– Прости, ах, прости, мы не заплатили, – задыхаясь, сказала она. – Глория иногда забывает, что сама же предлагает, а мы были в таком восторге от наших изображений, что про все остальное забыли. Поняли только потом и пришли в совершенный ужас. Вот. – И Сара протянула ему сложенный доллар.

Он помялся:

– Я не хочу брать.

– Почему? Разумеется, ты должен взять.

– Но я бы хотел попросить тебя прогуляться со мной, а после того как возьму доллар, тебе это может показаться странным.

Ее рука чуть опустилась.

– Прогуляться?

– По озеру. Если не найдем тем для разговора, повернешь обратно.

* * *

Они неторопливо пошли по берегу Зеленого озера. Сара спросила, сколько ему лет. Она была на три месяца старше, ей уже исполнилось семнадцать. Джейми спросил, как она познакомилась с Глорией и Хейзел, и Сара ответила, что знает их всю жизнь. Их матери раньше дружили.

– А у тебя нет таких друзей? – спросила она. – С которыми ты играл еще в подгузниках?

– Может, зачтется Калеб, хотя сомневаюсь, чтобы у него когда-нибудь были подгузники. Он живет неподалеку, и мы случайно напоролись друг на друга, он, я и моя сестра. Его мать не дружила с моей. Даже я ее не знал.

– Что ты хочешь сказать? Что с ней случилось? О! – Она остановилась и прикрыла рот рукой. – Прости. Я ужасно любопытная. Если не хочешь, можешь не рассказывать.

– Да нет, все в порядке.

И Джейми постарался, как мог, рассказать историю своей семьи. Он не привык распинаться о себе, и, когда проскакивал или обходил что-то, Сара вытаскивала из него подробности. Рассказывая, он понял, как мало говорил с кем-то после отъезда из Миссулы. В новом городе безвестность приучала к молчанию.

Сара слушала, склонив голову в его сторону и опустив ресницы, как и в первый раз, когда он ее увидел. Она слышала про «Джозефину Этерну» и считала, его отец совершенно правильно сел в спасательную лодку, но жестоко было приезжать в Монтану, если он хотел сразу уехать. Она спросила, как это – иметь близнеца, и какая Мэриен (он рассказал о полетах, правда, не упомянул Баркли Маккуина). Сара хотела, чтобы он описал ей и своих собак, и школу, и Уоллеса. Значит, Уоллес научил его быть художником? Нет, ответил Джейми. Не совсем. В детстве Уоллес вроде радовался его рисункам, хвалил их, но потом расхолаживал, стал относиться даже как-то презрительно.

– Может, он начал видеть в тебе соперника? – спросила Сара, и Джейми испытал глубокую благодарность: она высказала мысль, которую он долго пытался отогнать.

Однако, не вдаваясь в подробности пьянства, карточных игр, не выпячивая обиду, пропитавшую Уоллеса наряду со спиртным, сказал только:

– Не понимаю почему. Он очень хороший художник.

Джейми рассказал про тот вечер, когда решил уехать, как сидел на полу на кухне, а вокруг возились собаки; он попрощался с каждой, а потом выскользнул с кухни и в темноте пошел к железной дороге. Как бежал вдоль первого поезда, идущего на запад, ухватился за железо, почувствовав устрашающую тяжесть поезда, его неукротимую тягу. Какое-то время лежал на черном от угля дне пустого товарного вагона с открытым верхом, вместо подушки подложив под голову рюкзак, глядя на звезды, трепеща от радости и ужаса и периодически под задымленный свист оказываясь в туннеле, как будто его глотал дракон.

– Страшно было? – спросила Сара.

– Очень.

На рассвете, где-то в Айдахо, он проснулся от резкой боли в голени, удара дубинкой железнодорожного легавого.

– Тебе повезло, – усмехнулся тот. – Иногда они не смотрят, прежде чем засыпать уголь.

Полицейский порылся у него в рюкзаке, из тощего рулончика свернутых купюр вытащил пять долларов и велел идти по шпалам из города, уточнив, что Джейми должен быть ему благодарен. Он и был благодарен. До наступления ночи прятался в кустах, а потом вскочил на поезд, который довез его до Спокана. Там бродяги показали ему поезд до Сиэтла, дали совет насчет туннеля и как проверять скорость.

– Ты здесь кого-нибудь знал? – спросила Сара. – Поэтому приехал сюда?

Они уже обошли озеро и присели в тени на ящики из-под яблок. Он смущенно поделился с ней своим неясным планом обойти доки в поисках отца.

– И что, если бы ты нашел его?

– Хороший вопрос. Честно говоря, не знаю.

– А ты уверен, что действительно хочешь его найти?

– Думаю, да. Ведь не просто так я еще мучаюсь.

Правда, Джейми никогда толком не знал, как представить встречу после первой вспышки узнавания.

– Хоть он не подал ни единого знака, что хочет найтись? – Сара говорила дружелюбно, твердо, немного наставительно, с некоторым любопытством.

– Я думаю, он должен мне… – Джейми не мог придумать, как закончить. – Разговор.

– А если он какой-нибудь ужасный? Или ненормальный?

– Думаю, я попытался бы помочь ему.

– Может быть, ты не столько хочешь узнать, где твой отец, сколько не хочешь не знать.

– Не вижу особой разницы, – задумчиво ответил Джейми.

На длинном лице появилась легкая улыбка сожаления. Джейми опять захотелось ее нарисовать. Но не Мадонну, а человека, переодетого в Мадонну.

– Тогда, надеюсь, ты его найдешь. Не могу представить себе жизни без отца. Он центр всего. Мы с девочками считаем себя оторвами, раз самостоятельно шатаемся по городу, но на самом деле донельзя изнеженные. Мне позволили чуточку свободы, только потому что я младшая и родителям нужно было немного расслабиться, а может, они просто устали.

– Младшая из скольких?

– Из пяти.

До Джейми дошло: ему настолько приятно внимание Сары, он так счастлив опять говорить с кем-то, кто его знает, пусть и несколько часов, что не удосужился ничего расспросить.

– Ты обвела меня вокруг пальца и заставила все время рассказывать о себе, – сказал он. – Теперь ты. Пожалуйста, с самого начала.

– Вокруг пальца? – Сара посмотрела на тоненькие серебряные часики на запястье. – К сожалению, мне надо домой. У меня будут большие неприятности, если я начну рассказывать тебе историю своей жизни, хотя после твоей она покажется очень скучной. – Она встала. – Мы можем еще встретиться?

Пытаясь сдержать восторг, Джейми ответил:

– Обязаны. Иначе я не прощу себе, что тарахтел без умолку.

Она пообещала прийти на следующий день.

* * *

Ночь он провел в горячке. Ему болезненно хотелось целовать Сару, чувствовать, как ее тонкий торс прижимается к его телу. Казалось, он душу готов продать, только бы увидеть ее без одежды. Ему хотелось, хоть и с легким привкусом стыда, заняться с ней тем, чем так давно чужой дядя занимался с Джильдой, придавить ее собой, выкапывать, раскапывать, бороздить. А больше всего ему хотелось, чтобы она тоже этого хотела.

Когда грязный рассвет высветил окно, он взял папку бумаги и принялся бешено рисовать. Сара до пояса, с обнаженной грудью. Обнаженная Сара – лежит, закинув руки за голову и застенчиво скрестив ноги. Сара с раздвинутыми ногами, между ними тень, прикрывающая его незнание.

Во время второй встречи, когда они гуляли вдоль озера, ему пришлось силой отгонять эротические видения. Ее близость, голые предплечья, дух лаванды туманили сознание, но он заставлял себя слушать, отплатить тем же вниманием, которое она уделила ему.

Она рассказала о брате и сестрах, о родителях, о бобтейле Джаспере. Мать была человеком страстным, с политическими убеждениями, хотя, по мнению Сары, одновременно слишком подчинялась отцу, предпринимателю, бывшему то весельчаком, то тираном, который терпел занятия своей жены до тех пор, пока она не докучала ему разговорами о них. Сама Сара тоже собиралась поступать в Вашингтонский университет, как и сестры, хотя, если бы решала она, уехала бы куда-нибудь подальше, например в Уэллсли или Рэдклиф. («А разве решаешь не ты?» – спросил Джейми. Сара рассмеялась и ответила, она, дескать, вообще ничего не решает.) Она упомянула, что показала свой портрет отцу-коллекционеру, как и говорила Хейзел.

– Наверное, отец стесняется своего происхождения. И искусство для него один из способов показать, каким он стал культурным. Не хочу, чтобы прозвучало несерьезно. Отец по-настоящему любит искусство и очень эрудирован. Я спросила, слышал ли он о твоем дяде, и, знаешь, да. Возможно, у нас даже есть его работы.

– Вряд ли.

Но тут Джейми сообразил, что представления не имеет, какими путями могли разойтись картины Уоллеса.

– Отец практически уверен. И велел мне пригласить тебя посмотреть их. Он достанет из хранилища. Папа хочет с тобой познакомиться. Он назвал тебя Портретистом.

– Хорошо, – кивнул Джейми.

Подчинившись дерзостному импульсу, он взял руку Сары и стиснул ее. Та ответила пожатием и сказала:

– Мама любит тех, кто идет своей дорогой.

На листе из папки она написала, как найти дом Херефорд, и велела приходить в воскресенье после обеда, когда мистер Фэи будет дома.

* * *

Дом был больше, чем самые грандиозные резиденции Миссулы; стены и обширные газоны держали его не менее внушительных соседей на почтительном расстоянии.

В центре входной двери, в латунном носу быка болталось латунное же кольцо, и после некоторого колебания Джейми поднял его и один раз ударил. Дверь сразу распахнула девушка, похожая на Сару (но не Сара), а из-за нее выскочила огромная лающая копна серо-белой шерсти.

– Джаспер! – с упреком крикнула девушка, хлопнув пса по медвежьему бедру.

Джейми поднес Джасперу ладонь, и, пока тот неподвижно обнюхивал ее, девушка схватила его за ошейник и оттащила назад. Она была высокой, хоть и ниже Сары, с такой же длинной шеей и более длинным, приятным лицом.

– Ты, наверное, Джейми, – догадалась она. – Я Элис, иду перед Сарой. Проходи, пожалуйста. Сара где-то здесь. Ну, ты и высокий! Тебе правда всего шестнадцать? Неудивительно, что нравишься Саре. Все ребята ниже ее.

Элис провела Джейми в квадратный вестибюль, обшитый просвечивающими медом деревянными панелями. На полу лежал персидский ковер с кисточками, по которому, сопя и выглядывая из-под лохматой белой бахромы, принялся скакать Джаспер. Широкая дверь с освинцованным полукруглым окном наверху вела в более просторное помещение, где тоже был ковер. Оттуда на галерею с балюстрадой шла лестница. Джейми, хоть его и ошеломила роскошь, обратил внимание на слова Элис. Он нравится Саре. Ему ужасно хотелось расспросить Элис, откуда ей это известно и какую именно форму принимает симпатия.

С центра высокого кессонированного потолка каскадом свисали призмы и лампочки. Картины и рисунки всевозможных форм и размеров теснились на стенах, некоторые в вычурных рамах. Элис щелкнула выключателем, и светильники ожили.

– Папа любит искусство, – заявила она.

– Господи! – воскликнул Джейми, осматриваясь. – Кто бы сказал иначе.

Элис хихикнула:

– Господа папа тоже любит, поэтому лучше следи за тем, что говоришь.

Благодаря Уоллесу и публичной библиотеке Джейми довольно много знал об искусстве, достаточно, чтобы увидеть в эклектичном собрании мистера Фэи конницу Ремингтона и ирис О’Кифф.

– Видишь? – Элис ткнула пальцем в раму погрудного портрета женщины на черном фоне. – Наша мама. Ее писал Джон Сингер Сарджент. Знаешь, есть такой?

– Был. Он умер. – Джейми сдвинулся, чтобы не отсвечивало. Прекрасная картина. – Ваша мама?

Элис опять хихикнула:

– Да. Ты с ней познакомишься.

У женщины на портрете был тот же узкий подбородок и длинные ресницы, что и у Сары. Модель приподняла брови и слегка раздвинула губы, будто собираясь что-то возразить.

– У отца еще куча всего в хранилище, но, по правде говоря, если видел эту комнату, то видел лучшее. Терпение не самая сильная его сторона. Он хочет, чтобы тебя сразу сразили шедевры, как только ты войдешь в дверь.

– Я не могу все вместить.

– Это ты! – раздался голос сверху. Сара торопливо спустилась по лестнице. – Элис, почему ты не сходила за мной?

– Я звала, – соврала Элис. – Ты, наверно, не слышала. Он пришел всего несколько минут назад. Мы обсуждали портреты. Джейми пообещал нарисовать мой, правда, Джейми? – И она взяла его под руку.

– Не позволяй ей помыкать тобой, – посоветовала Сара Джейми. – Элис у нас главный командир.

– Я с удовольствием, – ответил Джейми Элис.

Та его отпустила.

– Ну и хорошо. Когда поговоришь с отцом, я тебе попозирую.

Джейми кивнул, но тут же осекся:

– О… Я не взял карандаши.

– Тогда тебе придется прийти еще раз. И Джаспера нужно нарисовать. – Элис схватила похожую на тряпку морду пса: – Правда, Джаспер? Ты ведь всегда мечтал быть музой.

– Отец ждет, – напомнила Сара Джейми. – Пойдем.

Она провела его дальше. Везде висели картины и рисунки, намного больше, чем мог вместить дом, в целом показавшийся ему мрачным, заставленным, закрытым – не хватало окон. Из-за перенасыщенности произведениями искусства он давил еще больше, однако Саре, видимо, все было нипочем. Пока они шли, она продолжала говорить:

– Тут гостиная, а здесь мы только проводим приемы, вот музыкальный салон, столовая. А эти часы очень старые. – Они подошли к тяжелой темной двери, и Сара прошептала: – Просто не робей.

И она постучалась тыльной стороной ладони. Прислушалась, опять постучалась, а Джейми смотрел на ее профиль в полумраке, на стиснутые от напряжения челюсти.

– Войдите, – послышался зычный голос.

Сара толкнула дверь со словами:

– Папа, вот Джейми, Портретист.

– Портретист! – воскликнул стоявший за конторкой мужчина.

Он был ниже Джейми и Сары, коренастый, с густыми поседевшими усами и розовый, как ластик, только сильнее блестел. Комната, как и все предыдущие, ломилась от произведений искусства.

– Входи, Портретист!

Не отходя от конторки, мистер Фэи протянул гостю руку и кивнул на бумажные завалы:

– Всегда обещаю себе не работать в воскресенье и всегда работаю. Надеюсь, Господь простит мне.

– Уверен, сэр.

– Правда? Твои слова вселяют надежду. – Он испытующе посмотрел на Джейми: – Кто научил тебя рисовать, мальчик?

– В общем, никто.

– Но Сара говорила мне, что твой дядя – Уоллес Грейвз. Должно быть, он.

Джейми забормотал что-то в подтверждение, но умолк. Разве Уоллес учил его? Он не мог вспомнить ни одного стоящего указания, лишь давнишние редкие похвалы. Все затруднения, эксперименты, недовольство собой, отчаяние, успехи, мгновения восторга – все происходило само собой. Хотя, конечно, он учился у Уоллеса. Как проще сказать?

– Полагаю, да.

– Ты пишешь картины?

– Иногда акварели. Я не пробовал маслом.

– Убежден, художник выявляется в масле, – изрек мистер Фэи. – Рано или поздно тебе придется подняться на этот уровень, и чем раньше, тем лучше. Посмотрим, из чего ты сделан.

Сара тихо вздохнула, еле заметное неповиновение.

– Я ничего не имею против масла, – заверил Джейми. – Кроме его дороговизны.

– Я видел твой портрет Сары. – Выйдя из-за конторки, мистер Фэи кивнул на холст без рамы, прислоненный к стене лицом. – Впечатляет, хотя не каждый рисовальщик может писать. Давай посмотрим. Я думаю, это твоего дяди.

Он поднял картину и развернул ее.

Джейми пронзила тоска по дому. Рэттлснейк, довольно далеко от их дома, но точно он, в солнечный день, подернутый летней дымкой.

– Да, сэр. – Джейми прокашлялся: – Его.

Он наклонился к пейзажу. Всю жизнь прожив в окружении картин Уоллеса, Джейми перестал их замечать. Тут он решил, что Уоллес мог выстроить более интересную композицию, но его захватило ощущение пейзажа, сочетание резкости и нежности.

– Чудесный пейзажик. – Мистер Фэи развернул картину к свету и, держа на расстоянии вытянутой руки, всмотрелся в нее. – Чем ваш дядя занимается сейчас?

Пьет. Варится в собственной мрачности. Наскребает центы, чтобы проигрывать их в карты.

– Продолжает писать. – Ложь. – Преподает рисунок и живопись в университете Монтаны в Миссуле. – Еще одна ложь.

Мистер Фэи поставил холст.

– Большая удача иметь дядю-художника, да еще который вами занимается. Не у всех есть такое подспорье.

Джейми не знал, как все объяснить, не показавшись вздорным или неблагодарным. Он вспомнил, что нужно держаться уверенно, и сказал:

– Верно. Не у всех.

– Джейми тоже живет в Миссуле, – заметила Сара. – Сюда приехал только на лето. Остановился у родственников.

– Вот как?

Джейми, поразившись, как легко Сара соврала, заставил себя отвести от нее взгляд.

– Да, у кузенов.

Мистер Фэи не выказал особого интереса к родственным связям Джейми.

– Дело вот в чем. Я не хотел ничего говорить Саре, прежде чем сам с тобой не познакомлюсь, но у меня есть работа, которую нужно выполнить, если тебя интересует некоторый дополнительный заработок. Интересует?

Надежда такой силы, что приподняла его, как ветер.

– Да, сэр.

– Ты даже не знаешь, о чем идет речь, но тебе интересно.

Джейми уронил голову:

– Да, сэр.

– Что ж, честно. Времена трудные. Всем приходится с чего-то начинать. Я сам начинал с нуля. – Мистер Фэи прокашлялся. – Мне нужно, чтобы кто-то помог мне составить каталог. – Он обвел рукой стены, лоскутное одеяло искусства. – Все на стенах, все на чердаке, все в подвале. Много, а еще полная кладовка у меня в конторе. Должен сказать, большинство работ не подписаны. У меня целые коробки счетов и старых аукционных каталогов, что-то поможет тебе разобраться. Но предупреждаю, там сплошная неразбериха, – он указал на конторку. – Как видишь, особых организационных талантов у меня нет. Нужен всего-навсего большой список, но задача для Геркулеса. Я лишь хочу знать, чем владею. Произвести учет. Мне не важно, как ты поведешь дело, только из университета могут прийти посмотреть, поэтому откладывай все, что, на твой взгляд, представляет какую-то ценность. Сестра Сары Нора изучает историю искусств. Я думал, она с удовольствием возьмется, но ей оказалось интереснее провести лето в Европе. Я буду платить тебе три доллара в день, пять дней в неделю. С девяти до пяти. Кухарка позаботится, чтобы ты не остался без обеда. Ну как?

– Потрясающе, сэр. Благодарю вас.

Мистер Фэи махнул на дверь:

– Тогда идите. И не делай такое счастливое лицо. Работа немыслимая.

– До завтра, сэр.

– Нет, мы не увидимся. Я буду на работе. Оставляю тебя на милость женщин. – Когда Джейми открыл дверь Саре, мистер Фэи окликнул: – Портретист!

Джейми обернулся.

Хозяин стоял перед конторкой, засунув руки в карманы.

– Что ты думаешь о моей коллекции? Ведь она чего-то стоит?

– Она волшебна, – искренне ответил Джейми.

– Волшебна. – Мистер Фэи кивнул: – Верно. Поразительно, что можно купить за кусок говядины. – Он усмехнулся и жестом отпустил их.

* * *

Бойни, объяснила Сара, когда они шли обратно. Полдюжины. Рогатый скот и свиньи. А еще птицекомбинаты и кожевенные заводы или доли в них. А еще производство удобрений, клея, свечей, масел и косметики. Депрессия, конечно, нанесла удар по бизнесу, но не такой сильный, как можно было ожидать. Отец продавал товары, нужные людям, даже если они изыскивали возможности поменьше нуждаться во всем.

У выхода она улыбнулась свободнее, чем давеча, и выразила удовольствие тем, что Джейми взялся за работу. Элис тоже сбежала по лестнице с ним проститься, настойчиво напомнив, чтобы в следующий раз он не забыл рисовальные принадлежности. Джейми обещал, с улыбкой помахал сестрам и, пройдя мимо фигурно подстриженных кустов, пустился в обратный путь к своему пансиону, вниз, потом опять вверх. Улицы сжимались вокруг него обычностью, затем нищетой.

Он думал, что, когда они с Сарой гуляли у озера, он, несомненно, как-то выдал свои чувства к животным, тяжесть своей боли из-за них. А даже если нет, ему думалось, она должна была догадаться. А вообще-то Джейми считал, Сара обязана думать так же.

Не смея себе признаться, он уже начал воображать, что найдет возможность поступить в университет Вашингтона вместе с Сарой, станет в Сиэтле настоящим художником, молодым мужем, возвращающимся в симпатичный, солнечный дом и целующий жену и ребенка. Мысль о собственной семье являлась самой экстравагантной и заманчивой из всех являвшихся ему, а теперь?.. Запятнано, порушено.

А может, в нем живут какие-то самые первые воспоминания о кораблекрушении «Джозефины», со временем трансформировавшиеся в безмерный ужас при мысли о страхе, беспомощности, массовой гибели? Хотя он не считал свой ужас таким уж огромным. Как вообще ужас может быть слишком большим? И все же это несоразмерно, ведь большинству людей, судя по всему, не доставляли никаких хлопот мысли о происхождении поедаемого ими мяса, о брошенных в трудные времена тощих собаках повсюду, которые, скорее всего, умрут от голода или их подберет и прирежет какой-нибудь живодер. Почему он не может примириться? Мир не собирается меняться. Джейми было бы легче жить, если бы он просто мог забыть.

Он не пошел на ужин и, когда вечер окрасил окно в пурпурный цвет, лег на кровать в своем пансионе.

Он любил Калеба, а Калеб убивал животных. Однако охота причиняла Джейми меньше боли, чем забой. Охота – когда схлестываются две жизни, а не одна загоняет другую и уничтожает.

Но Сара не из тех, кто вспарывает глотки. Осуждать ее несправедливо. Ему претила мысль, что он будет получать от ее отца кровавые деньги, но, может, и неплохо освободить такого человека от малой толики его избыточного состояния. (Очень малой.) К тому же Джейми пообещал себе тратить деньги на что-нибудь хорошее. Покупать еду для бродячих собак. Да, именно так. И вообще он попытается отогнать мысли о бойнях.

* * *

То, что ему нравилось в доме Херефорд, служило одновременно и облегчением, и поводом для самообвинений. Первое и самое главное – Сара. Она вела себя неожиданно, не по правилам, поднималась с ним на чердак (он решил начать с чердака), помогала перебирать пыльные папки, соотнося неразборчивые счета с разрозненными рисунками и картинами. Его восторг после первых прогулок по мере растущих свидетельств того, что она не видит ничего дурного в бизнесе отца, несколько ослаб, но его по-прежнему тянуло к Саре. Она не кокетничала, напротив, была внимательна, сосредоточенна и педантична. Судя по всему, ей доставляло удовольствие наводить порядок. Он не мог отважиться на пробный поцелуй.

Элис ждала его утром в первый понедельник, уверенная, что прежде всего остального он примется ее рисовать.

– Пойдем на улицу, там свет, – заявила она.

Элис сидела под вишневым деревом, обхватив руками колено, и словно пыталась подавить улыбку. Когда Джейми работал, по газону неторопливо прошла высокая женщина в юбке и кофте, за ней плелся Джаспер.

– Портретист за работой! – воскликнула миссис Фэи голосом еще более низким и богатым, чем у Сары.

Джейми неловко поднялся. Она протянула ему руку. Портрет Сарджента сохранил сходство, хотя модель и стала старше. Прямые волосы коротко подстрижены, лицо без макияжа светилось веселым умом.

– Дай-ка посмотреть, – потребовала миссис Фэи, протянув руку за рисунком, который Джейми, инстинктивно защищаясь, прижал к груди, а когда он показал, воскликнула: – Это же чудесно! Впрочем, чего удивляться. Портрет Сары замечательный, но здесь… целая картина. Я обрамлю и то и другое.

– Мама, ты не думаешь, что он должен нарисовать Джаспера? – спросила Элис.

– Конечно. И Пенелопу с ребенком. – Миссис Фэи вернула рисунок Джейми. – Пенелопа – моя старшая дочь. У нее недавно родился ребенок. Я бы хотела просить вас нарисовать еще сына и четвертую дочь, чтобы у меня был полный комплект, но они разъехались.

– А ты? – спросила Элис из-под дерева.

– Что я?

– Тебя Джейми тоже должен нарисовать. Посмотрим, как он выдержит сравнение с Сарджентом.

– Думаю, сравнение не порадует, – сказал Джейми.

Миссис Фэи подняла брови:

– Не порадует вас? Или меня?

– Меня! – воскликнул Джейми. – Разумеется, меня. Я имел в виду… Я был бы счастлив попробовать, если вам угодно.

– Отлично, – весело откликнулась миссис Фэи. – Тогда и попробуешь.

* * *

Июль сменился августом.

Джейми продвинулся с каталогом, но для половины лета работа оказалась слишком объемной. И все-таки он трудился, разбирал, описывал как мог. Изучение такого количества рисунков и картин уже являлось образованием. Он внимательно рассматривал каждую работу, думал, что художнику удалось, в сравнении с тем, чего он мог хотеть. Большинство холстов казались в лучшем случае посредственными. («Наибольшее удовольствие мой муж получает, складывая свои сокровища, – сказала как-то миссис Фэи. – Удовольствие в их количестве, а также в обладании».) Но в собрании имелось и много хороших работ, и не так уж мало выдающихся. Как ему велели, Джейми откладывал в сторону все отзывавшееся в душе, включив туда и десяток неатрибутированных маленьких акварелей, которые нашел в плоской, перевязанной ленточкой коробке. Волны цвета: вихри серого, синего, ленты ярко-оранжевого, зеленого. Хотя нельзя было точно сказать, что на них изображено, Джейми не сомневался, это море. На обороте нацарапано что-то неразборчивое, возможно, подпись. Ожидая университетского специалиста, Джейми почти надеялся, тот назовет акварели мусором. Тогда он мог бы набраться смелости и попросить их себе.

Вечерами, по дороге домой, он покупал банки с языком или рубленым мясом и овощами, вчерашний хлеб, все дешевое и кормил бродячих собак. Иногда делал с них наброски, всего несколько быстрых линий. Ему очень не нравилось, когда они начинали рычать друг на друга, кусаться или провожали его до пансиона.

Если мистера Фэи не ждали дома рано, Сара после окончания рабочего дня Джейми могла отправиться с ним на прогулку. Он наконец собрался с духом и поцеловал ее. В первый раз все случилось неожиданно просто. Она пошла с ним кормить собак. Пес у них под ногами уплетал мясо из консервной банки, а Джейми наклонился и прижался к губам Сары. Оба какое-то время стояли совершенно неподвижно, потом Сара мягко отодвинулась. Во второй раз, на берегу, оказалось непросто. Сара наклонилась к нему длинным гибким телом, и он от возбуждения обхватил ее слишком грубо, напугал. Однако после небольшой практики они нашли компромиссное решение – не полностью удовлетворительное, однако стабилизировавшее ситуацию. Если поблизости никого не было, он мог обнять ее, не слишком крепко, не прижимать к стене, не искать грудь. Правда, Сара иногда сама забывалась и прижималась к нему, заводя длинную ногу между колен. Близость, однако, никогда не длилась долго. Вспомнив о приличиях, Сара выворачивалась – с пылающими щеками, растерянная, как человек, которого разбудили.

– Расскажи мне еще о своих приключениях, – иногда просила она, и он рассказывал ей, как они с Мэриен и Калебом однажды автостопом доехали до озера Сили, а потом пятьдесят миль шли обратно по горам, или как нашли в лесу человеческий скелет, из замшелого черепа которого торчал томагавк, или как полицейский ударил его дубинкой по ногам.

– Но я не уверен, что это настоящие приключения, – сказал Джейми.

– Да ты что! – воскликнула Сара. – У меня никогда не было ничего и вполовину такого увлекательного. Как бы я хотела познакомиться с Мэриен и Калебом. И с Уоллесом.

– Может, и познакомишься.

Печальная улыбка Мадонны:

– Не думаю, что я произведу на них сильное впечатление.

Она будет для них чужой, пугающей, чопорной. Они не будут знать, как вести себя с ней. Не важно. Происходящее между ним и Сарой принадлежит только ему.

– Они не знают таких людей, как ты.

– А я не знаю таких людей, как они. Я бы хотела быть больше похожей на них.

Тут бы и рассказать ей все, о чем он умалчивал. Пьянство Уоллеса. Баркли Маккуин. Скрип двери на крыльце, когда Калеб приходил за Мэриен. Но вместо этого Джейми опять ее поцеловал.

* * *

Когда получалось, Джейми рисовал Сару, то живьем, то по памяти. Кое-что отдавал ей, кое-что оставлял себе.

– Мне нравятся твои рисунки, поскольку нравится думать, что ты на меня смотришь, – призналась она. – Такой особенный вид самолюбования.

* * *

Иногда миссис Фэи, оставаясь дома одна, приглашала его на послеобеденный кофе в небольшую застекленную оранжерею, безраздельно принадлежащую ей. Чтобы попасть туда, Джейми проходил по гостиной, тоже, кажется, числящейся за хозяйкой. Тут не было искусства. Стены гостиной чистые, белые, только редкие фотографии семьи. В оранжерее папоротники в горшках, подушка для собаки, круглый мраморный столик и плетеные стулья, на которых они и сидели. Нередко миссис Фэи задавала ему те же вопросы о жизни, что и Сара, но Джейми, свободный от романтического трепета и плотского вожделения, рассказывая о себе, мог больше расслабиться, высказывать мнения, оказывавшиеся совершенно неожиданными для него самого.

– Я бы хотел, чтобы моя сестра больше походила на леди, – сказал он как-то, удивившись сам себе.

Миссис Фэи улыбнулась намного печальнее Сары:

– Почему? А она тоже хочет?

– Нет, не хочет, – открыто признал он. – Но ее жизнь почему-то намного тяжелее, чем надо. Если бы она носила платья, прическу, как у девочки, если бы еще ходила в школу и не бредила аэропланами, все было бы проще.

На похоронах Гольца, когда Баркли Маккуин повернулся пожать Джейми руку, его лицо светилось каким-то насмешливым торжеством, будто он видел в Джейми поверженного соперника. «Да пребудет с тобой мир».

– Да, – согласилась миссис Фэи, – вероятно, проще.

– Если бы у нее была мать, стала бы она такой, как вы думаете?

– Может быть, а может быть, и нет. Матери не контролируют все, хотя иногда нам и хотелось бы. Я училась слишком долго, но научилась: попытки контролировать все имеют эффект бумеранга. Я боролась за сухой закон, поскольку всерьез верила, что жизнь женщин будет лучше – проще, как ты говоришь, – если их мужья не будут уходить из дому и пропивать получку, а потом возвращаться и делать гнусности, которые иногда делают пьяные мужчины. Но я оказалась наивной. Взгляды человека на собственную жизнь для него обычно важнее представлений других людей о том, как ему надо жить. – Миссис Фэи помолчала. – Иногда приходится сгибаться под ветром, Джейми. Это вне зоны нашего контроля.

Джейми подавил дрожь раздражения на себя, поскольку не смог найти нужных слов для женщины, безмятежно сидевшей в своей оранжерее и уверовавшей, что любящий дядюшка отправил его в Сиэтл к кузенам.

– Мэриен не всегда видит проблемы, притом что сама их себе создает.

– Так ты считаешь, если бы она была больше похожа на леди, ты бы за нее не переживал?

– Не знаю.

Миссис Фэи наклонилась:

– Нарисуй ее для меня. Твою сестру. Мне бы хотелось на нее посмотреть.

И он на пустом листе бумаги вызвал к жизни Мэриен. Джейми заставил себя нарисовать ее как есть, с короткими волосами и резким, почти нахальным взглядом. Пока рисовал, глубоко в животе у него что-то тянуло, как будто он проглотил крючок, а удочка находилась в Монтане.

Миссис Фэи долго смотрела на рисунок.

– Да, понимаю. С ней трудно. – Она вздохнула и похлопала его по руке: – Вам пришлось заботиться друг о друге больше, чем многим детям, и быстро повзрослеть. Порой бывало очень тяжело.

Снова оказавшись на безопасном чердаке, Джейми сел на пол и заплакал. Оказывается, он не догадывался, как ему нужно было, чтобы кто-нибудь сказал ему это.

* * *

Когда на третьей неделе августа установилась необычная жара, из университета Вашингтона пришел искусствовед, энергичный человек в бабочке. Он быстро осмотрел стены дома Херефорд, то на секунду наклоняясь, то тут же становясь на цыпочки, всматриваясь сквозь очки, как будто все его тело являлось специальной трубкой для оценки предметов искусства. Время от времени он что-то записывал в блокнот. Джейми шел следом, отпуская какие-то комментарии, на что искусствовед отвечал раздраженным хмыканьем или молчанием.

Дважды Джейми упомянул, что отложил в сторону несколько работ, представляющиеся ему наиболее важными.

– Вряд ли была необходимость. – Человек снял со стены небольшой морской пейзаж и перевернул его.

– Меня просил мистер Фэи. Чтобы узнать ваше мнение.

– О, правда? – Он повесил пейзаж обратно на гвоздь. – А чем вы, собственно, занимаетесь?

– Я составляю каталог работ.

– Хм-м.

Мистер Фэи пришел домой в середине дня, когда искусствовед осматривал музыкальный салон. Он крепко пожал гостю руку, прорычал комплименты и попросил поделиться своими соображениями:

– Ваше честное мнение.

– Весьма, весьма интересное собрание, – признал искусствовед. – Как вы сами знаете, у вас множество первосортных вещей. Сарджент, например. Право, замечательно.

Он вынул из кармана носовой платок и промокнул лоб. Во мраке дома жара по-настоящему душила.

– Портрет моей жены, – с гордостью заметил мистер Фэи.

– Правда? – воскликнул специалист, хотя Джейми уже показывал его. – Замечательно!

– Мы говорили о музее, – сказал мистер Фэи. – Музее Фэи. Должен признаться, мне нравится, как звучит.

Искусствовед опять отер лицо.

– Заманчивая идея. Возможно – всего лишь предварительное впечатление, – одной коллекции будет не вполне достаточно, я могу судить лишь по тому, что пока видел, но вы заложили блестящую основу. – Тактично: – Вы ведь знаете, в парке Волантир начали строить Музей изящных искусств? Для собрания Фаллера?

Лицо Фэи помрачнело:

– Разумеется, знаю. Его практически видно из окна моей спальни.

Искусствовед вздрогнул, однако продолжил:

– Может быть, вы уже думали о том, чтобы объединить усилия?

Мистер Фэи подозрительно посмотрел на него:

– Думал.

Искусствовед решил примерить на себя роль миротворца:

– Первым делом, полагаю, надо бы все разобрать, составить каталог. Исхожу из того, что у вас имеются списки приобретенного? Атрибуция? Провенанс?

– Именно этим и занимается Джейми. – Мистер Фэи в недоумении посмотрел на своего помощника: – Разве ты не сказал?

– Не сомневаюсь, молодой человек делает все, что в его силах, но работа требует знающего специалиста.

– Парень – талантливый художник. – Мистер Фэи явно смутился. – Мне хотелось поддержать его. Никакого вреда, что он копается в картинах.

– Искренне надеюсь, что нет, – сухо ответил искусствовед.

Джейми вспыхнул. Искусствовед даже не взглянул на его записи, подробнейшие списки, собранную информацию, версии о принадлежности картин, купленных мистером Фэи. Разумеется, Джейми не смог разрешить все вопросы – это невозможно, – но он был убежден, что оказался полезен. Искусствовед также не удостоил взглядом работы, снесенные Джейми с чердака и отложенные в сторону, поскольку, как он точно знал, с ними по меньшей мере следует ознакомиться.

– Джейми, – обратился к нему мистер Фэи, – принеси один из твоих портретов, покажи.

Теперь к унижению добавилось чувство, что с ним обращаются, как с ребенком, заставляя показать его работу, чтобы вымолить похвалу.

– Я бы не хотел навязываться, – сухо ответил он.

– Давай иди, – махнул рукой мистер Фэи, словно отгоняя собаку, трущуюся слишком близко к обеденному столу.

Джейми поплелся по душному, темному дому в гостиную миссис Фэи. Четыре портрета – Сары, Элис, ее собственный и Пенелопы, старшей сестры, как-то днем пришедшей попозировать ему с ребенком, – висели в ряд в рамах. Он снял Элис и, вернувшись, с опущенной головой протянул его.

Искусствовед внимательно посмотрел на рисунок, а затем сквозь очки уставился на Джейми, как будто тот был еще одним произведением искусства, нуждающимся в оценке.

– Кто учил тебя рисовать?

– Дядя, – ответил за него мистер Фэи одновременно с Джейми, который твердо произнес:

– Никто.

– Ты же говорил, что тебя учил дядя, – обратился мистер Фэи к Джейми, а гостю сказал: – Его дядя – художник Уоллес Грейвз. У меня есть его пейзаж.

– Я сам научился, – уперся Джейми, засунув руки в карманы.

Искусствовед хмыкнул, еще раз посмотрел на портрет, а затем обернулся к Джейми:

– Так, значит, ты отобрал особенно понравившиеся тебе работы?

* * *

Предстоял праздничный ужин, и Джейми пришлось остаться. Настаивал мистер Фэи, настаивали все. Акварельные наброски, найденные им в перевязанной ленточкой коробке, волны цвета, вероятно, отражавшие настроения океана, принадлежали кисти Джона Тернера, искусствовед почти не сомневался. Ценные, важные, «замечательные», и их так легко было проскочить. Джейми же чувствовал себя, с одной стороны, отмщенным, но с другой, расстроился, так как решил, если искусствовед не будет смотреть выбранные им работы, он возьмет акварели прямо сегодня, а потом, скоро, отвезет в Миссулу. Он жалел, совсем чуть-чуть, что не забрал их сразу, никому ничего не говоря.

– Отличная работа, – повторил ему мистер Фэи раз пять. – Я сразу что-то такое в тебе разглядел.

Даже несмотря на открытые окна, в столовой стояла умопомрачительная духота. У женщин на висках выступил пот. Мистер Фэи постоянно протирал лоб салфеткой. Вторая сестра Фэи, Нора, изучающая историю искусств, недавно вернулась из Европы. Пришла также Пенелопа с мужем, ребенком и няней. Зашел разговор о том, что после ужина Джейми должен нарисовать Нору, пополнив пантеон в гостиной миссис Фэи.

– И папу не забудьте! – воскликнула Элис.

– Я и не думал после парада красоток навешивать на Джейми свою морду, – отшутился мистер Фэи.

Он был в хорошем настроении, еще порозовел и лоснился больше обычного.

Первыми подали устрицы, затем холодный консоме, потом тушеный лосось.

Нору переполняли европейские впечатления:

– На перекрестках там всегда ветрено. Привыкаешь к такому охлаждающему эффекту.

– Правда? – с царственной интонацией спросила Элис, глядя себе на нос.

Несмотря на дурные предчувствия, Джейми съел устриц, лосося, однако напрасно надеялся, что на столе каким-то чудом не окажется говядины. Когда перед ним поставили неизбежный стейк в мелкой лужице алой жидкости, он украдкой стал искать Джаспера, но того, вероятно, где-то заперли.

– Меня интересуют планы молодого человека на будущее, – сказал, обращаясь к нему, искусствовед.

Все посмотрели на Джейми.

– Мне остался еще год в средней школе, – ответил тот. – А затем, вероятно, я поступлю в университет Монтаны.