— Я в полиции двенадцать лет и еще не слышал о свидетеле, который извинялся за то, что не смог разглядеть цвета носков у того парня, что наставил на него пистолет.
— Их было всего двое, — я пожал плечами. — Мурфин справился бы и с дюжиной.
— Неужели?
— Можете не сомневаться, — заверил я Оксли.
— И вы уверены, что он не служил в полиции? — все еще недоверчиво спросил Оксли.
— Я, во всяком случае, об этом не знаю.
— Он очень помог нам.
— Рад слышать об этом.
— Он даже нашел важную улику. По крайней мере, он сказал, что она важна. Возможно, так оно и есть.
— Важную улику?
— Откуда мне знать, важная она или нет? Чтобы убедиться, что мы ничего не упустим, Мурфин поднялся в комнату, которую снимала Рейнс, и осмотрел ее до нашего прихода. На всякий случай, знаете ли. Там он и нашел эту улику, — Оксли опять посмотрел на меня. — Что может означать для вас слово «Чад», кроме названия страны в Африке и мужского имени?
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Совершенно верно, — ответил я. — Совсем ничего.
Они отпустили нас с Мурфином после того, как я в очередной раз рассказал о мужчине с густыми бровями, которого я видел спускавшимся по лестнице из квартиры Квейна. Я видел его только вчера, но когда рассказывал о нашей встрече, мне казалось, что все произошло в прошлом году. Даже в начале прошлого года.
Потом Инч, Мурфин и я зашли в маленький бар неподалеку от полицейского управления. Я позволил Инчу заказать виски, исходя из того, что он все равно брал с меня сто долларов в час. На этот раз за удовольствие выпить в его компании. Когда официант, получив заказ, отошел от нашего столика, я извинился и направился к телефону-автомату, висевшему около входной двери.
Ловкач снял трубку после третьего звонка.
— Сегодня днем застрелили Салли Рейнс, — сказал я. — Я это видел.
— Понятно, — после долгой паузы сказал Ловкач. — Очень жаль, — весьма сухо добавил он. — А как Одри? — тут в его голосе послышалась искренняя озабоченность.
— Она и дети поехали на ферму.
— Хорошо. Ты можешь рассказать мне об этой Рейнс… как это произошло?
Я рассказал, а когда закончил, добавил:
— Дядя?
— Что?
— Это дело становится семейным. Меня беспокоит Одри. Похоже, она сказала Салли Рейнс что-то из услышанного от Арча Микса. Салли все передала Максу Квейну. Теперь Макс мертв, как и Салли.
— Но Одри не знает, что именно она сказала Салли?
— Пока нет. Но она может вспомнить. Салли тоже не могла знать намерений Макса, но, должно быть, разобралась, что к чему. Салли была умна. Очень умна. Но и Одри далеко не глупа. И тот, кто убил Макса и Салли, может решить, что нужно убрать и остальных свидетелей.
— Да, — ответил Ловкач, — я понимаю, что ты имеешь в виду. Это вполне логично.
— Давай продолжим наши логические размышления. Как ты сам говорил, остается вероятность, пусть и совсем крошечная, что Арч Микс еще жив.
— Да.
— Если Микс вернется из небытия, он сможет вывести всех на чистую воду, не так ли?
— Думаю, что да.
— Хорошо, дядя, когда?
Я явственно услышал его вздох.
— Мне не следовало говорить тебе об этом.
— Но ты сказал.
— Да, сказал, — вновь последовала долгая пауза. — Сорок восемь часов, Харви. В течение следующих сорока восьми часов мы узнаем, жив он или нет. Но должен тебя предупредить, нет, я просто предупреждаю тебя, если ты скажешь об этом кому-нибудь, жизнь Микса окажется в серьезной опасности.
— То есть, если он жив, ему действительно придется нехорошо? Или, как ты только что выразился, его жизнь окажется в серьезной опасности?
— Это все, что я могу тебе сказать.
— Хорошо, дядя. Сорок восемь часов. Если за это время ничего не произойдет, я пойду в полицейское управление и скажу некоему детективу Арону Оксли из отдела убийств, что имеющаяся у тебя информация может вывести его на убийц Макса Квейна и Салли Рейнс. Детектив Оксли тебе понравится.
— Дорогой мальчик, если за сорок восемь часов ничего не произойдет, я сам позвоню детективу Оксли.
Глава 14
Макс Квейн жил в Бетесде, штат Мэриленд, в небольшом двухэтажном домике из красного кирпича с широкими карнизами и крытой гонтом крышей, неподалеку от бульвара Вильсона. На аккуратно постриженной лужайке перед домом высились четыре или пять вязов.
Большую часть гаража на две машины, поднятая дверь которого не мешала прохожим обозревать его внутренности, занимал «форд»-фургон, сошедший с конвейера два или три года назад. Рядом громоздилась всякая рухлядь, которую люди несут в гараж, потому что не могут найти для нее другого места.
Автомобиль Макса, зеленый «датсан 280», стоял на подъездной аллее.
Я оставил машину на улице и пошел к парадной двери, обойдя по пути два детских велосипеда. Один опирался на откидную подставку, другой лежал поперек дорожки. Я поднял его и поставил рядом с первым. Затем подошел к двери и позвонил.
Дверь открыла Дороти Квейн. В одной руке она держала наполовину пустой бокал, в другой — сигарету, под глазами темнели круги.
— А, это ты, — сказала она, выдержав должную паузу. — Еще один его друг. Ты был его другом, не так ли, Харви?
— Конечно, — ответил я. — Я был его другом.
— Значит, у него все-таки было двое друзей. А то я уже начала сомневаться.
— Мне войти или уехать?
— Не знаю. Я как раз думаю об этом. Пожалуй, тебе лучше войти.
Я вошел и последовал за Дороти в гостиную. Она повернулась и махнула сигаретой, предлагая сесть там, где мне хочется. Я выбрал кушетку. Она стояла, разглядывая меня, в синих джинсах и белой рубашке Макса с закатанными рукавами. То, что рубашка принадлежала Максу, я понял по петличкам воротника.
— Хочешь выпить? — спросила Дороти.
— Если тебя это не затруднит.
— Отнюдь, если ты обслужишь себя сам. Виски на кухне. Пшеничное. «Дикая индюшка». Десять долларов за бутылку. Дешевого Макс не признавал.
— Я знаю, — ответил я и прошел на кухню, плеснул в бокал виски, добавил воды и льда. Я не заметил грязных тарелок, испачканных стаканов или пластиковых мешков с мусором. Как и гостиная, кухня вся блестела. Я вспомнил фанатичную аккуратность Дороти. Она терпеть не могла беспорядка.
Я вернулся в гостиную и вновь сел на кушетку.
— Где мальчики?
— Там, — она мотнула головой в сторону окна, потом взглянула на часы. — Уже около шести, так что они скоро придут. Бегают где-то с друзьями. У детей всегда полно друзей, не так ли?
— Почти всегда, — уточнил я. — А твои друзья, Дороти? Куда подевались твои друзья? Раньше у тебя было много друзей.
Она присела на зеленое кресло, одно из двух, стоящих у камина. И пристально посмотрела на меня. В тридцать пять лет Дороти Квейн все еще оставалась потрясающей женщиной, с прекрасным, словно высеченным из мрамора, лицом, неподвластным времени. Никакой косметики и ясные серые глаза. И если б не нос, я бы не догадался, что она плакала. Нос покраснел и блестел на конце, как бывало всегда, когда она плакала, а такое частенько случалось по воскресеньям, которые мы давным-давно проводили вместе. Особенно, когда в окна стучали капли дождя.
Круги под глазами ни о чем не говорили, потому что они никогда не исчезали с лица Дороти Квейн. Наоборот, они, среди прочего, превращали Дороти в потрясающую женщину. Круги казались нарисованными для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, и действительно, взгляд, случайно брошенный на Дороти, обязательно задерживался на ее лице. Но нос выдавал ее полностью.
В конце концов она устала смотреть на меня, отпила из бокала, затянулась сигаретой, выпустила струю дыма.
— Ты прав, когда-то у меня были друзья.
— Много друзей.
— Они терпеть не могли Макса. Мои друзья терпеть не могли Макса, и наши пути разошлись. Макса могли терпеть только ты и Мурфин, но вы совсем не походили на остальных моих друзей, не так ли?
— Я, во всяком случае, старался отличаться от них, — ответил я. Насколько я помню, остальные друзья Дороти были довольно надменными личностями, которые редко одобряли поступки Макса и не хотели иметь с ним ничего общего. Мне кажется, они считали его подлецом.
Дороти снова отпила из бокала, еще раз затянулась и повернулась к камину.
— Знаешь, я собираюсь покончить с собой.
— О, — удивился я. — Когда?
— Ты мне не веришь?
— Разумеется, верю. Меня лишь интересует, какой момент ты считаешь наиболее подходящим.
— Еще не знаю. Вероятно, после похорон. Да что это за похороны! Кто понесет гроб? Мурфин не может никого найти. Забавно, не правда ли? Умирает тридцативосьмилетний мужчина, и у него не находится шестерых друзей или хотя бы знакомых, которые понесут его гроб. Мне кажется, это чертовски забавно.
— После похорон, — сказал я, — и до того, как ты покончишь с собой, почему бы тебе и детям не приехать на ферму и не пожить там? Рут будет вам рада. Да и тебе всегда нравилась Рут.
Дороти как-то странно взглянула на меня.
— Ты это серьезно?
— Конечно.
— Тебя надоумила Рут?
— Нет.
— Даже не знаю, что и ответить. И сколько мы сможем там жить?
— Сколько захотите, — вырвалось у меня, хотя я и надеялся, что они останутся дня три, максимум неделю. — Я повесил над прудом новые качели. Мальчикам они очень понравятся.
Дороти Квейн затушила сигарету в пепельнице.
— Даже не знаю, — повторила она. — Мне надо подумать.
— А чего тут думать. Приезжай в субботу, сразу после похорон.
— Я могу покончить с собой на ферме? — она заставила себя улыбнуться.
— Конечно, — ответил я. — Почему бы и нет?
Дороти встала, подошла, взяла мой бокал.
— Давай, я наполню его. С водой, да?
— С водой, — кивнул я.
Вернувшись, она села в зеленое кресло и уставилась на холодный, пустой, как мне показалось, недавно вычищенный камин.
— Ты ее знал?
— Кого?
— Не прикидывайся дурачком, Харви. Ты понимаешь, о ком я говорю. О девке, с которой спал Макс. Черномазой.
— Это была хорошая, умная девушка, — ответил я.
Дороти заметила, как дрогнул мой голос, и тут же повернулась ко мне.
— Была? Ты сказал — была?
— Она мертва, — ответил я. — Ее застрелили сегодня днем. Мы с Мурфином видели, как это произошло.
Какое-то время Дороти молчала.
— Извини, — наконец сказала она. — Я пыталась разобраться с тем, что должна чувствовать, и теперь думаю, что не права. Кажется, я назвала ее черномазой. На меня это не похоже, не так ли? На Дороти Квейн, борца за гражданские права из Бэннокбурна, шагавшую рядом с Мартином в Селме.
— Забудем об этом.
— Ее убили за то же, что и Макса?
— Думаю, что да.
— Ты знаешь, сколько денег оставил Макс?
— Нет.
— Он оставил шестьсот пятьдесят три доллара и тридцать два цента. Это на банковском счету. В бумажнике у него было девяносто шесть долларов. С мелочью. В полиции сказали, что со временем отдадут их мне. А я ответила, что они нужны мне сейчас. Когда он умер, у меня было восемьдесят шесть долларов. Я их уже потратила на продукты. Мурфин обещал, что я получу чек от Фонда Валло. Последнюю получку Макса. Тысячу двести долларов после вычета налогов. Или чуть больше. Макс зарабатывал тридцать шесть тысяч в год плюс машина и расходный счет. Он нигде не получал больше. Но он все тратил. Или мы все тратили. И он не оставил страховки. Я думала, он застрахован, но оказалось, что нет. Я не знаю, что мне теперь делать. Наверное, я покончу с собой.
И на мгновение мне показалось, что я перенесся на много лет назад, в дождливый воскресный день на Массачусетс-авеню. Я даже вздрогнул от неожиданности. А Дороти продолжала свой монолог:
— Я не понимаю, что произошло с Максом. Когда я встретилась с ним, он был милым, большеглазым ребенком, который хотел изменить жизнь к лучшему. Ты познакомил нас. Мы даже собирались присоединиться к Корпусу мира. Смех, да и только. Если Максу и удалось что-то изменить, так это себя. Из милого большеглазого ребенка он превратился в грубого, жестокого, циничного мужика. Он понял, что ему нравится манипулировать людьми. В этом ему не было равных. Он манипулировал мною. Я не возражала. Я знала, что он делает. Но других это не устраивало, и вскоре они начинали относиться к Максу с подозрением. Возможно, даже боялись его. Максу было все равно. Политика как нельзя лучше подходила ему. Она давала возможность манипулировать людьми. А все остальное для него не имело значения. Он даже говорил, что согласен помогать Уоллесу, но того застрелили, и услуги Макса не потребовались. А потом пошли какие-то темные дела. Я о них ничего не знала. Макс мне ничего не рассказывал. Но однажды принес в бумажном пакете десять тысяч долларов. Где он их взял, Макс не сказал. И постоянно повторял, что хочет провернуть большое дело. Он продолжал говорить об этом перед тем, как его убили. Называл самым большим делом. Говорил, что после него сможет в тридцать восемь лет уйти на заслуженный отдых и увезти нас всех в Европу. Из него так и била энергия. Мы даже стали спать в одной постели, чего не случалось бог знает сколько времени. Дело обещало быть большим, очень большим. Он надеялся получить тысяч двести, не меньше. Потом его убили, и дело лопнуло. И теперь Макс мертв, а на его банковском счету шестьсот пятьдесят три доллара и тридцать два цента. Я собираюсь покончить с собой, действительно собираюсь.
Дороти заплакала, очень тихо, и я вспомнил, что и раньше она плакала так же бесшумно. Я встал, подошел к ней и положил руку на плечо. Оно чуть подрагивало.
— Приезжай на ферму в субботу, — повторил я. — Привези детей, приезжай сама, и мы обсудим, как тебе покончить с собой. Возможно, мы сможем найти что-нибудь более-менее приятное.
— Ты мне не веришь, — всхлипнула она.
— Я тебе верю.
— Нет, не веришь.
— Возьми, — я протянул ей носовой платок. Дороти вытерла глаза и посмотрела на меня.
— Когда ты их отрастил?
Я пригладил усы.
— Года два назад.
— Знаешь, на кого ты с ними похож?
— На кого? — вздохнул я.
— На Дона Амеха. Ты помнишь Дона Амеха?
— Конечно, — ответил я. — Дон Амех и Алиса Фей.
— Усы у тебя, как у него, но вот одежда… Кого ты в ней изображаешь?
Я оглядел себя. Старые вылинявшие джинсы, которые я считал модными, выцветшая рубашка, купленная у «Сирса» до того, как я перестал пользоваться услугами этой фирмы.
— Никого я не изображаю.
— Раньше ты носил костюмы. Я помню, ты не надевал ничего, кроме костюмов и жилеток. Ты даже заказывал их в Лондоне. Кстати, ты знаешь, что Макс старался одеваться так же, как ты?
— Первый раз слышу.
— У него тридцать или сорок костюмов и пиджаков. Вы практически одного роста и веса. Если они тебе нужны, можешь их взять.
Я обдумал ее предложение.
— Вот что я тебе скажу, Дороти. Я куплю пару костюмов.
— Ты можешь взять их и так.
— Лучше я их куплю.
— Пожертвование вдове Квейн, да?
— Почему бы и нет?
— Ну, деньги мне не помешают. Пошли.
Она поднялась, не выпуская из руки бокала, и пошла в спальню. Уже не плача. Я шел следом. Спальня была такой же чистой и аккуратной, как и весь дом. Дороти раздвинула двери встроенного шкафа, занимающего чуть ли не всю стену.
— Выбирай, — сказала она.
На деревянных плечиках висело двадцать пять или тридцать костюмов и не меньше пятнадцати пиджаков. Костюмы главным образом серые и синие, из шерстяных тканей, несколько твидовых очень симпатичных расцветок и два летних, из светлого габардина. Макс, похоже, не жаловал синтетику. Пиджаки он предпочитал из твида и ткани «в елочку». Нравилась ему и шотландка приглушенных тонов. Я выбрал серый летний костюм и еще один, коричневый, из твида, видимо, ни разу не надеванный. Я подумал, что твидовый костюм необходим мне для прогулок по ферме. Грубый на ощупь, ворсистый, к нему, решил я, очень подойдет трость из терна. Взял я и два пиджака, один опять же летний, другой — из темно-серого кашемира. Макс определенно не ограничивал себя в одежде.
— Хочешь их померить? — спросила Дороти, когда я отошел от шкафа.
— Нет, — ответил я. — И так видно, что они мне подойдут.
— Раз мы уже здесь, не хочешь ли ты утешить меня, как в старые времена? — спросила она вскользь, как бы экспромтом, но совершенно серьезно.
— Я бы с удовольствием, Дороти, но думаю, не стоит этого делать.
— Почему?
Это был хороший вопрос, и мне с трудом удалось найти ответ, не вызвавший потока слез и мыслей о самоубийстве.
— Могут прийти мальчики. Ты же не хочешь, чтобы они застали нас в постели?
— Нет, пожалуй, что нет.
— Может, в другой раз, — улыбнулся я.
В гостиной она настояла, что костюмы и пиджаки стоят не больше двухсот долларов, хотя Макс заплатил за них все восемьсот. Он всегда покупал самое лучшее.
Я выписал чек и протянул его Дороти.
— Если тебе потребуются деньги, дай мне знать.
Она посмотрела на меня.
— Тебе действительно нравился Макс? Хотя его никто не любил, за исключением разве что Мурфина.
— Он был моим другом.
— И ты все еще любишь меня?
Я подавил вздох.
— Я очень люблю тебя, Дороти. Так же, как и Рут. Мы ждем тебя на ферме в субботу. Тебя и мальчиков.
— Может быть, — ответила она.
— Мы правда хотим, чтобы ты приехала.
— Возможно, я и приеду, если раньше не покончу с собой.
Глава 15
В половине восьмого я свернул на проселочную дорогу, ведущую от шоссе к нашему дому. Я остановил машину, заглушил мотор, потянулся к бардачку и достал бинокль. Я смотрел, как они спускаются к полю. Насчитал трех и узнал того, который шел впереди. Большого, с развесистыми рогами оленя, старого и доброго знакомого, о котором техасец сказал бы: «Мы поздоровались, но не пожали друг другу руки». За ним следовали два других. Олени шли на мое поле, чтобы полакомиться посаженной мной кукурузой. Я не возражал.
Вокруг фермы всегда шастало много оленей. Казалось, они чувствовали, что тут в них никто не будет стрелять. Иногда они приходили сюда умирать, если пули охотников только ранили их. Рут старалась залатать их, если они подпускали ее к себе. Четыре или пять раз ей это удавалось, но обычно мне приходилось добивать их из автоматической винтовки М-1, которую я специально купил для таких случаев.
Не только олени полагали, что они могут пообедать за наш счет. Помимо бобров, к нам приходили еноты, дикие норки, белки, бесчисленные кролики, ондатры, на которых мне советовали ставить капканы, но до сих пор я обходился без них. Если не считать раненых оленей, я убил только лесную гремучую змею. Я мог бы потратить пару патронов на водяных мокассиновых змей, если б они не плавали так быстро. Поэтому я оставил их полозам-удавам, друзьям любого фермера, живущим в подвале нашего дома. В комнатах слышно, как они ползают там по ночам. Нас с Рут этот звук успокаивает, но наши редкие гости жалуются, что не могут заснуть.
Я сидел в кабинете, сворачивал сигарету и наблюдал, как солнце закатывается за Белую Скалу в горах Шот-Хилл. По утрам оно вставало из-за гор Блу-Ридж. Ферма находилась на северо-западной оконечности Виргинии, в округе Лаундаун, в миле от Западной Виргинии и в двух милях от Харперс-Ферри, расположенного на другом берегу реки Шенандоа. Прямо передо мной, на западе, за горами, текла река Потомак, за которой начинался Мэриленд. Если бы мне надоел один штат, я мог бы пешком уйти в другой.
Иногда, подъезжая к ферме, я останавливал машину, смотрел на поля и леса и гадал, почему же я купил их двенадцать лет назад. Я родился в городе, вырос в городе, любил город и спустя двенадцать лет все еще подходил к ферме с городскими мерками, два квартала в ширину и около двенадцати в длину, в основном на горном склоне.
Методом проб и ошибок я научился выращивать некоторые сельскохозяйственные культуры и ухаживать за козами. Но лучше всего у меня росли рождественские деревца. Пользуясь советами Службы охраны земли, восемь лет назад я посадил одиннадцать тысяч сосенок. Сентиментальные родители из Вашингтона и даже из Балтимора привозили сюда детей, чтобы выбрать и срубить деревце на Рождество. Топор они получали у меня. Если они не умели рубить, то могли воспользоваться моей пилой. Я брал по пять долларов за сосну, независимо от размеров. Но подумал, что с этого года следует брать десять. В конце концов, мне приходилось наблюдать, как они растут.
Я следил за заходящим солнцем, и с рождественских деревьев мои мысли перекочевали на Фонд Валло и таинственный заговор против Арча Микса. Местность вокруг Харперс-Ферри способствовала размышлениям о заговорах. Именно здесь 16 октября 1859 года Джон Браун захватил правительственный арсенал и ждал, когда к нему присоединятся восемнадцать тысяч рабов, проживавших в соседних поместьях. К сожалению, Браун забыл сообщить рабам о своих намерениях, и ни один из них не присоединился к его маленькому отряду.
В захвате арсенала участвовало восемнадцать человек, белых и черных, в основном не старше тридцати лет, а троим еще не было и двадцати одного. Посланный из Вашингтона полковник Ли захватил тяжело раненного Брауна. Во время суда он с закрытыми глазами лежал на матраце, брошенном на пол. Судьи не возражали, потому что мало кто мог выдержать его неистовый взгляд. А потом Брауна повесили в окружении полутора тысяч солдат и офицеров, среди которых был Джон Уилкес Бут, тогда всего лишь кадет, который со временем стал большим специалистом по заговорам.
Но меня занимал не Браун, не Бут, не их попытки изменить ход истории, а таинственный заговор против Арча Микса. Микс исчез, и пока никто не знал, что с ним произошло. Два человека, которые, возможно, думали, что знают, отошли в мир иной, причем не по своей воле. Далее, профсоюз, который возглавлял Микс, затеял какую-то странную возню в Сент-Луисе. Завтра мне предстояло отправиться туда и выяснить, какое отношение имеют происходящие там события к исчезновению Арча Микса. И могло оказаться, что заговор действительно существует. А значит, оставалась вероятность того, что Арч Микс еще жив.
Я вмял сигарету в пепельницу, завел двигатель, и машина медленно двинулась к могиле Сущего Злодея, вдалеке послышался крик, потом другой. Наш петух, Веселый Роджер, оповещал мир о том, что он наконец разрешил солнцу скрыться за горизонтом.
Я подъехал к дому и поставил машину в гараж уже в сумерках, хотя до наступления темноты оставалось еще не меньше часа. Я вынул из кабины аккуратно сложенные костюмы и пиджаки, купленные у вдовы убитого, обошел дом и поднялся на веранду.
Одри и Рут сидели у катушки из-под кабеля, заменявшей нам стол, и пили ледяной чай. С нашей последней встречи Одри побледнела и осунулась. Ее глаза покраснели, должно быть, она плакала по Салли. Поздоровавшись и выразив Одри мои сожаления по поводу случившегося, я плюхнулся на один из парусиновых стульев, посмотрел на Рут и сказал:
— Принеси мне выпить, женщина.
— Скажи ему, что он знает, где стоит виски, — пробурчала Одри.
Рут улыбнулась, и я тихо порадовался, что женат на ней, а не на Одри, хотя отношусь к моей сестре с большой теплотой.
— Он просто шутит, — Рут встала, подошла ко мне и поцеловала в темечко. Затем испытующе посмотрела на меня. — Все действительно так плохо?
— Ужасно, — ответил я.
— Где ты их взял? — она указала на костюмы и пиджаки, лежащие у меня на коленях.
— Я купил их у вдовы Квейна, которая может приехать, а может и не приехать к нам в субботу, если до этого не решит покончить с собой.
— Дороти никак не придет в себя?
— Пока еще нет.
— Я говорила с полицией, — вмешалась Одри. — Приехав сюда, я позвонила детективу Оксли. Мы долго беседовали о Салли. Он рассказал мне, что произошло. Сказал, что вы были в полицейском управлении, ты и Мурфин.
Я кивнул.
— Мы провели там немало времени. Их интересовало, что мы видели. Мои показания не произвели на Оксли особого впечатления, но Мурфин поразил его до глубины души.
— Салли не пришлось… Салли не пришлось долго мучиться? — дрогнувшим голосом спросила Одри.
— Нет, она даже не почувствовала боли. Смерть была мгновенной, — я счел нецелесообразным упоминание о сигаретных ожогах, обнаруженных детективом Оксли на теле Салли. И о кляпе, найденном в ее комнате. Мне вообще не хотелось говорить ни о Салли Рейнс, ни об Арче Миксе, ни о Максе Квейн.
Рут, видимо, поняла мое состояние.
— Что тебе принести?
Я вздохнул, встал и положил на катушку-стол костюмы и пиджаки.
— Спасибо, ничего, мне пора доить коз.
— Они уже подоены, — успокоила меня Рут.
— Ты удивительная женщина, — я вновь плюхнулся на парусиновый стул.
— Мне помогли.
— Кто?
— Твои говорящие по-французски племянница и племянник. Их французский безупречен, особенно у Элизабет, хотя и у Нельсона большие успехи.
— И где они сейчас?
— Все еще с козами.
— Как дети восприняли известие о смерти Салли? — спросил я у Одри.
— Без особых эмоций, — ответила она. — Дети есть дети. Элизабет молчала, Нельсон хмурился. Плакала только я. Я потом поговорила с Рут, и мне полегчало. Мне кажется, дети больше волновались из-за меня.
— И они никак не уйдут от коз?
— Я думаю, они пытаются заставить их говорить по-французски.
Я улыбнулся:
— Возможно, они своего добьются.
— Раз уж козы подоены, ты хочешь что-нибудь выпить? — спросила Рут.
— Я бы выпил немного джина. Да, я бы выпил джина и сидел на веранде, наблюдая за мотыльками и слушая лягушек. А потом пообедал бы и пошел спать, если моя жена не возражает против такой программы.
— Все, что ты пожелаешь, — Рут пощекотала мне щеку ресницами и ушла в дом.
Одри и я молчали, пока она зажигала спичку и прикуривала. Легкий ветерок донес до меня запах марихуаны.
— Вы действительно любите друг друга, да? — спросила она.
— Да.
— Ты понимаешь, как тебе повезло?
— Да, — ответил я и тут же добавил: — По-моему, понимаю.
— У нас с Арчем было то же самое. То есть я думала, что мы любим друг друга.
— Он говорил тебе о человеке по имени Чад? — спросил я.
Одри задумалась, а потом покачала головой.
— Нет, но он говорил мне о Чадди. Помнится, я сказала об этом Салли, а на следующий день она снова вернулась к этой теме.
— Речь идет о Чадди Джуго?
— Совершенно верно. Кажется, он был президентом одной из маленьких латиноамериканских стран.
— Был.
— Салли хотела знать, что говорил о нем Арч.
— И что же он говорил?
— Он только сказал, что они собираются провернуть то же самое, что и с Чадди Джуго, но он их остановит. И все. Я запомнила эту фразу, потому что меня удивила фамилия. Я спросила Арча, испанец ли Чадди Джуго, и он ответил, что нет. Во всяком случае, родился он в Штатах. Ты в этом что-нибудь понимаешь?
— Возможно, но один наш общий знакомый понимает в этом гораздо больше.
— Кто?
— Ловкач, — ответил я. — Для Ловкача это имя означает очень многое.
Глава 16
В полдень следующего дня я сидел в номере Уэрда Мурфина в отеле «Хилтон» в Сент-Луисе и слушал, как тот пытался убедить Фредди Кунца, что мы не мерзавцы, а отличные ребята. Из-за того, что разговор шел по телефону, доводы Мурфина не казались Фредди достаточно весомыми.
Фредди с незапамятных времен возглавлял сент-луисский комитет профсоюза государственных работников и внезапно, буквально в один миг, стал безработным. Комитет объединял их на переговорах с муниципалитетом, решал организационные вопросы, издавал профсоюзную газету, иногда помогал рядовым членам, поставлял консультантов-юристов местным отделениям и, самое главное, чуть ли не двадцать лет выплачивал Фредди Кунцу приличное жалованье.
— Фредди, — ворковал Мурфин, — Фредди, черт побери, можешь ты помолчать и послушать меня хоть секунду? Во-первых, Лонгмайр и я приехали сюда только для того, чтобы выяснить, что произошло с Арчем Миксом. Во-вторых, мы не работаем на Гэллопса. — Мурфин замолчал и стал слушать. Его терпения хватило почти на минуту, а потом он заговорил вновь: — Фредди, ты слушаешь меня или нет? Лонгмайр не дружит с Гэллопсом. Он любит его не больше, чем ты. Лонгмайр сидит рядом и согласно кивает каждому моему слову, — тут ему снова пришлось замолчать, но ненадолго. — Я знаю, что тебе не нравились методы Лонгмайра. Но он изменился. Господи, да он теперь живет на ферме. Ты можешь представить такое? Лонгмайр на ферме. Подожди, я еще не все сказал. Если ты согласишься встретиться с нами и поможешь разобраться в том, что произошло с Миксом, нам, возможно, удастся вернуть тебе прежнюю работу. Подумай об этом. — Последовала пауза, и наконец Мурфин довольно кивнул. — Хорошо, хорошо. Нас это вполне устроит. Ровно в два часа.
Он положил трубку и посмотрел на меня.
— У Фредди длинная память. Он нас терпеть не может. Особенно тебя.
— Я его не виню.
— Но он встретится с нами в баре у здания муниципалитета в два часа. Он говорит, что согласен на все, лишь бы уйти из дома.
Мурфин встал, подошел к чемодану и начал разбирать вещи. Первым делом он достал бутылку пшеничного виски и поставил ее на тумбочку у кровати. Я сходил в ванную и принес два стакана. Плеснул в каждый виски, вновь прогулялся в ванную и добавил холодной воды. Этого ритуала мы с Мурфином придерживались во всех совместных поездках. Он покупал виски, а я готовил напитки.
Я вернулся в комнату как раз в тот момент, когда Мурфин окончательно разобрал чемодан. Последним он достал пистолет тридцать восьмого калибра с обрезанным стволом.
— Что ты собираешься с ним делать? — спросил я.
— Положу в шкаф под рубашки, — ответил он.
— Хорошее место, — кивнул я. — Никто не станет его там искать.
— Прошлой ночью, — сказал Мурфин, засовывая пистолет под рубашки, — я лежал и думал. Два человека пытались узнать, что произошло с Арчем Миксом, и их убили. Макса и эту Рейнс. И я пришел к такому выводу: будь у них оружие, возможно, их не смогли бы убить. Поэтому я решил взять с собой пистолет.
— И положить его под рубашки. Боюсь, он тебе не понадобится, даже если ты и успеешь добраться до него.
— Возможно, на ночь я оставлю его под подушкой.
— Это правильно.
— Думаешь, он мне не нужен?
— Не знаю, возможно, ты и прав. Мне, во всяком случае, ясна причина смерти Макса и Салли. Они поняли, что скрывается за словом «Чад», и умерли. Исходя из этого, мне, вероятно, тоже следует обзавестись пистолетом.
— То есть тебе известно, что оно означает?
— Кажется, да.
— Что же?
— Ты нашел листок со словом «Чад», потому что Салли не хватило времени дописать его до конца. Я думаю, что хотела написать — Чадди Джуго.
Я наблюдал за Мурфином. Его глаза сверкнули, и он одарил меня одной из самых отвратительных улыбок. Я буквально видел, как работают его мозги, расставляя все по местам. Наконец по выражению лица Мурфина я понял, что в цепи событий для него не осталось белых пятен.
— О господи, — его физиономия сияла, как медный таз, — все сходится, не так ли?
— Да, — кивнул я. — Все сходится.
Фредди Кунц согласился встретиться с нами в баре «Тихий уголок». Обычно там собирались те, у которых были причины болтаться около муниципалитета. Трое из посетителей показались мне полицейскими, у которых выдался выходной день, двое — адвокатами, еще один, юноша с бледным лицом, — репортером. Две молодые симпатичные женщины, похоже, ждали, кто же купит им что-нибудь выпить. Я не сомневался, что их надежды не пойдут прахом.
В баре царил полумрак. Одну стену занимала длинная стойка, другую, напротив, — отдельные кабинки с высокими деревянными стенками. Посреди зала стояли столы со скатертями в красно-белую клетку. Фартуки пожилых, важного вида официантов чуть ли не закрывали их башмаки.
Один из них подошел к дальней кабинке, куда сели мы с Мурфином, махнул по столу салфеткой и сказал:
— У нас сегодня рагу из барашка.
— Это плохо, — ответил Мурфин. — Нам два пива.
Официант отошел, что-то недовольно бурча. Я сидел спиной к входной двери и не увидел, как вошел Фредди Кунц. Но Мурфин заметил его и помахал рукой.
Подойдя к нашей кабинке, Кунц несколько секунд постоял, разглядывая Мурфина, потом меня, потом снова Мурфина. Кажется, ему не понравилось то, что он увидел.
— Ты толстеешь, — сказал он Мурфину. — Лонгмайр, правда, все такой же. Его по-прежнему можно принять за сент-луисского сутенера, попавшего в полосу неудач. И эти тараканьи усы ничего не меняют.
— Я тоже рад тебя видеть, — ответил Мурфин.
— Подвинься, — сказал Кунц. — Я не хочу сидеть рядом с Лонгмайром. От него можно что-нибудь подцепить.
— Твоя мамаша все еще держит бордель, Фредди? — спросил я.
— Нет, она продала его после того, как твой старик наградил ее триппером.
Оскорбления звучали обыденно, даже механически. Фредди почему-то полагал, что именно так должны разговаривать настоящие мужчины. Если же собеседник не отвечал оскорблением на оскорбление, Фредди мог принять его за гомосексуалиста или того хуже, хотя я и не знал, мог ли он представить что-нибудь более отвратительное.
Кунц родился на ферме где-то в Арканзасе почти полвека назад, и, несмотря на тридцать пять лет, прожитых в Сент-Луисе, в его облике сохранялось что-то деревенское. Копна седеющих волос падала в круглые голубые глаза, казавшиеся чистыми и невинными, как вечерняя молитва, пока Кунц не начинал щуриться, и тогда его взгляд становился хитрым, скрытным и даже злобным. Большой римский нос нависал над широким тонкогубым ртом, а тяжелый раздвоенный подбородок говорил об упрямстве, действительно являющемся главной чертой характера Кунца. Природа не обделила его ростом и шириной плеч, а из рукавов дорогого серого костюма высовывались большие и тяжелые волосатые кулаки.
Официант принес наше пиво, принял заказ у Кунца и, недовольно ворча, принес кружку и ему. Кунц отхлебнул пива, вытер рот тыльной стороной ладони и повернулся к Мурфину.
— Может, ты еще раз скажешь, зачем вы приехали в Сент-Луис?
Мурфин рассказал, и Кунц посмотрел на меня.
— А почему они обратились к тебе?
— Они посчитали, что я знаю Арча лучше, чем кто-то еще.
Он обдумал мои слова и кивнул.