным ртом.

— Он мертв, не так ли? — спросил Куки.

— Должно быть.

Но я попытался прощупать пульс. Сердце, однако, уже не билось. Уитерби не просто выглядел мертвым, он умер.

ГЛАВА 10

Отступив назад, я наткнулся на кровать. Сел и, глядя на безжизненное тело Уитерби, лихорадочно думал о том, что же делать. Но на ум не шло ничего путного.

— Кто это? — спросил Куки.

— Он называл себя Джон Уитерби, говорил, что по национальности англичанин и ранее выполнял задания государственных учреждений в Берлине. Сегодня вечером он собирался отвезти меня в кафе «Будапешт» на встречу с Падильо. Он работал на Падильо. Так, во всяком случае, он говорил.

— И что теперь?

Я все еще смотрел на Уитерби.

— Ничего. Поеду в кафе один. А тебе лучше вернуться в свой номер.

— Обойдемся без фараонов?

— Их вызовет горничная, которая придет перестилать постель. Раз вот так походя убивают людей, значит, Падильо сейчас в очень сложном положении. Я не могу ждать, пока полиция решит, что моей вины в смерти Уитерби нет. У меня нет времени.

— Пожалуй, я поеду с тобой.

— Зачем тебе лишние хлопоты?

— Я вложил в это дело пять тысяч долларов, а ты, возможно, сунул мне поддельный чек.

— Если ты поедешь со мной, тебе, возможно, уже не удастся выяснить, так ли это.

Куки улыбнулся:

— Мне надо только заглянуть в свой номер. Жду тебя там через пять минут, — он переступил через ноги Уитерби и вышел в коридор.

Поднялся и я. Надел плащ. Сунул пачку денег в один карман, пистолет — в другой. Теперь я уже не жалел, что захватил с собой оружие. Пару минут постоял у окна, глядя на огни города, а потом отправился в «люкс» Куки.

— Мечта проститутки, — охарактеризовал он свои апартаменты. Подошел к раскрытому чемодану, лежащему на одной из двух кроватей, занимавших большую часть комнаты. Взял длинную серебряную фляжку и опустил ее в карман брюк.

— Берешь с собой самое необходимое? — спросил я.

— Это эн-зэ, — ответил Куки. — Я намерен пользоваться продуктами местного производства.

Он наклонился над чемоданом, постоял, задумавшись, а потом достал-таки зловещего вида револьвер с коротким стволом. Похоже, предназначался он для стрельбы на поражение в ближнем бою, а не для охоты на кроликов.

— Что это? — поинтересовался я.

— Это? — револьвер он держал за ствол, длина которого не превышала двух дюймов. — Фирма «Смит и Вессон», модель «357 мэгнам». Обрати внимание на отсутствие в передней части предохранительной скобы спускового крючка. Нет и заостренного наконечника на ударнике затвора. То есть нечему цепляться за материю, если потребуется быстро вытащить оружие, — он осторожно положил револьвер на покрывало, вновь порылся в чемодане и вытащил кожаную кобуру.

— Придумана отличным малым из Колхауна, что на Миссисипи, Джеком Мартином. Называется она кобура Бернса-Мартина. Не закрывается сверху и снабжена пружиной, охватывающей цилиндр револьвера, точно пригнанной по размеру, — он вставил револьвер в кобуру. — Вот так. Сейчас я тебе все продемонстрирую.

Куки снял пиджак, пояс, повесил кобуру на пояс, вдел пояс в брюки. Кобура с пистолетом оказалась на его правом бедре. Он надел пиджак. Револьвер с кобурой исчезли без следа. Нигде ничего не выпирало.

— Если нужно достать револьвер, требуется лишь чуть подтолкнуть его вперед. Посчитай по тысячам до трех…

На «одна тысяча» тело Куки расслабилось, словно брошенная на пол резиновая лента, На «две тысячи» правое плечо чуть опустилось. На «три тысячи» он крутанул бедрами влево, а рука откинула полу пиджака. Дуло револьвера смотрело мне в лицо.

— Ловко это у тебя получается.

— Полсекунды, может, шесть десятых. Лучшие укладываются в три десятых.

— Где ты этому научился?

— В Нью-Йорке, когда отношения с моими партнерами по Мэдисон-ав. еню вконец разладились. Я даже намеревался вызвать господ Брикуэлла и Хиллсмана из фирмы «Бейкер, Брикуэлл и Хиллсман» на дуэль. А тут мне попалось на глаза объявление, что специалист, славящийся быстрой стрельбой, набирает учеников. Бывало, я запирался в кабинете и часами тренировался перед зеркалом. Достигнув определенных успехов, поехал на свою ферму в Коннектикут и начал стрелять по мишеням. Стрелял и стрелял не переставая, как автомат. Израсходовал никак не меньше ста тысяч патронов. А потом подобрал себе отличную мишень.

— Какую же?

— Консервные банки томатного сока емкостью в одну кварту. Я покупал их ящиками, укладывал в ряд вдоль амбарной стены донышками ко мне и расстреливал. Тебе не приходилось видеть, как пуля «357 мэгнам» вскрывает банку с томатным соком?

— Нет, — покачал головой я. — Как ты знаешь, я не любитель томатного сока.

— Банку разносит в клочья. Чертов сок летит во все стороны. Окрашивает стену, словно кровь.

— Но дуэли с партнерами не получилось?

— Нет. Вместо этого я провел пару недель в закрытой клинике, выходил из запоя.

Куки закрыл чемодан, надел плащ.

— Не пора ли нам?

Я посмотрел на часы. Двадцать минут десятого. В кафе «Будапешт» нас ждали к десяти.

— Куки, тебе ехать совсем не обязательно. Все может плохо кончиться.

Улыбка мелькнула на его губах.

— Скажем так, я хочу поехать потому, что мне уже тридцать три года, а я еще не сотворил ничего такого, с чем стоило бы познакомить моих радиослушателей.

Я пожал плечами.

— В тридцать три Христа выключили из игры, но Он сумел вернуться. Не пойму, зачем создавать себе трудности, а затем пытаться их преодолеть.

На лифте мы спустились вниз, пересекли вестибюль. Никто не смотрел на нас, не тыкал пальцами. Джона Уитерби, должно быть, еще не нашли, и он спокойно лежал в моем номере. Я не мог скорбеть о нем, потому что познакомиться мы, по существу, еще не успели, хотя мне нравилось чувствующееся в нем умение доводить порученное дело до конца. Тем более что смерть его казалась случайной и бессмысленной, как и большинство насильственных смертей. Но, возможно, лучше умирать мгновенно, чем долго и мучительно в темных тихих палатах, с обезболивающими уколами, под присмотром бесшумно шагающих и говорящих только шепотом медицинских сестер. Или в окружении родственников и двух-трех друзей, гадающих, сколько ты протянешь и успеют ли они к первому коктейлю в половине седьмого.

— Когда ты в последний раз побывал в Восточном секторе?

— Давным-давно. Еще до того, как построили Стену.

— А как ты переходил границу?

Я попытался вспомнить.

— Кажется, я был выпивши. Помнится, связался с двумя какими-то девицами из Миннеаполиса, которые останавливались в «Хилтоне». Они решили составить мне компанию. Мы взяли такси и проехали через Бранденбургские ворота. Никаких проблем.

Куки оглянулся через плечо.

— С тех пор ситуация изменилась. Иностранцы могут переходить границу только через контрольно-пропускной пункт «Чарли» на Фридрихштрассе. Проверка занимает час или больше, в зависимости от качества обеда фопо[38]. У тебя есть паспорт?

Я кивнул.

— Раньше было восемьдесят законных способов попасть в Восточный Берлин. Теперь их осталось восемь. И нам нужен автомобиль.

— Есть предложения? — оглянулся и я.

— Возьмем напрокат. Есть тут одна контора на Бранденбургхишештрассе. Называется она «День и ночь».

На такси мы за три минуты добрались до Бранденбургхишештрассе. Выбрали новый «Мерседес-220». Я предъявил водительское удостоверение.

— На какой срок вы берете мангану? — спросил клерк.

— Два-три дня.

— Пожалуйста, внесите залог двести марок.

Я отсчитал деньги, подписал договор об аренде, еще какие-то бумаги и сунул их все в ящичек на приборное щитке. Сел за руль, проверил, не проваливается ли педаль тормоза, и завел мотор. Куки уселся рядом со мной, захлопнул дверцу.

— Шумновато, — заметил он.

— Да, раньше их машины были получше.

— Никогда они не умели делать машины, — возразил Куки.

Выехав из гаража «Tag und Nacht», я свернул налево, к Фридрихштрассе. Обычно в Берлине не обращают внимания на ограничения скорости, но я не переходил рубежа в пятьдесят километров в час. Машина хорошо слушалась руля. Чувствовалось, что основное ее предназначение — доставить сидящих в кабине в нужное место с минимумом неудобств. Еще один поворот налево вывел нас на Фридрихштрассе.

— Надо заполнять какой-нибудь бланк? — спросил я Куки.

— Приготовь паспорт. Джи-ай[39] захочет взглянуть на него.

Я подъехал и остановился, когда солдат у выкрашенной белым сторожки махнул мне рукой. Он мельком глянул на наши паспорта и выдал мне листок, на котором указывалось, что я не имею права сажать в машину неамериканцев и должен выполнять все правила дорожного движения.

— Власти Восточного Берлина ревностно блюдут свои прерогативы, — пояснил солдат и добавил, что нам не следует вступать в разговор с местными жителями без крайней на то необходимости.

— А если мне потребуется спросить, где туалет? — осведомился Куки.

— Мне без разницы, если вы и нальете в штаны, мистер, — ответствовал солдат. — Сначала заполните вот эту графу. В графе значилось время возвращения через контрольно-пропускной пункт. Я указал полночь.

— Что-нибудь еще?

— Все, приятель. Будьте повежливее с фрицами.

Восточногерманский полицейский на другой стороне переезда зевнул и взмахом руки пригласил подъехать к нему. Зигзагом, через проходы в барьерах, я добрался до него и остановил машину. Фопо предложил заполнить таможенную декларацию. Мы солгали, написав, что у нас лишь сотня долларов да пятьдесят марок ФРГ. Затем последовала проверка паспортов. Сзади нас никто не подпирал, так что фопо никуда не спешил.

— Вы — бизнесмен, — отметил он, пролистывая мой паспорт.

— Да.

— И каким же бизнесом вы занимаетесь?

— Ресторанным.

— А, ресторанным.

Наверное, он нашел в паспорте еще что-то интересное, но в конце концов закрыл его и сунул в окошечко за спиной, чтобы кто-то еще узнал, какого я роста и веса, какие у меня глаза и волосы и в скольких странах я побывал за последние несколько лет.

Затем пришла очередь Бейкера.

— Герр Кук Бейкер? — спросил фопо.

— Да.

— Довольно-таки странное сочетание[40].

— Вы не первый, кто обратил на это внимание.

— Вы — сотрудник информационной службы?

— Да.

— В чем состоит ваша работа, герр Бейкер?

— Мы несем людям дозированную истину.

Фопо нахмурился. Невысокого роста, гибкий, он чем-то напоминал терьера, готового броситься на добычу.

— Вы пропагандист?

— Если я и пропагандирую, то самое необходимое — мыло, дезодоранты, лосьоны. Только предметы обихода. На правительство я не работаю.

Немец просмотрел еще несколько страниц паспорта и решил, что нет нужды отдавать его в окошко. Тут же он получил назад мой паспорт и перешел к священнодействию. Вдавил резиновый штамп в пропитанную чернилами подушечку, внимательно осмотрел его, а затем плотно прижал к каждому из паспортов. Убедился в четкости отпечатков, мельком глянул на мое водительское удостоверение и договор об аренде «мерседеса», и пододвинул к нам все документы. Мы сели в машину и по Фридрихштрассе покатили к Унтер ден Линден.

Ехал я медленно. Восточный Берлин показался мне еще более обшарпанным, чем я его помнил. Машин было мало, а пешеходы шли так, будто выполняли чей-то приказ, а не прогуливались перед сном. На лицах лежал отпечаток суровости, никто не улыбался, даже разговаривая друг с другом. Хотя, с другой стороны, я мог бы пересчитать по пальцам столицы, на бульварах которых в те дни гуляли улыбающиеся люди.

— Что произойдет, если мы не вернемся к полуночи? — спросил я Куки.

— Ничего. Они лишь пометили наши паспорта, и теперь, если ими захочет воспользоваться кто-то другой, они их задержат. Что же касается нашего письменного обещания вернуться к полуночи, это простая формальность. Никому нет дела, сколько времени мы проведем в Восточном Берлине.

Мы свернули на Унтер ден Линден.

— Поезжай через площадь Маркса-Энгельса, — Куки взял на себя функции штурмана. — Потом прямо по Сталиналлее… ах да, они уже переименовали ее в Карл-Маркс-аллее, а потом я скажу, где повернуть налево.

— Похоже, ты тут уже бывал, — заметил я.

— Нет. Спросил у коридорного в «Хилтоне». Коридорные знают все. Он сказал, что это дыра.