Дональд Гамильтон

Разрушители

Глава 1

В первых числах октября моя команда отрапортовала о прибытии. Состояла команда из одной персоны: рослой девушки с внешностью викинга и длинными светлыми волосами. Что ж, не составляло особого труда догадаться: в должное время (если оно наступит) в напарницы мне определят именно девушку. Мне предстояло изо всех сил демонстрировать свою безобидность - привлекать к себе жадное внимание любителей террористических актов и убийств - а мужчина с девушкой, совершающие совместное путешествие на яхте, выглядят гораздо беззащитнее, чем двое мужчин. Даже если девушка - загорелая Брунгильда почти шести футов роста.

Перекинув через плечо походную сумку и зажав под мышкой узел со \"штормовой\" одеждой, сия внушительная дама остановилась на причале и в лучших морских традициях попросила разрешения подняться на борт. Получив таковое, она небрежным движением забросила свой багаж на палубу, фута на три возвышающуюся над причалом, и одним прыжком последовала за ним, проигнорировав предусмотрительно спущенный мною трап.

- Хорошая нынче выдалась погода, - приветствовал ее я. - Редкая для столь позднего лета в Коннектикуте. Если, конечно, эту пору года можно назвать летом.

- В Коннектикуте климат довольно сносный, - отозвалась она. - Не то, что в Мейне: туман, туман и еще раз туман.

Отлично. Итак, помимо принадлежности именно к ожидаемому мною полу, она верно ответила на мою коннектикутскую жару сетованием на мейнские туманы, и следовательно, с формальностями было покончено.

- Я поселюсь на носу, ja?[1]- сказала она, окинув оценивающим взглядом мачты и палубу. - Проводишь меня?

- Давай, помогу донести пожитки.

- Сама управлюсь.

Родители мои приехали в Америку из Швеции, да и самому мне доводилось бывать в этой стране, однако сказать, насколько реален девицин акцент, я затруднялся. Да это и не имело особого значения. На нашем корабле все было липовым и прежде всего сам капитан, то бишь ваш покорный слуга, который и в матросы-то не годился. Хотя именно моя новая спутница и должна была восполнить столь досадный пробел.

Я провел ее в просторную легкую рубку, круговые окна которой позволяли видеть полную панораму гавани, петляющую реку, уходящую к Лонг-Айленд Саунд, и раскинувшиеся вдали прибрежные морские топи. Вслед за мной она спустилась по двум ступенькам в главную каюту, вследствие значительно меньшего количества окон значительно более темную. Камбуз располагался по левому борту, напротив большого стола, с трех сторон обрамленного U-образным сидением. Все помещения яхты были отделаны тиком, в качестве обивки использовали темно-красный велюр или нечто очень его напоминающее, вызывающее в памяти интерьер борделя; но прожив на борту пару месяцев, я свыкся с обстановкой.

Судно представляло собой крепкую тридцативосьмифутовую моторную яхту, построенную не где-нибудь, а в Финляндии, самую роскошную посудину из всех, на борту которых мне когда-либо приходилось жить; с коврами, холодильной установкой, горячей и холодной проточной водой и центральным отоплением, не говоря уже о вызывающем легкую дрожь комплекте навигационных приборов, некоторыми из которых я так и не овладел, несмотря на старательное изучение инструкций. Но теперь все мои хлопоты остались позади, поскольку спутница несомненно была знакома со всеми новейшими электронными чудесами.

- Проходи дальше, на нос, здесь для нас двоих места не хватит, - сказал я, отступая в сторону, чтобы пропустить ее. - Береги голову. Для человека выше пяти футов восьми дюймов эта яхта превращается в сплошную опасную зону. Хотя я и сам то и дело об этом забываю.

- Знаю. Все эти яхты таковы.

Она свалила багаж на стол каюты и двинулась по короткому проходу к клинообразному помещению на носу, оборудованному двумя койками-близнецами, явно рассчитанными на особую породу людей с чрезвычайно широкими плечами и коротенькими ножками. Девушка окинула свое новое жилище опытным взглядом. Глаза ее остановились на люке над головой, ровно настолько, чтобы выяснить, как действует задвижка, и откинуть его. Управившись с вентиляцией, она прикоснулась кончиками пальцев к толстому красному матрасу, оценила доступ и пришла к выводу, что койка левого борта будет для нее удобнее. После чего перенесла свою сумку и сверток, по пути проверила остальные двери в коротком коридоре и повернулась ко мне.

- Превосходно, - удовлетворенно заявила она. - Места предостаточно, и у меня даже будет свой klo... вы называете его гальюном, да?

Слово klo, произносимое как kloo, представляет собой сленговое сокращение от шведского klosett. Люди склонны изобретать всевозможные хитроумные словечки для обозначения вышеупомянутого заведения. Знание ею подобных тонкостей шведского языка наводило на мысль, что акцент у нее, возможно, и настоящий.

- Да, на корме есть еще один сортир, так что этот поступает в полное твое распоряжение, - подтвердил я. - Как мне тебя величать?

- Зигелинда Кронквист, но все зовут меня Зигги.

- Жаль. На Зигелинде язык можно сломать, но имя красивое.

- Сойдет и Зигги. Лишь бы не Линда. Каждая глупая американская девчонка, мечтающая стать кинозвездой, именует себя Линдой. Зигги куда лучше.

- Ладно, Зигги. Я - Мэтт.

И мы обменялись рукопожатием. Ладонь у девушки была крепкая, рукопожатие оказалось впечатляющим.

- А теперь покажи мне остальную часть яхты. Я познакомил ее с наиболее примечательным содержимым камбуза: бакалеей, посудой, шкафчиком для столового серебра (вернее, нержавеющей стали), полкой для ножей, холодильником, раковиной и мусорным ведром под ней. Объяснил принцип действия трехконфорочной пропановой плитки и продемонстрировал большую бутановую зажигалку, используемую мной для ее воспламенения. Показал переключатель предохранителя, прерывающего подачу газа из баллона на корме. Растолковал, что по окончании использования плиты, выключаются не только горелки, но и главный источник, причем красный световой сигнал должен погаснуть. Пропан тяжелее, чем воздух, а потому в случае утечки имеет свойство накапливаться в помещении - до первой подходящей искры...

Увы, девушка явно перебывала на стольких яхтах, что знала все, о чем я ей рассказывал. Я уловил ее рассеянность.

- Ты пьешь, - неожиданно проговорила она. Я заметил, что взгляд ее остановился на бутылках. В главной каюте, позади сиденья вдоль борта протянулись две длинные полки. В нижней из них имелось семь отверстий для хранения бутылок со спиртным - в противном случае они имеют обыкновение во время качки разлетаться по всей каюте. Я заполнил место двумя бутылками шотландского виски, двумя бутылками водки и тремя вина. И не ощущал ни малейшего стыда по этому поводу.

- Пью, - подтвердил я.

- Отлично. Трудно доверять человеку, который не доверяет себе со sprit. - Еще одно шведское словечко, означающее спиртное. - Теперь заглянем в моторное отделение, ja?

Двигатель скрывался под полом рубки. Паспорт, доставшийся мне вместе с яхтой, утверждал: мотор следует осматривать ежедневно. Что явно свидетельствовало о своеобразном финском юморе, поскольку продвижение к машинерии требовало значительных затрат времени и сил. В частности, предстояло: разобрать и перенести маленький столик, вынести кресло рулевого и прочее содержимое рубки, скатать ковер, поднять два огромных люка, для звукоизоляции уплотненные свинцом, и разобрать еще одно звукоуплотнение в виде ящика, закрывающего непосредственно сам четырехцилиндровый двигатель. Каждая из упомянутых деталей весила не меньше двадцати фунтов. Однако моей новой знакомой хотелось собственноручно со всем ознакомиться. Я не стал ей мешать.

Затем я показал восьмидесятигаллонные топливные баки по левому и правому борту, управляющие ими клапаны, водяной сепаратор и топливные фильтры, три аккумулятора - два бытовых и один для запуска двигателя - насос циркуляционной системы пресной воды и насос морской воды, используемой для мытья палубы, а также при необходимости для очистки якоря и его цепи. Некоторое время Зигелинда Кронквист рассматривала двигатель.

- \"Форд\"?

- Да. Восемьдесят лошадиных сил. Шведский вариант фордовской конструкции. Можно сказать, родная тебе вещь.

- Моя не понимать. - Она рассмеялась. - Теперь-то я американка. А ты хорошо успел изучить эту яхту, ja?

- Времени с августа было предостаточно.

- Я поставлю все на место. Хочу научиться, как это делается.

- Как пожелаешь.

В ее исполнении задача выглядела как нельзя более простой. Огромные, окаймленные свинцом фанерные плиты Зигги перемещала без каких-либо видимых усилий. На ней были шорты, но не излишне короткие или обтягивающие - голубые обрезанные джинсы, изрядно потертые и по моде обтрепанные, - стройные ноги покрывал ровный слой коричневого загара, а на длинные ступни она одела допотопные коричневые судовые туфли, сделанные на манер мокасинов. Интуиция подсказывала мне, что долго Зигги в них не проходит - девушки вроде нее предпочитают гулять босиком. Никак не могу с ними согласиться, поскольку не выношу сломанных пальцев, да и трещины с царапинами доставляют мало удовольствия, не говоря уже о том, что удар обутой ногой получается значительно крепче, нежели босой.

Выше талии мисс Кронквист была облачена в тонкую майку, на которой красовалась физиономия мультипликационного персонажа. Несмотря на отсутствие на борту телевизора и вообще прохладное отношение к подобному времяпрепровождению, я узнал героя, недавно буквально покорившего всю страну. Скрывающиеся под идиотской рожей свободно покачивающиеся выпуклости выглядели весьма привлекательно. Я помог откатить ковер на место и установить местную мебель.

- Коврам не место на яхте, - сказала она. - Где трюмная помпа?

- Средний переключатель на панели у тебя за спиной. Там имеется обозначение. В рундуке лежит вспомогательная ручная помпа. Кроме того, в случае аварии можно переключить поливальный насос с морской воды на трюм. Надо было тебе показать, пока был открыт двигатель.

- Успеешь показать, будем надеяться, что мы не пойдем ко дну прямо сегодня. - Она оглядела сквозь стекло оборудование, установленное на носу. - Электрическая лебедка? Что, если мотор выйдет из строя?

- Ею можно управлять и вручную. Аварийная рукоять закреплена на перегородке, рядом с левой дверью рубки. - Я указал на дюймовую трубу из нержавеющей стали, около восемнадцати дюймов в длину, с пластмассовой рукоятью.

- А что на корме?

- Двумя ступеньками ниже - моя каюта. Туалет по правому борту. Двойная койка, ее и отсюда видно. Под ней - головка руля, аварийный румпель и управление гидравликой.

- Удобная штука двойная койка, ja? - произнесла она, с безразличием оглядывая кормовую каюту.

- При условии, что есть с кем ее разделить, - отозвался я. Потом немного поколебался, но в конце концов решил, что как нормальный мужчина не могу не думать об определенных вещах, а потому лучше сразу поставить все точки над i. Вы вольны в любое время занять пустующее место, мисс Кронквист. Если буду спать, будите без малейших колебаний.

Мгновение она пристально смотрела на меня. Я отметил, что у нее необычайно голубые глаза.

- Иными словами, ты не станешь приходить на нос и стеснять меня в моей маленькой каюте, не так ли, Мэтт? Решение принимаю я?

- Полностью и всецело, Зигги.

- Превосходно, - спокойно проговорила она. - Я подумаю об этом, когда узнаю тебя получше. Теперь расскажи мне о спасательных жилетах, сигнальных ракетах и прочей дребедени, которую обожает Береговая Охрана, на случай, если они попросят меня все это показать. Потом можешь пойти расплатиться за место у причала, а я тем временем прогрею мотор. И в путь.

Я посмотрел на часы.

- Неплохо было бы перекусить.

- Поедим в море. Я приготовлю сандвичи. При восьмидесяти лошадиных силах мы сможем спокойно идти со скоростью семь-восемь узлов, и, стало быть, доберемся до Монтаука перед наступлением темноты. Тем, кто отправил меня, надоело тратить на эту яхту время и деньги здесь, где ничего не происходит. Предлагается двинуться на юг, где, возможно, что-нибудь да приключится.

- Слушаюсь, капитан.

- Нет. Капитан - ты. А я всего лишь здоровенная тупая шведка, которая выбирает канаты. И, возможно, спит с тобой. А возможно и нет. Пусть себе гадают, им это пойдет на пользу.

Я немного помолчал, после чего произнес:

- Ладно, в таком случае давай договоримся, как поделим обязанности на борту. Думаю, тебя предупредили, что моряк я не слишком опытный. Собственно, именно поэтому ты здесь.

Левая и правая скользящие двери рубки были открыты, и помещение продувал легкий ветерок. Девушка остановилась у большого деревянного штурвала и очередной порыв ветра бросил ей в лицо прядь светлых волос. Она откинула их назад и мгновение серьезно смотрела на меня своими голубыми нордическими глазами.

- Обязанности? - наконец проговорила сна. - Нет ничего проще, Мэтт. Я удерживаю нас на плаву. Ты прилагаешь все усилия, чтобы мы остались в живых. Договорились?

Глава 2

- Выбор пал на тебя потому, что у тебя имеется некоторый опыт в обращении с судами, - сообщил мне Мак за некоторое время до вышеописанных событий, а именно - в начале августа.

Помнится, подобное утверждение заставило меня застонать, но не вслух. Так уж принято в нашей организации. Мы недостаточно велики, чтобы содержать штат узких специалистов. Человек, которому однажды по долгу службы удалось переплыть на каноэ через двухметровый пруд, в глазах Мака навеки становится опытнейшим специалистом по судоходству.

Тем временем он продолжал:

- Судно называется \"Лорелея-3\". Это восьмилетняя моторная яхта с двумя мачтами. Водоизмещение, кажется, около двенадцати тонн. В настоящее время пребывает в доке в Пайлотс-Пойнт-Марина, что в Уэстбруке, штат Коннектикут, около двадцати миль к востоку от Нью-Хэйвена. Владелец умер прошлой весной и судно выставлено на продажу. Ты отправишься туда и осмотришь яхту с судовым брокером. Для виду не преминешь взглянуть и на другие предлагаемые суда, но эта яхта сразу придется тебе по душе, и ты ее купишь. Говорят, посудине требуется серьезный ремонт. Ты позаботишься о том, чтобы все починили, и к нужному сроку яхта была готова выйти в море.

- Какому именно сроку?

- Если не управишься с этим заданием до наступления зимних холодов, яхту придется перегонять на юг. Готовься к отплытию в конце сентября.

Мне показалось, Мак небрежно упустил некоторые немаловажные подробности, которые не помешало бы изложить. Мак был одет в неизменный серый костюм и по привычке уселся затылком к окну. За окном я при желании мог увидеть город Вашингтон, но желания та кого у меня сейчас не возникало. Сейчас меня гораздо больше интересовал сидящий за письменным столом знакомый, подтянутый, седой мужчина с густыми черными бровями, который вызвал меня из моего родного штата Новая Мексика раньше, чем я предполагал.

Вообще-то я рассчитывал иметь в своем распоряжении все лето, которое надеялся посвятить обучению молодой охотничьей собаки, приобретенной после одного недавнего задания, и даже в приливе оптимистических мечтаний помышлял о том, чтобы осенью отправиться с ней на охоту. Вместо чего пришлось оставить животное в Техасе у профессионального собаковода, - который, несомненно, управится с делом гораздо лучше меня, но удовольствия от самостоятельно проделанной работы мне не видать - и отправляться на восток, дабы узнать, что меня из охотников перевели в яхтсмены.

Я не постеснялся спросить об одной из интересующих меня подробностей:

Лев Данилкин

- Отчего умер последний владелец яхты?

Нумерация с хвоста

Мак бросил на меня резкий взгляд, недовольный, что его прерывают вопросом, который он намеревался отложить на потом.

Путеводитель по русской литературе

И после небольшой паузы произнес:

Нумерация с хвоста

- Трумэн Фанчер скончался от сердечного приступа в Северной Каролине, неподалеку от небольшого городка, именуемого Коинджок. Вел яхту на север из Флориды по Межбереговому каналу. В момент приступа стоял за штурвалом. Жена спустилась в каюту поспать. Она проснулась, когда яхта покинула фарватер и налетела на мель.

Дата «2008» за несколько лет до наступления успела приобрести отчетливо апокалиптический оттенок, едва ли не аналогичный «666»; литература это зафиксировала.

- Сердечный приступ, - сухо повторил я.

В этот год, теоретически, могла закончиться «путинская эпоха» и – если «этот человек, похожий на шахматного офицера, вырезанного из слоновой кости», и в самом деле был личным «гарантом стабильности» – начаться новая Смута: вспышка насилия на Кавказе, теракты с захватами заложников, открытая война «силовиков» с «либералами», левых с неонацистами… Апокалиптический сценарий был реализован в романе Сергея Доренко «2008»: «кровавый коррупционный режим» впадает в маразм, Путин поглощен китайскими гадательными практиками, чеченцы захватывают Обнинскую АЭС, Ходорковский и Лимонов занимают Кремль, а писатель Шурыгин с крыши «Детского мира» врывается на Лубянку. У писателя Брэйна Дауна (псевдоним Быкова) в романе «Код Онегина» несколько организаций охотились за таинственной рукописью, десятой главой «Онегина»: там было зашифровано предсказание о 2008 годе, когда явится некто (названо Имя), которому удастся разрушить сеть тайной полиции, уже несколько веков опутывающую Россию.

- Таково было официальное заключение. - Мак сделал паузу и не спеша продолжал: - Яхту без особых повреждений спустили на воду и отвели в порт приписки - Ойстер-Бей, Нью-Йорк.

Профитеческий потенциал литературы оказался не слишком велик. Ходорковскому удалось разве что дать интервью писателю Акунину, у Лимонова суд отобрал все имущество, оставив ему лампу и печатную машинку, Шурыгин ведет передачу на далеко не оппозиционной радиостанции, генеральным директором которой как раз в 2008 году стал… ну да, Доренко.

- Где находится этот Ойстер-Бей?

Ориентация

- На Лонг-Айленде, но недалеко от Нью-Йорк-Сити... Это случилось в июне. В начале июля яхту одолжили на уик-энд супругам, друзьям Фанчеров. Жена, миссис Генриетта Гвилд поднялась на борт в четверг, дабы позаботиться о провизии и заняться прочими приготовлениями. Муж должен был присоединиться к ней в пятницу после работы. В пятницу вечером мистер Натаниэль Гвилд прибыл на причал и нашел яхту погруженной во тьму. Ступив на борт, он наткнулся на тело своей жены. На ней была ночная сорочка, смерть наступила от нескольких ударов по голове. Орудием преступления, по-видимому, послужила аварийная рукоять для электрической лебедки, используемая, чтобы выбирать якорь вручную. Похоже, ее держали наготове в каюте.

2008-й был для отечественной литературы тучным годом; сто цветов расцвели и благоухали словно по расписанию, а широта линейки жанров и направлений удовлетворила бы и самого ретивого начетчика: сильные рецидивы старозаветного реализма («добротные романы»), фантасмагории, сатирические антиутопии, сюрреалистические видения, травелоги и пикарески, виньетки и арабески, образчики магического реализма; поэма в прозе – и то была, «Белый тигр» Ильи Бояшова. Подтвердилось, что в 2005-м в литературе таки произошел «Биг Бэнг», описанный нами в книге «Парфянская стрела», – и он продолжается: о рецессии или тем более схлопывании речи нет, уже неплохо. Писателей было много, и они не халтурили: копировали действительность, искажали ее, лакировали, корректировали, подвергали сомнению и демонстративно игнорировали; «энергийное действо» чувствовалось.

- Первое попавшееся под руку оружие, - заметил я. - Видимо, убийство не обдумывали заранее. Профессиональный истребитель прихватил бы собственную дубинку.

Чего в 2008-м не было, так это главного События, Big Thing, текста, относительно которого можно поклясться, что его не затрет льдом времени, что сто лет пройдет – а на него все равно можно будет смотреть как на только что нарисованную картину, и краска не облупится, а будет пламенеть пуще прежнего (как на «Учебник рисования», на «Норму», на «Мифогенную любовь каст», на «Чапаева и Пустоту», на «Взятие Измаила», на «Матисса», по разным причинам). Самой яркой вспышкой года была, пожалуй, «Аномалия Камлаева» Сергея Самсонова; ниже мы попробуем описать этот свет; но непохоже, чтобы оный резанул глаза всем или даже многим; так что с разговором касательно перспектив этого романа в 2108-м лучше повременить.

- Возможно, - согласился Мак. - Но не исключено, что ему просто хотелось заставить нас в это поверить. Как бы там ни было, тело успело остыть; получается, преступление совершили предыдущей ночью. - Он немного помолчал. - После чего семья сдала яхту молодому человеку по имени Мартин Джесперсон, который намеревался пройти вдоль побережья вверх до Мейна и назад.

Чего было много, так это чрезвычайно плотных, «густых», текстов – мильштейновский «Серпантин», шаровские «Будьте как дети», «Ведогони» Кунгурцевой, «Журавли и карлики» Юзефовича. Много текстов свежих, издающих ни с чем не перепутываемый запах новой вещи – как «Дневник городского партизана» Алексея Цветкова, как «Фавн на берегу Томи» Буркина, как «Юбка» Нестерова. Они задавали всем остальным планку; условно говоря, «The Телки» имели шанс попасть в первую сотню, но аморфная грязепись не была средним уровнем; средний уровень был повыше.

- Жители Новой Англии говорят \"вниз до Мейна\", - сказал я. - Потому как преобладающие ветры дуют в этом направлении. Труднее всего возвращаться против ветра.

При очевидном методологическом разнообразии литература оставалась достаточно однородной. Возможно, это связано с тем, что самые заметные тексты были сделаны 30—40-летними авторами, по естественным, поколенческим причинам имеющими между собой много общего: Рубанов, Прилепин, Иличевский, Садулаев, Бояшов, Мильштейн, Быков, Чижов, Минаев, Липскеров, Сенчин, Некрасова, Стогов. Разумеется, были и исключения, странные выходки – Буркин, Самсонов, Журавлев, но в целом скорее видно, что кости сварены в одной кастрюле. Пожалуй, мэйнстрим на 2008 год – это недопропеченный (потому что прозорливый автор стремится поскорее обнародовать открывшуюся ему коллизию) психологический роман про «здесь и сейчас», с узнаваемым героем-нашего-времени, с острыми журналистскими наблюдениями, с каким-никаким «поворотом винта». Если бы нужно было выбрать текст, по которому потом, как по Розеттскому камню, можно было бы восстановить, что это была за эпоха, чем занималась литература в 2008 году, экземпляр-образец – пожалуй, как быковские «Списанные». Да, «Списанные»: анекдотически усредненный текст; слабее сенчинского «Льда под ногами», сильнее «Телок».

«Длинный хвост»

- В самом деле? Весьма любопытно, - сухо произнес Мак. - По пути из Лонг-Айленд Саунд у мистера Джесперсона возникли какие-то неисправности с двигателем. Он вызвал по рации помощь и был отбуксирован в ближайшую гавань. На следующий день, после того, как механик устранил неисправность, Джесперсон вновь направился на восток, но уже через несколько часов Береговая Охрана обнаружила яхту на мели. На палубе не было никого. Перебравшись на борт, они убедились, что яхта пуста. Тело мистера Джесперсона нашли только на следующий день. Судя по всему, он упал за борт и утонул. В медицинском заключении написали: смерть в итоге несчастного случая. Яхту вернули в гавань. И, как я уже говорил, выставили на продажу. Тебе выдадут средства, необходимые для покупки.

Так случилось, что ровно к 2008-му подоспел русский перевод важной книги Криса Андерсона «Длинный хвост», в которой описан новый способ распространения культурных продуктов (в том числе книг), сложившийся к середине нулевых годов. Идея автора, очень влиятельного американского журналиста, состоит в том, что если раньше выгодно было продавать только хиты, а торговля разного рода «странными» товарами – нишевыми продуктами – была убыточной, то теперь деньги можно зарабатывать не только на хитах, но и на том, что ранее считалось в коммерческом смысле безнадежным. Нишевых продуктов – мало кому интересных книг, фильмов, музыкальных альбомов – в сотни тысяч, а то и в миллион раз больше, чем хитов. Но если раньше в какой-то момент – когда убытки от хранения их на полке становились очевидными – их просто выкидывали с витрин, то теперь, в эпоху интернет-магазинов, место на виртуальной полке не стоит ничего – и очень невеликие, но все же продажи странных продуктов в совокупности складываются в очень внушительные цифры. Эти нишевые продукты, количество которых увеличивается с фантастической скоростью в силу упрощения и удешевления производства, составляют так называемый «длинный хвост» – который бесконечен (равно как и спрос на него). Соответственно, предрекает Андерсон, будущее – не за хитами, а за нишевыми продуктами. Выживет та культура, которая не ставит только на бестселлеры, а у которой есть «длинный хвост»; время, когда можно было жить за счет нескольких бестселлеров, игнорируя «нишевые» продукты, проходит. Культура, которая тоже в каком-то смысле рынок, быстрее прочих среагировала на изменение экономической конъюнктуры. Мы движемся не к абсолютной унификации, как предсказывали многие пророки, а, наоборот, к феноменальному разнообразию. Эра массовой культуры, культуры блокбастеров, медленно, но теперь уже неизбежно заканчивается; мы вступаем в мир параллельных друг другу, «нишевых» микрокультур. Из культуры дефицита мы попадаем в культуру изобилия.

Я поморщился.

Странным образом эта американская модель ближайшего будущего реализовалась в России уже сегодня; именно «культурой изобилия» и можно назвать отечественную литературу в 2008 году; «продуктов» было больше, чем когда-либо, они отличались феноменальным разнообразием, и очень немногие из них были при этом бестселлерами. У русской литературы-2008 был «длинный хвост».

- Настоящий заколдованный корабль, а? Давайте говорить начистоту. Кем был Трумэн Фанчер?

Базовый список

- Состоятельным человеком, который занимался куплей-продажей яхт в Ойстер-Бей, - полагаю, скорее хобби, чем серьезный источник дохода. И еще известным яхтсменом. Добился впечатляющих успехов в регатах на нескольких больших быстроходных яхтах. Однако, когда ему перевалило далеко за шестьдесят, мистер Фанчер продал свою последнюю гоночную яхту и приобрел интересующее нас комфортабельное судно, на котором летом побывал в Лонг-Айленд Саунд и Новой Англии, а зимой - во Флориде и на Багамских островах.

Симптоматично любопытное явление, получившее широкое распространение, и далеко не только в России: так называемая listmania: всеобщая одержимость составлением собственных списков чего-либо – лучшего, худшего (особенность времени, точно подмеченная Быковым, сделавшим это сюжетом своего романа) – за определенный период. Лучшие романы тысячелетия – первая десятка. Пять главных рассказов месяца. И так далее. Раньше «калокагатия» – способность выбрать лучшее, по-гречески, – считалась особым искусством, а привилегия обнародовать некие списки принадлежала исключительно экспертному сообществу; как и многое другое после распространения интернета, эта сфера пережила либерализацию. Удивляться новой эпидемии особенно не приходится – мало кто составлял списки в 1908 году, когда, судя по годовым обзорам Чуковского, за сезон выходило пять-шесть отечественных романов, достойных упоминания всеядного, в общем, критика. В 2008-м не надо быть всеядным, чтобы найти до сотни относительно интересных книг, так что listmania – это естественная реакция на очевидное изобилие материала, на бесконечное удлинение «хвоста»; он увеличивается с такой скоростью, что традиционные институции попросту не справляются с его структурированием.

- И вел яхту во Флориду прошлой весной, когда умер. - Я нахмурился, обдумывая услышанное. Затем сказал: - После чего, на удивление, много людей проявили самый живой интерес к яхте покойного. Несчастной старой посудине даже передохнуть не дали после трагической смерти хозяина. Казалось бы, человек должен испытывать определенные колебания, прежде чем попросить яхту у семьи, погруженной в траур. Даже если ему не терпится поплавать на судне, на котором совсем недавно умер человек. Судя же по вашему рассказу, Фанчера едва успели похоронить, а яхту доставить к родному причалу, как у дверей выстроилась очередь желающих попользоваться ею.

Мы составили свой список произведений, которые показались нам достаточно репрезентативными именно для этого, 2008 года.

Мак одарил меня едва заметной улыбкой - на большее в этом отношении он не способен.

Базовый корпус текстов, о котором пойдет речь далее, не имеет отношения ни к спискам бестселлеров, ни к иерархии высоких и низких жанров, ни к премиальным листам, ни к количеству средств, инвестированных в маркетинг, ни к количеству рецензий в прессе, ни к известности имен. Мы отбирали для своей версии того, как выглядел «длинный хвост», так или иначе только «хорошие» тексты – у которых, по нашему мнению, есть основания – и шанс – задержаться в истории литературы, хотя бы и в качестве курьезов; в гиде Мильштейн диким образом соседствует с Робски, а Бушков с Шаровым. Здесь есть и абсолютные «ворстселлеры», есть книги в жутких «жанровых» обложках, которые вообще обычно игнорируются литературными обозревателями. Еще больше можно сказать о том, чего здесь нет – и намеренных пропусков тут больше, чем случайностей. К сожалению, мы не имели возможности заниматься «однодневками» – хотя, по-своему, это очень интересный феномен.

- Интуиция тебя не подвела, Эрик. - На самом деле меня зовут Мэттью Хелм, однако в официальных беседах я отзываюсь на имя Эрик, а уж места официальное, чем этот кабинет, для нас и не придумаешь. - Не стоит излишне серьезно воспринимать супружеские узы Гвилдов, равно как и их дружбу с Фанчерами. В действительности, они не были женаты, никто из них фамилию Гвилд не носил, так же как Джесперсона на самом деле не звали Джесперсоном.

Разумеется, наблюдатель влияет на наблюдаемое, любые указания на центр и периферию всегда тенденциозны и искажения неизбежны; можно представить себе и альтернативную – Битов-центричную или даже Глуховский-центричную, например – картину 2008 года (впрочем, при всех потенциальных достоинствах последней, это картина не того мира, где хотелось бы оказаться).

- Понятно, - сказал я, хоть и не разумел ни аза. - Стало быть, сплошные подставные лица. Что ж, я не против побыть владельцем яхты, пусть даже и роковой. Надеюсь, мне не придется изображать из себя опытного яхтсмена. Потому как у них свой особый жаргон, которым мне так и не удалось овладеть. Словечки не лучше, чем у компьютерщиков. Такое не сыграешь. Так что если меня определили в морские волки, можете заранее считать задание проваленным.

«Экономический рост» – то есть расширение корпуса текстов – очевидно, происходил не за счет «звезд», гарантированных авторов бестселлеров, а за счет «второстепенных» авторов. 2008-й не был годом «блокбастеров» – условно говоря, Пелевина/Сорокина/Иванова/Быкова/Улицкой/Рубиной/Шишкина/Битова. В русской литературе сейчас очень сильная «средняя линия», едва ли не бесконечный ресурс «второго ряда»: Бояшов, Архангельский, Юзефович, Сенчин, Самсонов, Некрасова, Мильштейн, Чижов и проч. Именно эти не слишком известные – но никак не «второстепенные», в уничижительном значении – авторы и дают ощущение объема, по-настоящему большой, глубоко эшелонированной литературы, далеко не сводящейся к блокбастерам. В русской литературе 2008 года был очень, очень длинный хвост; и не просто дополнительный атавистичный орган, а основное тело, во много раз перевешивающее бестселлерную «голову».

Мак кивнул.

В нашей выборке представлено 50–60 текстов, но на самом деле их было даже больше, может быть, до сотни. Новых отечественных книг было так много – наверное, больше, чем когда-либо, в абсолютном исчислении, – что их можно было бы размазать по оси времени; такого количества текстов русской литературе хватило бы года на три безбедного существования. Скорее всего этот скачок в графике – отражение не какого-то особенного интеллектуального всплеска, – а следствие ситуации, когда у большого числа людей были время и средства писать книги, отвлекшись от чего-то еще.

- Не беспокойся. Ты будешь у нас книжным моряком, фотокорреспондентом по профессии, обитателем безводных пустынь юго-запада, который изучил все попавшиеся под руку справочники по судоходству - мы подкинем тебе на борт соответствующую, хорошо зачитанную литературу - и возмечтал в одиночку совершить кругосветное плавание по следам капитана Джошуа Слокума и сэра Фрэнсиса Чичестера, но до сих пор плавал разве что в крошечной рыбацкой лодке. Однако покойный дядя оставил тебе в наследство кругленькую сумму - чуть больше двухсот тысяч долларов. - Изложенная Маком легенда, за исключением богатого дядюшки и книг по мореходству, весьма походила на действительную историю моей жизни. Я достаточно часто изображаю фотокорреспондента, если обстоятельства не требуют иных перевоплощений. Мак продолжал: - Вот ты и решил воплотить в жизнь свою морскую мечту, а заодно прихватил с собой на восток фотоаппараты. Поразительно, как много людей мечтают именно об этом. Похоже, даже среди людей нашей циничной профессии найдется немало мужчин, да и женщин, которые надеются после ухода на пенсию приобрести небольшую яхту и отправиться навстречу закату.

Ошибка Битова

- А мне предстоит отправиться навстречу закату на чудесной яхте \"Лорелея-3\"? - поинтересовался я.

Не исключено, что единственная сфера экономики, где отечественный продукт вытеснил иностранный и оказался способен по-честному конкурировать – это литература. Некоторым образом русской литературе подыгрывает благоприятная внешняя конъюнктура: современной зарубежной прозы переводится по-прежнему много, но этот поток гораздо слабее, чем еще года три назад. Серии переводного фикшна съеживаются или закрываются вовсе; переводная литература, пусть даже более высокотехнологичная, чем русская, не в состоянии с ней конкурировать в качестве инструмента, объясняющего, что на самом деле тут происходит – подоплеку исторического процесса; людям, испытывающим дефицит национальной идентичности, не слишком интересны изыскания, касающиеся чьего-то чужого прошлого. Ощутимо разные истории – и ощутимо разные типы нынешнего «процветания», условно говоря, лондонского и здешнего.

- Нет. Во всяком случае, не сразу. Если ты и выйдешь в море, то отправишься не на запад, а на юг. Но сначала, как я уже говорил, проведешь лето, занимаясь починкой яхты и учась обращаться с нею.

Наблюдая за потоком свежих, только что выехавших из типографии иностранных романов, видишь, что их авторы испытывают колоссальный дефицит тем: не исключено, там были чересчур благополучные последние двадцать – послетэтчеровских, условно – лет, за что жителям «золотого миллиарда» и приходится расплачиваться теперь пустой литературой. Молодые авторы либо вынуждены описывать события прошлого, либо выезжать на выдохшемся «постмодернизме» в самой заезженной версии – сюжетах про поиски потерянных книг; верный признак того, что темы из «жизни» кончились. Все это, разумеется, касается только среднего уровня; разумеется, есть исключения; кроме того, что касается «жанров» – то да, там, где детективы, триллеры, фантастика и любовные романы, читателю, не склонному к экспериментам, но испытывающему тошноту от Акунина, по-прежнему лучше брать «иномарку».

Я нахмурился.

Но факт остается фактом: что касается России, то здесь за весь 2008-й не вышло ни одного (!!!) переводного романа, на который следовало бы поставить штамп «Читать обязательно»; феноменальная ситуация. Переводы – и сама высокотехнологичность, виртуозные сюжетные финты, хваленый «хай-тек» – перестали восприниматься как откровение. Да, известно, что течет себе мутный поток, но зачем в него окунаться – сто раз подумаешь; в конце концов, почему бы ему не вернуться в свое историческое русло – журнал «Иностранная литература» и окрестности.

- Так что же в этой яхте особенного, за исключением того, что три человека подряд умерли на ее борту? Или два, если Джесперсон и правда утонул.

И наоборот: что касается «современной отечественной литературы» – то тут можно найти достаточно текстов, от которых не возникает ощущения провинциальности или «доморощенности»; странных, оригинальных, ни на что не похожих. Тем более что опыт 1990-х – жанровые прививки, проекты искусственной вестернизации – не прошел-таки даром; русская литература, несмотря на широко известное мнение А. Битова о том, что в русской литературе сюжета никогда не было и быть не может, а единственное исключение из этого правила – «Капитанская дочка», – вовсе не пренебрегает сюжетностью. Битов вряд ли следил за литературным процессом в последнее десятилетие.

- Если в ней и есть нечто особенное, нам это не известно, - ответил Мак. - Что же касается смертей, то с Трумэном Фанчером действительно мог случиться сердечный приступ - он пережил один, но быстро оправился - хотя есть и определенные причины для сомнений. Чтобы разрешить эти сомнения, а заодно получить ответы на некоторые другие вопросы, организация, которая теперь обратилась к нам за помощью, отправила на борт так называемых мистера и миссис Гвилд. Это все, что сочли нужным нам сообщить. Наши коллеги стараются делиться исключительно самой необходимой информацией.

Я вздохнул.

В декабре 2008 года из регионов стали поступать новости о массовых протестах против планируемого в январе 2009-го – в рамках протекционистских мероприятий по защите отечественного автопрома в условиях кризиса – повышения пошлин на автомобили иностранного производства (которые, между прочим, если читать современные романы внимательно, нередко выступают в роли легко прочитываемых знаков немудреного благополучия и ненадежной стабильности: герои Слаповского владеют стареньким, но приличным автобусом «Мерседес», офисный менеджер из «Таблетки» Садулаева – серым «Рено Логаном». «Мерседес» кажется воплощением той самой мечты о России, в которой предприимчивые индивидуумы, представители «малого бизнеса», своими руками выстраивают свое благополучие; но на самом деле, показывет Слаповский, это очень хрупкая мечта; «Мерседес» ничем не защищен, проницаем и, при неблагоприятном стечении обстоятельств, моментально превращается в передвижной ад; зависимость этого «островка благополучия» от внешних факторов исключительно высока. Хороший символ нынешней России. То же и с серым садулаев-ским «Логаном», выбранным героем из богатейшего разнообразия серых машин и заставляющим своего владельца всякий раз идти на сделки с совестью, только бы его не выгнали с работы – потому что за купленную в кредит машину надо все время платить. Хороший символ российского капитализма-для-всех.) К переводным книгам также иногда применяют термин «иномарки» – но на этом материал для уподобления книжной промышленности автомобильной исчерпывается. На переводы нет смысла вводить ни заградительные пошлины, ни тем более квоты; русские тексты не нуждаются в протекционистских мерах и в состоянии конкурировать естественным образом.

- Причем, как обычно полагают, что нам ни к чему слишком много знать. Полагаю, Джесперсону было поручено выяснить, что же на самом деле случилось с Фанчером и Гвилд, а я отправляюсь на роковой корабль, дабы расследовать случившееся с Фанчером, Гвилд и Джесперсоном.

Закрытое общество

Мак кивнул.

2008 год был годом куриц, про которых и так было известно, что они несутся золотыми яйцами; годом «вторых романов». Подавляющее большинство авторов, о которых идет речь в путеводителе, даже малоизвестные, на самом деле не были новичками в литературе и уже имели в активе хотя бы одну книжку, – даже Елена Некрасова («Гиль-Гуль»), даже Станислав Буркин («Волшебная мясорубка»), даже Хуснутдинов («Данайцы»), даже Самсонов («Ноги»), даже Мильштейн («Школа кибернетики»), даже Кунгурцева («Волшебный мел»), даже Бригадир («Дневник тестировщика»).

- Во всяком случае, такова твоя официальная цель. Думаю, ты можешь с большой долей уверенности считать, что если мистер Фанчер и умер естественной смертью, то тип, ударивший по голове даму, именовавшую себя миссис Гвилд, отнюдь не был случайным бродягой, хоть и воспользовался попавшимся под руку орудием, а так называемый мистер Джесперсон в последние часы своей жизни был на борту не один и оказался за бортом далеко не случайно. - Мгновение он задумчиво смотрел на меня. - В пользу подобного предположения свидетельствует и то, что когда обнаруживший свою \"жену\" мертвой мистер Гвилд оправился от потрясения, он почувствовал запах пропана. Яхта была наполнена газом. Кто-то открыл главный клапан и отсоединил шланг. Боюсь, я не в состоянии сообщить тебе точных технических деталей, однако на стойке в кухне - или камбузе - стояла свеча. К счастью, убийца не заметил люк, который \"миссис Гвилд\" оставила открытым, а в ночь ее смерти поднялся сильный ветер и, по всей видимости, затушил оставленную горящей свечу. В противном случае, яхта взлетела бы на воздух.

В 2008-м было гораздо меньше, чем обычно в последние годы, интересных дебютов. Пожалуй, единственные по-настоящему новые имена из тех, о ком следует упомянуть, – это Иван Наумов («Обмен заложниками»), Олег Журавлев («Соска») и Всеволод Бенигсен («ГенАцид»). В дебютанты можно записать и Александра Архангельского, который точно не писал прежде романов, но его библиография выглядит настолько внушительно, что назвать его новичком язык не поворачивается.

- Что ж, если на борту и правда имеется нечто, не предназначенное для чужих рук, проще всего полностью уничтожить судно. Что известно о последнем несчастном случае?

Дефицит новых имен можно было бы интерпретировать как тревожный симптом – клуб, даже самый закрытый и привилегированный, должен пополняться новыми членами, свежей кровью, – иначе, какова бы ни была степень сегодняшнего процветания, ни о каких перспективах в будущем говорить не приходится.

- Когда Береговая Охрана поднялась на борт, в каюте было по колено воды. Отверстие раковины на камбузе, по-видимому, напрямую соединено с клапаном - кажется, его называют морским краном - в борту судна, при открытии которого вода сливается в океан. Кто-то ослабил зажимы и отсоединил шланг от клапана, который оставили открытым, так что вода из-за борта начала поступать в каюту. Кормовую помпу отключили. Предположительно, яхту направили на восток в надежде, что она затонет в достаточно глубоких местах Лонг-Айленд Саунда, но из-за сбоя в работе задействованного автопилота, она свернула на север и села на мель. Быстрое вмешательство Береговой Охраны не дало ей окончательно затонуть. Они, разумеется, немедленно закрыли морской кран и откачали воду.

С другой стороны, интуитивно не кажется, что пора тревожиться; уж точно нельзя сказать, что отечественную литературу делают старики: средний возраст, наверное, лет 37.

- Похоже, придется иметь дело с сыростью, - заметил я. - Морская вода никогда не испаряется полностью.

Уменьшение числа дебютов может иметь и более простое объяснение – издательский барьер стал выше; издательства имеют возможность отказаться от экспериментов с незнакомыми авторами, раз те, кто уже имеет в активе хоть что-то, продолжают писать достаточно для заполнения тематического плана.

Это любопытное явление – по-видимому, означающее, что литература подбирается, замыкается, становится – опять – профессиональным сообществом, куда перестают пускать всех желающих «с улицы». Это, конечно, еще не Союз писателей, однако инстанция, требующая от писателя предъявления некоего «членского билета», потихоньку возникает.

Мак пропустил мое замечание мимо ушей.

Что, по-видимому, означает: бурный приток в литературу новых имен закончился. В 2006– 2007-м мы наблюдали странный период, когда в литературу инвестировали (это даже не называется «писали») «все» – и издательства публиковали «всех»: телевизионных, глянцевых и интернет-селебрити. Этих «всех» в 2008-м поубавилось – вряд ли потому, что меньше стали писать, скорее, менее охотно печатали. Это значит также, что идиотский издательский эксперимент нулевых – неслыханного, надо сказать, размаха – по вовлечению в литературную деятельность всех желающих все-таки прекращается.

- Как я уже говорил, - продолжал он, - мы подготовили для тебя своего рода легенду. Если противник, кем бы он ни был, сочтет, будто мы, или ты, достаточно глупы и надеемся, что она гарантирует тебе безопасность, тем лучше. Мы, разумеется, надеемся как раз на обратное.

Уменьшение количества дебютов связано с тем, что широко разрекламированные как «открытие тысячелетия» одинаковые романы, похожие на серию фотографий, сделанных мобильным телефоном, больше невозможно выдавать за высокое искусство, за Ставший Событием в Литературе «честный роман про жизнь»: все эти пустые откровения слишком недорого стоят. Прекратились попытки синтезировать какую-то «новую альтернативу» традиционной литературе:

Я кивнул.

ЖЖ-роман, компьютерный роман, селебрити-роман. Все эти ублюдочные жанры лопались с первым же напечатанным текстом, и никто, никто, ни один задохлик, не вылупился из этих яиц (туда, правда, пытались подсадить Гришковца, чья книга «Год ЖЖизни» тоже была опубликована, но он все-таки слишком громоздок для скорлупы такого рода). Рухнули надежды на эффект нового материала от обумаживания интернет-дневников; ясно стало, что сетевые графоманы не в состоянии не то что обеспечить минимальное качество своих текстов – но хотя бы войти в литературу с новым материалом, дать свежую идеологию; какое там. Мы успели увидеть в 2008-м отдельные диковинки – fashion-детектив, роман «Гипнонекроспам», но все это были одиночные хлопки; к счастью, в 2008 году не возникло никакого идиотского «нового тренда» – вроде «рублевского романа» в 2005-м и «гламурного» в 2006-м; в смысле эпидемий глупости год выдался удачным; по крайней мере ничего нового. Впрочем, и старого пока хватало: следует констатировать, что вся эта компостная куча, в которой кишат глисты, аскариды и ленточные черви, всего лишь прекратила расти, но вовсе не исчезла.

- То есть, в действительности, мне вовсе не предлагается заниматься расследованием двух или трех убийств, или, на худой конец, осмотром яхты на предмет любопытных находок. Поскольку судно не желает раскрывать свои тайны, возможно, удастся узнать что-либо от его кровожадных преследователей? - последнее предложение я произнес с вопросительной интонацией.

Гипнонекроспам

Мак ушел от прямого ответа.

Неудивительно, что крупных явлений много, но на звание Big Thing мог бы претендовать разве что один роман, «Аномалия Камлаева» Сергея Самсонова, да и то, похоже, это сугубо частное мнение (хотя, конечно, «в искусстве важнее не знать, а догадываться»). Дело в том, что несомненно приятное глазу изобилие эпохи «длинного хвоста» имеет и свои оборотные стороны.

- Заинтересованная организация, которая после смерти Джесперсона держала \"Лорелею-3\" под наблюдением, решила, что на борт следует поместить кого-то еще. Однако, после потери двух своих драгоценных сотрудников, они предпочли заменить их расходным человеческим материалом из других правительственных источников. - Он пожал плечами: - Ничего не поделаешь, именно за это мы получаем свои деньги, Эрик.

Странным образом писатели, даже презирающие «рынок», осознают, что нет смысла конструировать оригинальную модель вселенной, возводить «роман-собор», вытачивать opus magnum, тратить на него пять лет вместо стандартного года-двух: нет никакой гарантии – как раз в ситуации «длинного хвоста» особенно – что он будет замечен кем-то, кроме небольшой группы людей, и уж тем более сподобится заслужить места в иконостасе. Слишком велика конкуренция, слишком велика вероятность, что «густой» роман так и останется в своей «нише»; проще и эффективнее написать несколько небольших, разреженных, но более злободневных. Ограничиться репликой кстати, мелочью, метким наблюдением. Это случай, например, Г. Садулаева, явно способного на большее; или О. Славниковой, издавшей в 2008-м сборник рассказцев о железной дороге, или Анны Козловой – «Люди с чистой совестью»; список «мастеров малых дел» достаточно внушителен. В этом смысле то, что произошло в 2008-м с «Аномалией Камлаева» – а именно: ничего – характерный прецедент.

Мягкое название целей нашей организации, не слишком широко известное в Вашингтоне, определяется как контрубийство. Когда одно из правительственных агентств начинает терять своих людей, столкнувшись с противником, который оказался им не по зубам, обращаются к нам, прося незаметно избавиться от него. Однако довольно часто нас привлекают и в тех случаях, когда возникает необходимость в мужчине или женщине, отличающихся большей пуленепробиваемостью, нежели обычные правительственные служащие.

Иерархи

- И как же мне предлагается отреагировать в случае, если кто-нибудь проявит интерес к моей скромной персоне? - поинтересовался я.

Премию «Национальный бестселлер» в 2008-м получил Прилепин за «Грех», премию «Большая книга» – Маканин за «Асана», Сараскина за биографию Солженицына и Рахматуллин за «Метафизику столицы», Букеровскую премию – Елизаров за «Библиотекаря». Многие остались недовольны итогами премиального года, да, талант демонстративно игнорировали, непотизм и кумовство правили бал, но все это было в рамках стандартной некомпетентности всех жюри на свете; по крайней мере, нельзя обвинить жюри всех этих премий в склонности к популизму и уже тем более в потакании коммерциализации; премиальные механизмы выносят наверх не те тексты, которые являются бестселлерами.

- Чрезвычайно просто, - ответствовал Мак. - Прежде всего, ты не позволишь им убить себя и уничтожить яхту. Далее, захватишь их и сообщишь об этом по определенному номеру, после чего пленных у тебя заберут. Если обстоятельства вынудят тебя кого-либо убить, к этому отнесутся с полным пониманием, однако, желательно заполучить голубчиков живыми и не утратившими дара речи. Дама, от которой я получил указания, намекала на существование обширного заговора, участников которого ей хотелось бы допросить.

Один из итогов нулевых состоит в том, что литература, несмотря на то, что развивалась внутри и по законам общества потребления, все-таки не превратилось в одну из отраслей индустрии развлечений, в соревнование, в чистый рынок, работающий по законам конкуренции. Да, хорошо, если ты попадаешь в списки бестселлеров; но даже директоры издательств, больше похожих на промышленные предприятия-гиганты, понимают, что литература – особая сфера, где соблюдение законов жанра, рейтинги и премии объективно не являются показателями высокого места в иерархии. Диффузия «высокой» и «низкой» литературы в условиях рынка, когда они стали свободно конкурировать, так и НЕ произошла. Глуховский – по сравнению с Битовым – фигура микроскопическая, несмотря на обратное соотношение количества проданных экземпляров. Писатель в чисто развлекательном жанре не может претендовать на место в высшем пантеоне; писатель, хотя бы среди прочего, должен сказать «правду» о том, как обстоят дела на самом деле, а не выдумать какую-нибудь говорящую крысу пожирнее, чтобы продать ее подороже.

Я вздохнул.

Поэтому лабораторные эксперименты высоких авторов с низкими жанрами кажутся все более неуместными, вульгарными; прошел момент, когда наблюдатели размышляли о том, что было бы любопытно прочесть детектив, написанный Распутиным, лавбургер от Искандера или триллер от Михаила Шишкина; нет, уже не любопытно. Вроде бы расшатавшаяся в 90-е и особенно в начале нулевых, с легкой руки Акунина, иерархия – восстановилась. Никто, в общем, уже не удивляется, что, при всех заслугах Акунина, ему так и не дали Букера (впрочем, после Елизарова никто не удивляется уже ничему). Может, на Западе все и смешивается в «качественную беллетристику», но здесь «жизнь» лучше употреблять в чистом виде, без коктейльных добавок; тут так много есть о чем писать, что и без «сюжетных двигателей» можно обойтись.

- Боже мой, еще один крупный заговор! Боюсь, мне этого не пережить, сэр. - Я выразительно зевнул. Мак и бровью не повел. Я продолжил: - Итак, вы говорите, если просижу на этой яхте до того, как подуют холодные осенние ветры, и ничего не произойдет, мне предстоит отчалить и направиться на юг?

Донорская кровь

- Да. Проследуешь во Флориду по заданному маршруту в надежде, что неприятности начнутся по пути. К этому времени яхта, да и ты сам должны находиться в состоянии полной походной готовности.

Тут есть о чем писать. Особенно после нескольких относительно спокойных лет, когда количество событий-катаклизмов, таких, как октябрь 1993-го и Беслан, уменьшилось, и у литературы появился шанс чуточку дистанцироваться от непосредственного описания крупных текущих сюжетов.

Настало время упомянуть еще об одной немаловажной детали, которой он, похоже, пренебрег.

Тут странное место, странная география – пространства, в которых как-то не так работает время; где буксует рациональная демократия – но где можно нащупать какой-то другой закон, общий Проект (в канторовском смысле: надсобытийный смысл истории). Тут непрогнозируемая страна, со стабильно высоким уровнем насилия, со всеобщим пренебрежением к писаным законам – и скрупулезным соблюдением неписаных «понятий» (в этом смысле очень характерен роман «Асан», про честного вора; Маканин не оправдывает азиатчину, но показывает, что альтернативная западной модель справедливости существует, и она в самом деле эффективнее, а во-вторых, от преступника до святого не так уж далеко; и такой странный способ ведения дел тоже может свидетельствовать об избранности этого народа, его особой миссии). Страна с двусмысленным настоящим: непрочным – и подозрительным, с нехарактерным – изобилием, с необычно высоким уровнем потребления, с невероятным социальным и половым неравенством (неадекватно малым числом дееспособных взрослых мужчин), с неработающими социальными лифтами, без ротации элит. С отсутствующей «политикой» – но зато с давней и уважаемой традицией литературного диссидентства. С очень странной, таинственной историей; страна, занимающая окраинное, межеумочное положение – но при этом имеющая смутные воспоминания о своей более значительной, центральной роли. С мессианским самоощущением, с комплексом народа-идеолога. С недавними, не вылеченными национальными психотравмами (Вторая мировая – см. роман «Танкист, или Белый тигр»; афганская война – см. роман «Победитель»; распад СССР – см. роман «Журавли и карлики» и сборник «Обмен заложниками»; чеченская война – см. роман «Асан»). С недавним совсем другим прошлым (советским, которое на глазах мифологизируется, превращаясь едва ли не в «золотой век»). С мифологизируемым «1913 годом» – царским режимом, акунинско-фандо-ринским «русским викторианством». Страна, население которой постороннему кажется сбродом из недоцивилизованных дикарей, варваров, убийц и алкоголиков – но именно выходцы из этого сброда освоили космос и создали великую литературу (парадокс, описанный в комическом ключе, но совершенно не понятый В. Бенигсеном, автором «ГенАцида»). Где главным писателем является не тот, кто лучше всех рассказывает истории, а воплощенная «совесть нации». Где у писателя есть функция – быть кем-то вроде официальной оппозиции. Где есть – описанная Соломоном Волковым – вакансия Художника, имеющего право высказывать свое мнение Царю напрямую (и среди тех, кто в последнее время обозначал свои претензии на эту вакансию, были самые неординарные люди – Пелевин, Проханов, Быков, Прилепин).

- Допустим, я успею ее подготовить. Однако, имея в распоряжении всего пару месяцев, я вряд ли успею еще и попрактиковаться в мореходстве. Боюсь, и целого лета не хватило бы, чтобы по-настоящему освоиться с управлением яхтой и навигацией. Разумеется, я могу изображать из себя опытного яхтсмена - мне не впервой - однако я еще ни разу не имел дела с такой большой яхтой, и если ваши знакомые хотят, чтобы я доставил ее на юг в целости и сохранности, им не помешало бы отрядить мне кого-нибудь в помощь. Путешествуя в одиночку, я почти наверняка налечу на рифы, прежде чем покину Лонг-Айленд Саунд.

Такая ситуация – ценный оригинальный материал, дающий умному автору достаточно парадоксов для осмысления; неудивительно, что большинство писателей так или иначе пытаются воспроизвести эти парадоксы; и очень часто действие в их текстах так или иначе привязано не только к «здесь», но и к «здесь и сейчас».

Мак кивнул.

- Я уже сказал нашим друзьям, что несмотря на несколько удачных операций на воде, опытным мореплавателем тебя не назовешь. Они ответили, что надеются на завершение операции до наступления осени. Если же нет, без помощника тебя не оставят...

Это не значит, что среди писателей много журналистов; просто, согласно неписаному правилу, задача писателя – говорить правду про те сферы жизни, где дефицит правды чувствуется острее всего. В нашем случае правда про здесь-и-сейчас требуется срочно, как донорская кровь.

Глава 3

Стратегия писателя, который намеренно игнорирует этот дефицит, производит впечатление ошибочной; возникает вопрос, не является ли автор, выбирающий тему по принципу: достаточно ли она курьезна, – представителем литературы как одной из отраслей развлекательной промышленности. Андрей Геласимов, ранее писавший «современные» романы («Фокс Малдер похож на свинью», «Жажда»), после растянувшегося на несколько лет молчания опубликовал роман «Степные боги», где действие разворачивается во второй половине 1940-х годов, на Дальнем Востоке. Про «здесь», но не про «сейчас». Каким бы увлекательным ни был сюжет (мальчик общается со странным японским военнопленным), интуитивно ощущается, что в этом подчеркнутом игнорировании актуальности что-то не так. Вместо того чтобы заниматься репортажем с поля боя, созданием модели, в которую вписывалось бы происходящее, диагностированием сегодняшнего дня, чтобы спрогнозировать, каким может быть будущее, писатель уходит от основной темы во временной карман, в некий курьезный мир, в своего рода реалистическое фэнтези; берется за очень западный, подозрительно свободно конвертируемый политкорректный сюжет о курьезном столкновении доминирующей культуры с экзотической; сама невозможность срифмовать этот курьезный эпизод с сегодняшним днем вызывает определенное недоумение – а что, правда не было более точного сюжета?

Зигги Кронквист подняла паруса еще до того, как мы миновали Дак-Айленд, сразу за устьем реки. Причем, опять предпочла проделать все самостоятельно, дабы лучше освоиться с яхтой.

Это интересный феномен: существование естественной внутрилитературной иерархии, неотключаемый сепаратор. Все, что так или иначе не является социальным романом про «здесь и сейчас», все коллизии, которые не вписаны в конкретное время, плотно связанное с настоящим, – автоматически выбрасывается на периферию, даже если это идеальные по исполнению тексты с самыми лучшими стилистическими характеристиками.

Стоя в рубке за штурвалом, я мог без труда наблюдать за ее действиями, спереди - через ветровое стекло, а сзади - через большой прозрачный верхний люк, который открывался на манер ветрового автомобильного люка. Правда, сейчас открыть его не удалось бы, поскольку я поместил сверху спущенную и сложенную резиновую шлюпку, посчитав, что в столь позднее время года ветровой люк вряд ли пригодится. Кроме того, я не нашел для шлюпки другого подходящего места. Маленький, в две с половиной лошадиных силы, шлюпочный мотор был закреплен на корме.

Люк предназначался не только для вентиляции, но и для наблюдения: дабы рулевой мог приглядывать за гротом наверху. Когда мы выходили из гавани, большое полотнище было свернуто на предназначенном для этого патентованном приспособлении с кормовой стороны мачты, но как только достигли открытой воды, Зигги потянула за оттяжку, и парус развернулся, как большая оконная штора странной треугольной формы. Меньшие стаксели на носу распускались далеко не столь эффектно - всего лишь поднимались, как и положено обычным парусам.

Эту особенность бытования литературы в современной России – точнее, читательской конъюнктуры – уловил Пелевин, снабдивший свою книгу «П5» пародийными рекламными выносами: «Зачищены три олигарха!», «Правда жизни в каждом слове!», «based on true story». Правда жизни в каждом слове – смех смехом, а именно это в самом деле и требовалось.

Я почувствовал, как \"Лорелея-3\" вздрогнула и слегка наклонилась, подхваченная порывом ветра - мы как раз миновали оконечность Дак-Айленда и вышли на простор Лонг-Айленд Саунда. Девушка на палубе принялась подымать паруса. Блоки заскрипели и застонали. Зигги присоединилась ко мне, слегка раскрасневшаяся и запыхавшаяся, откидывая назад растрепанные ветром волосы.

- Эй, а ты неплохо управляешься со штурвалом. Чудесный денек, правда? Дай-ка я подвяжу чем-то эту forbannade, шевелюру, а потом сама поведу яхту, если не возражаешь, но только не из этой душной каюты.

Это не значит, что писатель кому-то что-то должен, что главный герой должен быть среднестатистическим представителем своего времени (офис-менеджером, надо полагать) и что есть темы, которые предпочтительнее, а есть – табуированные. Нет; просто хорошо, когда литература говорит правду в тех случаях, когда никто другой высказать ее не в состоянии. Сергей Самсонов написал роман про композитора, в котором нет решительно ничего типичного, он скорее антигерой нашего времени, аналог Павла Рихтера из максим-канторовского «Учебника рисования». И это история не про время или место, а про человека, вся жизнь которого – перманентный бунт против общества, который в какой-то момент перерастает в высшее подчинение Божественному замыслу; и это тоже правда про «здесь-и-сейчас».

Пройду на внешний пост... Минутку... - Она спустилась вниз по трапу и тут же появилась вновь, прилаживая на голове голубую ленту. - Как переключается управление?

Неосвоенные «нулевые»

- Его вообще не нужно переключать. Как я уже говорил, повсюду используется гидравлика. Для управления с верхнего поста достаточно перевести регулятор двигателя в нейтральное положение. - Я отвел назад единственный рычаг - дроссель и передачу одновременно - и грохот дизеля перешел в тихий шепот. - Можешь подниматься наверх. Тахометра нет, показания придется громко называть отсюда.

«Здесь и сейчас» тем временем происходило вот что: сто-сорок-за-баррель, безоговорочная победа К. Собчак в радиоперепалке с Е. Гордон, танкоподобные «Фольксвагены Туареги» с надписью «На Берлин!», разъезжающие по Москве 9 мая, толпы энтузиастов, празднующих счет 3:0 в игре с голландцами, маленькая победоносная война в Осетии… Это был хороший год, много поводов поразмахивать национальным флагом, – до самого конца лета, когда вдруг все пошло наперекосяк. В декабре 2008-го уже не нужно было быть сверхпроницательным писателем, чтобы обнаруживать заветные «метафоры современности»: эти голубые цветки, за которыми так охотятся писатели, валялись под ногами на каждом шагу – и урожай собирали самые обычные наблюдатели. Чего стоило одно состоявшееся почти одновременно объявление о заморозке на неопределенное время двух крупнейших строительных проектов – гостиницы «Россия» и башни «Россия» в Сити. «И вот, – пишет Кирил Асс, – перед нами блестящая метафора: крупнейший в мире отель „Россия“ разобран, а над его останками идут имущественные споры – и тем же временем высочайшая в Европе башня „Россия“ даже и не начинала строиться. Это ли не явленный нам, так сказать, незримый образ нынешнего положения? А до чего можно додуматься, если вспомнить, что оба проекта созданы англичанином сэром Норманом Фостером, страшно и представить». В самом деле, довольно богатый материал для того, кто хотел бы усмотреть в событиях символическое значение.

Я дал знать, когда она правильно отрегулировала управление наверху. После чего вышел наружу - пол рубки отделяли от боковой палубы три ступени - и по узкому проходу пробрался на корму. От падения в воду меня страховали массивные деревянные поручни, вызывающие значительно больше доверия, нежели хлипкие тросы, наличествующие на большинстве яхт. Мне подумалось, что кому-то было далеко не просто перекинуть Джесперсона через эту тридцатидюймовую изгородь.

Я поднялся еще на пару ступеней и присоединился к Зигги на приподнятой кормовой палубе, выступавшей наподобие надстройки на испанском галеоне, и одновременно служившей крышей моей каюте. Девушка стояла за огромным крейсерским штурвалом позади рубки. В отличие от отполированного деревянного колеса внизу, штурвал был изготовлен из блестящей нержавеющей стали. Ветер, оказавшийся значительно более сильным, чем я предполагал, сопровождался постаныванием такелажа и плеском волн.

В 2008 году было несколько эффектных точек соприкосновения «жизни» и «литературы»: писатель Б. Акунин взял интервью у Ходорковского, банкир П. Авен написал рецензию на роман Прилепина, осуждающую «лузерство» героя, – а Прилепин ответил открытым письмом, 150 потомков Льва Толстого прилетели в Москву на торжества по случаю 180-летия со дня рождения своего пращура, появились слухи о том, что якобы руководитель администрации президента Вл. Сурков – это писатель Zотов, а бизнесмен А. Мамут – автор романа «Там», Э. Лимонова пытались не пустить на похороны Солженицына, писательница Ю. Латынина предрекла после начала операции по «принуждению к миру» Третью мировую войну, после чего получила премию Госдепа США; политолог Леонтьев открыл ресторан «Опричник» – название, несомненно, отсылающее если не к опричной дилогии Сорокина, то к роману Михаила Юрьева «Третья империя»… и это, разумеется, далеко не конец списка.

- Хорошая, устойчивая яхта, - прокричала девушка. - Возможно, удастся использовать большой кливер, но мне не хочется рисковать при столь сильном ветре. К тому же, его пришлось бы уравновесить бизанью на корме. По-моему, нам пока хватит парусов, а?

Я застонал.

Как видим, иллюзия бурного взаимодействия «литературы» и «жизни» подпитывалась бесперебойно, но все это было не более чем имитацией. На самом деле было что-то гораздо более медленное: диффузия металлов. Жизнь не особенно подражала искусству, да и искусство могло бы копировать жизнь более тщательно. Не было ни события, радикально переформатировавшего литературу (как революция 1917 года, например); не было и ни одного исторического события, вызванного литературой (как, условно говоря, «Архипелаг ГУЛАГ» способствовал падению СССР). Вообще, литература, надо сказать, так и не успела в должном масштабе нарисовать ту пирамиду, которая была построена за годы «стабильности», нефтяного бума, сотни-за-баррель. Нулевые заканчиваются, а нет романа, где отразилось бы строительство Сити, переборка гостиницы «Россия», десятки автосборочных заводов, кадыровская Чечня, поголовное «кредитное рабство» и проч. Репортаж с места событий вообще был самым слабым местом русской литературы последних двадцати лет. Рубанов едва ли не единственный автор, чьи романы более-менее соответствуют том-вулфовскому стандарту «новой журналистики»: умеющий орать в микрофон с места событий – в прямой эфир. Рубанов исключение. Почуять цайтгайст, попытаться вынести диагноз, реконструировать личность, ее реакции на мир, где есть все это,– сколько угодно; но не сам процесс, не сцены из жизни, не прямой репортаж.

- Милая, я - закоренелая сухопутная крыса, для которой чем меньше забот об этом брезенте, тем лучше. Или паруса нынче делают из дакрона?

«Тревожно как-то. Десять лет живем тихо. Стабильность, золотовалютные резервы, нефть растет, доллар падает… Деньги сами в карманы сыпятся… Малолетки сопливые в кредит тачки покупают… с кондиционерами… Зайдешь в бар – чашка чая стоит сто рублей… Дороже, чем в Европе… Народ ходит сытый, в дорогих супермаркетах очереди. Никогда так не было». Литература не перемалывала, как камнедробилка, а осваивала «стабильность» – этот странный новый мир «душного процветания», за которым нет никакого внятного, предлагаемого сверху образа будущего, обеспеченного только высокой биржевой ценой углеводородов; мир удивительных возможностей – хотя и удивительно жестокий и откровенно фальсифицированный; мир, где либеральные ценности скомпрометированы людьми девяностых, а о нелиберальных слишком свежа историческая память.

Зигги рассмеялась.

Во многих романах описывалось более-менее одно и то же ощущение – несоответствия реальности пропаганде; то, что преподносилось как «островок стабильности», явно таковым не являлось; кроме того, «стабильность», сводящаяся исключительно к умилительной похожести на позднебрежневский СССР и к доступу к «кредитам на неотложные удовольствия», быстро вызывала у литераторов скуку и омерзение (афоризм от критика В. Топорова: «Ну не поддается капитализм литературному панегирику!»). Это ощущение «душной стабильности» (которую литератор А. Алтунян определил как «духота унавоженной, нагретой весенним солнцем земли») многие писатели делали главным настроением своих текстов: роман был способом найти альтернативный выход из коридора, по которому гнали всех, в одном направлении.

- По-моему, ты притворяешься, дружок. Во всяком случае, со штурвалом управляешься превосходно. Да и яхту знаешь очень хорошо. Думаю, ты пытаешься выглядеть намного хуже, чем есть на самом деле.

- Только не рассказывай моему шефу, Бога ради! Не то в следующий раз он отправит меня командовать авианосцем.

2008-й был годом, когда литература не столько занималась копированием, описыванием «жизни», сколько пыталась придумать наблюдаемым явлениям смысл, углядеть некий «Проект», стоящий за бытовой, фактической историей. Не конспирологическое объяснение, но Смысл/идеологическую рамку/национальную идею, нечто такое, придумыванием чего обычно занимается государство – по нынешним временам, не справляющееся, однако, с этой задачей.

Потусторонний ветер

Она вновь рассмеялась, шагнула в сторону, чтобы слегка ослабить полотнище грота, и поймала штурвал, прежде чем яхта успела сбиться с курса. Вид у Зигги был весьма живописный: широко расставленные сильные, загорелые ноги и несколько локонов блестящих волос, выбившихся из-под повязки, делали ее чуток неимоверным зрелищем, но как я уже говорил, все положение было достаточно неимоверным.

Один западный интервьюер недавно спросил Пелевина: «А сейчас, с Путиным, национальную идею нашли?» – «Конечно, – мгновенно отреагировал писатель. – Это и есть Путин». Это правда – раз единственный мессидж-слоган, выработанный за последнее время, звучал «План Путина – победа России», раз значение Х определяется через Y, раз вместо настоящей идеологии власть предлагает всего лишь термины-инструменты, использующиеся для манипуляции общественным мнением («суверенная демократия», «энергетическая сверхдержава», «семиотические знаки» – и попробуйте сказать, что пелевинские «семиотические знаки» более непонятны, чем первые два словосочетания).

Мак, видимо, задался целью сделать из меня истинного морехода. Помнится, первым судном, с которым пришлось иметь дело по долгу службы, стала небольшая пятнадцатифутовая лодка с навесным мотором, которую я с трудом спустил с трейлера. И вот оно, мое последнее достижение: огромная тридцативосьмифутовая двенадцатитонная яхта с мотором. Казалось бы, человек, ведущий свою родословную от викингов, должен испытывать трепет восторга, ступив на палубу эдакой красавицы, и признаю, временами меня-таки охватывало некое атавистическое возбуждение, однако по большей части я воспринимал эту прогулку как серьезное испытание на собранность - и будучи обычнейшим уроженцем Новой Мексики, а стало быть - человеком весьма далеким от водной стихии, все свои усилия сосредоточивал на том, чтобы избежать каких-либо роковых ошибок, по возможности предоставляя управление судном другим людям. Таким, как Зигги Кронквист.

В настоящее время мы пробирались через Плам-Гат, узкую щель между Плам-Айлендом и Ориент-Пойнтом. Судя по карте, данное место представляло собой восточный конец Лонг-Айленда - вернее, один из его восточных концов. Последних имеется два, поскольку Лонг-Айленд разделен наподобие вилки. Более длинный конец, выступающий в Атлантический океан дальше к югу, именуется Монтаук-Пойнт. К нему мы и направлялись.

Из-за непоследовательного поведения власти в обществе возникали странные фобии – один из вариантов которых описан в быковских «Списанных». Быкову удалось сделать точное замечание: фобия, вечная тревога тоже сделалась чем-то вроде если не общего смысла нации, то общего знаменателя.

В заливе Гардинерс, позади Гата, ветер еще более усилился. Корму то и дело обдавало брызгами. Я счел это малоприятным и вернулся в рубку, поскольку и без того провожу на свежем воздухе достаточно много времени и не считаю нужным доказывать свою водостойкость без особой на то необходимости. Вскоре двигатель смолк, и в рубке появилась Зигги, которая закрыла за собой дверь и остановилась, чтобы вытереть намокшее лицо. Затем она взялась за штурвал и вновь включила двигатель, установив крейсерскую скорость в 1800 оборотов в минуту.

Вообще, это ведь естественно – когда начальство не в состоянии предложить какую-то внятную «национальную идею» – то есть систему образов (идеального настоящего, идеального будущего) – кроме довольно абстрактного «патриотизма» и возможности купить любой электроприбор в кредит, люди, естественно, обращаются за комплексом идей к книгам, ждут, что идеальный образ сформулирует писатель. Смерть Солженицына переживали искренне – на него, в этом смысле, возлагали большие надежды.

- \"Дворники\" лобового стекла?

Таким образом, существует пусть не сформулированный, но ощущаемый заказ к писателям – дать «национальную идею», идеологию, систему идеальных образов.

- Прямо перед тобой.

По существу, литература заметила этот дефицит – и знала о своей способности его заполнить – в конце 90-х; у Пелевина в «Generation П» «креаторы» пытались продать как раз национальную идею, которую так и не придумало государство. Отсутствие Общего смысла, Великого проекта – подталкивало писателей на самостоятельное измышление какого-либо Общего Дела.

Упомянутых приспособлений было три, по одному на каждую часть разделенного лобового стекла, а поскольку действуют они независимо друг от друга и совершенно несинхронно, то быстро могут довести до помешательства. Сейчас им предстояло изрядно потрудиться: ветер подул еще сильнее, и \"Лорелея-3\" наклонилась гораздо ниже, чем мне когда-либо доводилось видеть. Паруса помогали двигателю, и яхта шла сейчас намного быстрее, чем я отваживался ее разгонять самостоятельно. Судно казалось устойчивым и мощным, а скорость вызывала приятное возбуждение, однако, мне стало немного не по себе, когда мы промчались мимо Гардинерс-Айленда, подгоняемые еще более усилившимся ветром. Сам бы я вряд ли решился устроить такую гонку, тем более с древними парусами и такелажем. Однако моя великолепная спутница, по всей видимости, не испытывала подобных сомнений: судя по ее виду, она наслаждалась каждым мгновением этого путешествия.

«Общий смысл» теперь придумывают по-настоящему, не на продажу; слишком тяжелым оказалось состояние неприкаянности (Бенигсен в «ГенАциде» глумится над этим ощутимым дефицитом Нацидеи, придумывает откровенно издевательскую – заучивание народом наизусть отрывков из литературной классики). В качестве альтернативы тому нелепому смыслу, который спускается сверху, могут возникнуть самые разные инициативы – не обязательно на уровне нацидеи. Некоторые фантазии писателей на эту тему могут показаться довольно экзотическими: садулаевское отождествление современной России с Хазарией, супермаркет «Готовься к войне» Рубанова, прохановский «Холм» – герой которого пытается синтезировать общий смысл, собрав по горсточке землю из памятных мест Псковской области в символический холм. Персонажи изо всех сил стараются найти хоть какую-то альтернативу «духоте» – панк-музыка у Сенчина, театр в крапивинском «Дагги-Тиц». Сразу в нескольких романах возникают брутальные мужчины, чьи устойчивые социальные роли сформировались в 90-е, привыкшие жить, воюя в открытую – и не понимающие, что им делать теперь, при стабильности: они чувствуют, что наступила другая эпоха, в которой им неуютно. И литература пыталась понять правила игры, сконструировать модель поведения и минимальные условия для выживания особи, которая выше среднего, которая привязана к этому месту, которая не собирается эмигрировать – но и не довольна той имитацией Общего смысла, которая навязывается.

- Смотри, девять с половиной узлов! - Зигги указала на шкалу. - Скоро должны миновать волнорез Монтаука... А, вот и он. Пойдем, нужно подготовиться ко входу в гавань. Ты смотаешь грот, а я опущу стаксель.

Вылитое масло

Чуть погодя я провел яхту, подгоняемую одним двигателем, между волнорезами в Лейк-Монтаук и довольно сносно подвел к причалу в одной из гаваней - после двухмесячной практики это оказалось совсем не трудно. Главное было не забывать, что оснащенная большим трехлопастным винтом, вращающимся, на европейский манер, против часовой стрелки, \"Лорелея-3\" упрямо стремится свернуть вправо, не обращая внимания на руль. Я предложил было Зигги проделать эту работу, но она отказалась, говоря, что капитан-то я, а стало быть должен проявить себя как таковой в глазах окружающих. Она же - всего лишь тупоголовая рабочая сила.

Ситуация, сложившаяся к 2008 году, была очень далекой от той, которая обычно приветствуется в России – когда страна, хотя бы на время, лишается всех «цивилизованных» черт и превращается в «космодром для второго пришествия», реализует свою богоизбранность (и Блок пишет «Двенадцать»). «Душная стабильность» была странным, не характерным для страны состоянием, вызывающим ощущение затхлости, несоответствия базовым закономерностям «этой страны»; особенно подозрительным представлялось, что за всем этим сегодняшним «процветанием» нет никакого внятного, предлагаемого сверху образа будущего. Литература (чувствующая, что реализуется некий сценарий, не до конца понятный и от этого еще более тревожный) встретила ее без восторга – нет, мы не найдем ни одного трубадура стабильности (хотя, теоретически, почему бы им не быть?).

После того, как мы управились со всеми делами, я пригласил Зигги поужинать в одном из ресторанов городка Монтаук, но девушка ответствовала, что негоже оставлять купленные мной раньше куриные окорочка в холодильнике слишком долго, и к тому же ей не терпится познакомиться с камбузом. Мне было предложено вооружиться журналом, или чем-нибудь в этом роде, и отдыхать в рубке. Правда, несколько минут спустя Зигги появилась вновь.

«Стабильность» дает еще и эффект вылитого на шторм масла – в литературе: «нормальную» – традиционно-реалистическую литературу. Настойчиво навязываемая сверху рифма – «стабильность»-2008 и поздний брежневский застой – среди прочего означает также отход от радикального «модернизма», от экспериментов с формой. Ни один из отобранных текстов нельзя назвать по-настоящему авангардным. Даже тексты, интерпретация которых может вызвать у читателя известные затруднения, в сущности, без особых натяжек могут быть отнесены к беллетристике – Шаров, Липскеров, Буркин, например. Выбирая способ повествования, литераторы останавливаются на традиционном, проверенном реализме – и неслучайно в 2008-м так много было добротных реалистических романов – как «Победитель» Волоса, как «Цена отсечения» Архангельского. Возникло несколько спокойных-полноводных-романов, с долгим дыханием, – как «Аномалия Камлаева», как «Цена отсечения».

- Я обнаружила в камбузе бутылку вермута. Как ты смотришь на водку-мартини?

Неудивительно, что у русской литературы в 2008 году было довольно много читателей. Писатели разговаривали с публикой на «обычном», общеупотребительном языке.

- Именно для этого и предназначен вермут. Если составишь компанию, разумеется.

Проблема выработки нового языка обычно возникает во времена смут и революций (так Маяковский экспериментировал с языком рекламы после революции, а Проханов – с «босхианством» после 1993-го) – и наоборот, при «стабильности» эксперименты замораживаются за ненадобностью. Литературный 2008 год, в котором дольше, чем в «реальном», по инерции, сохранялась стабильность, также был беден на примеры модернистских языковых экспериментов, да и постмодернистских игр тоже. Жизнь-есть-текст, все есть знаки, а разница между людьми и черненькими типографскими значками несущественна… может быть, на Западе можно пробавляться подобной иллюзией, но здесь, в России, трудно было утешить кого-либо подобными соображениями. Окружающий мир производит настолько странное впечатление, что идея о том, что все это – только текст внутри текста – кажется слишком убогой. Сейчас национальная оригинальность литератора состоит не в том, чтобы демонстрировать способности стилиста-виртуоза, а показывать то «долгое падение» – которое описывается, в официальной версии, формулой «Россия-вста-ет-с-колен»; описывать свою жизнь, свою историю, свое будущее. Все это никем не сформулировано, но всем известно. Мы не наблюдаем ни особенной любви к словесным курьезам, ни какого-либо литературного «кубизма». Доминантным остается прямое повествование, часто с сильным «я»-рассказчиком.

Вышедший осенью 2008-го «Преподаватель симметрии» Андрея Битова – сильное исключение, но, во-первых, это не новый, а вытащенный из нафталина, писавшийся сорок лет роман про 70-е; литературный сухостой; и, во-вторых, как и большинство слишком ярких исключений, оно лишь подтверждает правило.

В результате мы расположились на мягком красном сидении в уютной рубке, с сыром и крекерами на маленьком тиковом столике. Подняли наполненные мартини бокалы - точнее говоря, не слишком изысканные пластмассовые стаканчики, доставшиеся нам вместе с яхтой - и выпили за удачный день, за многообещающее начало путешествия - на юг. Пришлось опустить занавеси на окнах. Жаль было пропускать закат, но я не в силах расслабиться в освещенном помещении, когда в сгустившейся снаружи темноте вполне могли притаиться люди, настроенные не слишком дружелюбно. К тому же в занавешенной рубке возникала довольно приятная атмосфера уединения. Я пригубил свой мартини и решил, что Зигги слегка переборщила с вермутом, однако, покорный слуга не слишком привередлив в подобных вещах, и уж, конечно, ни за что не стал бы об этом упоминать.

Нулевая ничья

- Чем же я не вышел, Зигги?

Лауреат Большой книги, беллетрист и биограф Алексей Варламов пожаловался в одном интервью: сегодня в литературе нет общей главной темы – какой была военная или деревенская проза.

Девушка удивленно нахмурилась.

И в самом деле – нет. А Темы нет потому, что в условиях тотально утвердившегося капитализма, в который вовлечены практически все, оказался затушеван основной конфликт – классовый (как с вовлечением в коррупцию воюющих друг против друга русских и чеченцев затушевывается суть конфликта в Чечне: ситуация, описанная в романе «Асан»; массовый капитализм – тоже, по сути, коррупция: богатые подкупают бедных, чтобы те какое-то время помалкивали). Это связано с тем, что на протяжении нескольких лет в очень дешевом – в кредит – потреблении было предложено поучаствовать всем. Разумеется, персонажи Оксаны Робски брали кредиты на яхты, а персонажи Романа Сенчина – на холодильники; но деньги были относительно доступны почти для всех; ситуация, позволившая погасить конфликт. Фактически нейтрализовались оппозиции «либералы – патриоты», «город – деревня», «богатые – бедные», «режим – несогласные».

- Что ты имеешь в виду? Я пока не жаловалась.

Если присмотреться, везде более-менее одно и то же; различия сводятся к ценовым характеристикам, и они далеко не столь существенны, как представлялись еще несколько лет назад. И ладно бы только потребление. На телевидении, считается, свирепствует цензура – но при этом на экране можно увидеть оппозиционного писателя, члена запрещенной «экстремистской» партии. Мало того, замечено, что власть, по-видимому, нарочно устраивает хаос смыслов, сбивая обывателей с толку – одновременно обличая сталинские преступления и направляя корабли на Кубу и засыпая Фиделя заверениями в вечной любви.

- Не ты. Я говорю о тех мерзавцах. По их милости я чувствую себя, как барышня, оставшаяся без кавалера.

- Без кавалера?

Тема – это всегда конфликт. Если в 2006-м реально главный конфликт в обществе – классовый – был подменен псевдоконфликтом «глянец – блогосфера», то теперь он оказался искусственно нивелирован. Видя, что реального конфликта из-за классовых противоречий не предвидится, все стали – в разной степени – собственниками; начали играть по правилам.

- Обойденная вниманием. Никто не пытается меня убить. У меня что, изо рта дурно пахнет? - Она изумленно раскрыла глаза. Я улыбнулся и продолжал: - Суди сама. Парень по фамилии Фанчер вышел на этой яхте из Флориды и на полпути сюда скоропостижно скончался. Девица по фамилии Гвилд всего лишь провела пару дней на борту и поплатилась расшибленной головой. Некий Джесперсон едва успел обосноваться на этой посудине, как поневоле узнал, что дышать водой далеко не столь приятно, сколь воздухом. Я достаточно ясно излагаю?

Некоторым образом, «благополучный» период – осенью 2008-го, впрочем, закончившийся – и лишил литературу Главной Темы.

Зигги поморщилась.

«Роман на заказ»

- Не слишком деликатно, но достаточно ясно.

- Прекрасно. Но вот появляется некий Хелм, который проводит на борту заколдованной яхты целых два месяца, изо всех сил изображает из себя легкую добычу, да еще и никудышного моряка - правда, последнего и изображать-то не надо - и никто, повторяю, никто - не проявляет к нему ни малейшего интереса. Вполне достаточно, чтобы у человека начал развиваться комплекс неполноценности. Так что же у этих троих было такого, чего нет у меня, из-за чего никто не пытается меня убить?

Это отсутствие конфликта порождает атмосферу (транслированную в литературе), в которой присутствует нечто вроде ожидания вот-вот состоящегося сотрудничества, некой совместной деятельности… Интересно, что, при всем инстинктивном отвращении, которое вызывает ситуация – укоренившийся на всех уровнях капитализм, литература все-таки в качестве рабочего сюжета ищет уже не радикальных способов исправления положения (катастрофа, бунт, эмиграция), а скорее обживает, пережевывает эту хоть и подозрительную, но все же стабильность, новые условия, внутри которых вроде как уже просуществовали какое-то время, и ничего, нефть все дорожала и дорожала. «Стабильность», хотя бы и зыбкая, липовая, дает материал для романов про «отношения», про горизонтальные связи, частную жизнь, самосовершенствование. Герои-мужчины вынуждены этим заниматься – раз сейчас нет войны.

- Возможно, стоило бы спросить наоборот, - после минутного размышления сказала Зигги. - Возможно, это у них не было того, что есть у тебя.

- Например? - полюбопытствовал я.

Удивительно ведь: при том, что столько, казалось бы, материала, в России 2008 года практически нет «политических» романов – как прохановские «босхианские фантасмагории», как «Санькя» Прилепина, как «Россия: общий вагон» Ключаревой, как «Лето по Даниилу Андреевичу» Курчатовой-Венглинской.

- Оружия?

Скорее всего это означает, что литература, как и все остальное, сделалась аполитичной; потому что говорить, что ничего не происходило на самом деле, может только тот, кто узнает новости из телевизора. В 2008-м литература больше не работала как тревожная кнопка, перестала быть службой немедленного реагирования. Сегодня Беслан – завтра роман «Политолог»: такая модель мгновенной переплавки событийного металлолома в роман оказалась не очень эффективной. История притормозилась, стала восприниматься не как калейдоскоп постоянно сменяющих друг друга фактов. В ней почувствовались повторы, размеренность, цикличность; события стали размазываться на более длинные временные промежутки. Литература приучилась смотреть сквозь пальцы на новости, игнорировать их, презирать их, просачиваться сквозь них.

Глава 4

Факт: литература осталась инакомыслящей, но перестала быть «оппозиционной»; она не конкурировала с властью, а вела мирное сосуществование с «общественной жизнью». Отстраивались горизонтальные связи, частная жизнь, семейные отношения.

Зигги поместила окорочка в духовку и вернулась в рубку. За все время пребывания на борту яхты я ни разу не воспользовался упомянутым приспособлением, поскольку мои кулинарные способности ограничиваются умением использовать кастрюлю. Зигги присела рядом со мной, взяла свой стаканчик мартини.

Именно готовность государства напрямую обратиться к писателям за формулировкой национальной идеи – задача, с которой государство не справилось – мы можем прочесть в опубликованной 7 ноября 2008 года в «Российской газете» важной статье руководителя федерального агентства по культуре М. Швыдкого. Смысл ее в том, что даже во времена СССР – «при том, что идеологическая, политическая рамка советской жизни была очерчена внятно и достаточно определенно» – государство обращалось к художникам за помощью; что уж говорить про сейчас – когда «идеологическая рамка» может развалиться, если просто подуть на нее. «Если сегодня мы всерьез заинтересованы в инновационном развитии России, то государство должно озаботиться об условиях для рождения творцов – в искусстве, науке, во всех сферах современной человеческой практики. С ними трудно, порой невыносимо сотрудничать, но без них нельзя ни жить, ни выжить. Именно они ценой невероятных усилий пытаются выразить, что же действительно нужно Российской Федерации. И, как всегда, одна проблема: много званых, да мало избранных».

- Мне сказали, что за тобой закрепилась репутация чрезвычайно опасного человека, в частности, меткого стрелка, - сказала она.

Я такая же открытая мишень, как и любой другой, отозвался я.

Текст называется откровеннее некуда – «Роман на заказ?» – и посвящен «витающей в нынешнем российском воздухе» и «вырабатывающей „жадную слюну у любителей бюджетных и внебюджетных денег“ идее госзаказа. Однако, замечает автор, среди „любителей“ „нет таких гениев, как Шолохов (сравни „Поднятую целину“ и „Тихий Дон“), и таких выдающихся мастеров, как Фадеев (сравни „Разгром“ и „Молодую гвардию“). Даже первоклассных ремесленников советского времени, обладающих высочайшей творческой культурой, что называется, раз-два и обчелся (да и тем сильно за семьдесят). Но заказчиков – легион, притом каждый из них, либо нажив денег, либо зная, где их получить, почему-то уверен, что именно он может говорить от лица не только государства, но и арода. Нет сколько-нибудь значительного ведомства, которое не хотело бы увековечить себя в телесериале или хотя бы в популярном шансоне. Деньги тратят немалые, но результаты печальны“. Сигнал Швыдкого, похоже, расшифровывается так: государство готово раздавать госзаказы, но готовьтесь к тому, что отбор будет жестким, идеологический мессидж должен быть недвусмысленным, и за отсебятину никто платить не станет. Вся эта коллизия всего лишь наметилась в 2008 году и никак пока не реализовалась; но наблюдать за ней уже интересно.

- Мишень, умеющая обороняться? В такую мишень не так то просто попасть. - Зигги улыбнулась. - Меня предупреждали, что ты, по сравнению с маменькиными сынками, играющими в обеспечение безопасности побережья, находишься, так сказать, в другом разряде.

- А, вот во что вы играете!

Было бы откровенным мошенничеством заниматься тем, что Чуковский называл «воссозданием духовной личности писателя», но тем не менее внимательный читатель русской беллетристики, опубликованной в 2008 году, мог бы различить такую особенность духовных личностей писателей, как готовность пойти на кое-какое сотрудничество с государством. Развивая bonmot одного из персонажей юзефовичевских «Журавлей и карликов», можно сказать, что литература показывает нам героя, который и не бегает от Медного всадника, как в СССР, и не гоняется за ним, как в 90-е: «Евгений» и «Петр» смотрят друг на друга выжидательно; у них явно есть общие интересы.

Она быстро встряхнула головой:

В литературе естественным образом возникает фигура государственного человека. Капитан Свинец у Рубанова. Руководитель администрации президента Рюмин в липскеровских «Демонах». Пусть анекдотически – Комяга в сорокинской дилогии про 2028 год. Маканинский Жилин.

- Не следовало об этом упоминать - это страшная тайна. Пожалуйста, забудь мои слова.

Пророк на рынке

- Безопасность побережья? Никогда об этом не слышал. - Я улыбнулся. - Полагаю, таким пугалом представили меня те самые ребята, которые уговорили тебя отправиться на яхту, уже погубившую трех человек. Тебя пытались убедить, что несмотря на тела, падающие на палубу подобно осенним листьям, с непобедимым Хелмом ты в полной безопасности?

Это обеспеченное нефтяными деньгами сращение власти с народом дает повод высказаться и наблюдательному сатирику – так, Пелевин публикует повесть «Зал поющих кариатид», в которой описываются проститутки, состоящие на государственном содержании – от них требуется доставлять все мыслимые удовольствия чиновникам и олигархам. Тоже – формы «сотрудничества», род симбиоза, коллаборационизма, если угодно. Литература готова и к «роману на заказ», теоретически. Мало кто откажется взять аванс от государства за роман такого рода – и не из жадности; отношения с государством не являются совсем уж дурным тоном. Почему – объяснено у Пелевина, там же: «потому что проститутки сейчас все, даже воздух. Раз он радиоволны через себя пропускает».

Зигги рассмеялась.

- Да, нечто в этом роде.

- И ты полагаешь, что противник тоже подобрался ко мне с подветренной стороны, уловил исходящий от меня адский запах серы и пришел к выводу, что со столь опасным субъектом лучше не связываться?

Это сложная, двусмысленная, нехарактерная ситуация, когда существующие, несомненно, классовые противоречия закамуфлированы всеобщим доступом к деньгам, когда все вдруг «окунулись в мир бонусов», когда непонятно, кто на чьей стороне и остались ли какие-то стороны, разумеется, озадачивает писателей, особенно левого склада. Захара Прилепина, члена запрещенной партии, зовут на встречу к Путину и показывают по всем федеральным каналам. Лимонов выпускает сборник публицистики из глянцевых журналов. Ни тот, ни другой не дают повода упрекнуть себя хоть в чем-нибудь – но видно, что не они писали этот сценарий, они только в списке персонажей. Проханов, мучительно переживающий двусмысленное поведение власти, назвал идеологическое поле образца осени 2008-го «хаосом смыслов». Это имеет последствия и для литературы. Даже если вас зовут Александр Проханов, в 2008 году вы фактически лишены возможности написать роман-передовицу, манифест – потому что непонятно, кто, собственно, будет строить вашу Пятую Империю (ну или, наоборот, протестовать против ее строительства), как можно сагитировать на реализацию какого-либо Суперпроекта сытое существо, набравшее кредитов (ситуация, с должной едкостью описанная у Садулаева в «Таблетке»). Этих передовиц и манифестов, в общем, и нет; писатели – оппозиционеры по самой природе вещей – парадоксальным образом чувствуют, что не время бить в набат и предвещать апокалипсис.

- Думаешь, такое невозможно?

Я пожал плечами.

«Стабильность», какой бы подозрительной и непонятной она ни была, оказывает – еще как оказывает – воздействие и на писателей, на литературу. Сцены массовых протестов против «кровавого режима» не то чтобы уходят из литературы совсем, но всякого рода протестные акции привязываются строго к прошлому, к «лихим девяностым» (устойчивое выражение, одинаково популярное и в официальной речи, и в народной, отражающее устойчивую оппозицию: нулевые – девяностые; вроде бы преодоленные, 90-е стали абсолютным прошлым, даже музеефи-цировались; при том, что – шоковый капитализм, криминал, война – притушены, но никуда, по сути, не делись). Демонстрация несогласных, описанная в первой главе прохановского «Холма», – воспринимается уже скорее как архаизм – и что характерно, заканчивается тем, что задержанный герой дает немного денег омоновцу, и его тут же отпускают. «Русский бунт» деревенщины, описанный в «ГенАциде», направлен не против власти, а против самих себя. Акция протеста – голодовка депутатов – описана в «Льде под ногами» как нелепая и фальшивая. Там же, у Сенчина, описана и демонстрация против отмены льгот; выясняется, что большая часть протестующих – нанятые за деньги статисты. Серьезная борьба против власти, которая все-таки скорее имитирует «кровавый режим», чем проводит жесткую политику на самом деле, одновременно вовлекая население в дешевое потребление, кажется не вполне неадекватной – вот ее и имитируют; ее тоже. Прямой протест, «марш несогласных» воспринимается как неконструктивный способ решения проблем. В сущности, все хотят – раз уж «стабильность» – соблюдения общественного договора, нечестного, но хоть такого.

- Приятно было бы полагать, что мое имя заставляет трепетать от ужаса людей, совершивших два, а то и три убийства. Но увы, с трудом верится. Ведь Гвилд с Джесперсоном тоже не были невооруженными, неопытными простачками, правда?

При всей «стабильности» мало кто в состоянии нарисовать убедительный образ будущего, указать – «выход здесь». И даже антиутопии как-то ушли из «большой литературы», перестали быть «трендом», перекочевали в «жанр», в фантастические боевики (да, в сорокинском «Сахарном Кремле» описывается 2028 год, и это, несомненно, антиутопия – но и очень болезненное зрелище: наблюдать, как старательно, с высунутым языком, писатель подделывает собственный почерк; тут трудно думать о будущем). Вообще, количество романов, действие которых происходит в (ближайшем) будущем, уменьшилось. Что может сказать о будущем пророк, который тоже участвует в рынке – и, раз так, неизбежно вынужден верить в рынок, в его рост, верить в свое место на рынке; умиротворен «стабильностью». Что можно сказать о новом витке потребительской гонки? Будет еще больше тостеров и телевизоров? И наоборот: наблюдается всплеск интереса к прошлому (вплоть до увеличения количества исторических романов). Стандартная тема – воспоминания о 90-х, о позднем СССР. Естественно – пока ничего не происходит, скорее надо переписывать историю, правильно расставлять акценты.