— Это — завещание, Пегги, — сказала Серафина. Пегги пересекла порог. Ее лицо горело от усталости и напряженной работы:

— Завещание?

— Старое завещание, — тихо поправила Темпл. — От шестидесятых.

Она передала его Пегги. Та взяла и, под тусклым светом единственной лампы на потолке, начала читать. Темпл и сестра Серафина подождали ее, полагая, что не имеют права произносить ни слова до тех пор, пока Пегги узнавала то, что они уже знали.

— Но… согласно этому, я — единственная наследница. Всего. Я не понимаю. Мне тогда… было двадцать с чем-то.

Темпл встала, чтобы подойти к ней, а сестра Серафина оставалась неподвижной. Пегги покачала головой, а потом присела на край кровати, что стояла совсем рядом: сестра Серафина показала ей рукой.

— Мои родители умерли, — начала Пегги с прорезавшейся проницательностью, — и тогда я была совсем одна. Я… я даже и не знала, что тетя Бландина так заботилась…

— Заботилась! — заверила ее сестра Серафина. — А вот и доказательство.

— Тогда у нее не было кошек… — медленно сказала Пегги.

— Она была много моложе, — напомнила ей Серафина. — Возможно, была более чуткой и чувствительной. С возрастом мы становимся… единоличниками. Это правда. Моя дорогая, Пилар приготовила нам обед. Дай мне добежать до соседней двери, и я возьму его. А ты еще раз прочитай. Это — подарок, Пегги. Подарок из прошлого. Прими его и отпусти.

Сестра Серафина удалилась. Она явно верила в чудодейственную силу еды, когда ты находишься в шоковом состоянии. А Пегги Вильгельм была в шоке, и Темпл видела это; и видя это, очень хотела бы, чтобы завещание было датировано 1994 годом. Несомненно, Пегги никогда не приняла бы решение своей тети выкинуть ее из завещания так философично, как она об этом рассказывает.

И вот, Темпл осталась одна с потрясенной женщиной, что, конечно, не было самой комфортной в мире ситуацией, особенно для специалиста по связям с общественностью, который всегда старается делать хорошую мину при плохой игре.

— Сестра права, — нашлась она, что сказать. — Это доказывает, что ваша тетя не обошла свою единственную живую родственницу. Она просто втянулась в эту операцию по спасению ничейных кошек и стала немного одержимой.

Пегги снова и снова просматривала завещание. Вдруг лицо ее сморщилось хуже старого поддерживающего чулка:

— Ох, Темпл, ты не понимаешь, ты не можешь понять, что это для меня значит.

— Я понимаю: теперь вы знаете, что не всегда находились за бортом.

— Нет! — Пегги сжала руку Темпл и потянула, присесть рядом с ней. — Я не могу рассказать сестре Серафине, но… — свободной рукой она ударила себя по лбу, как будто пыталась встряхнуть мысли, чтобы те пришли в порядок. — Темпл!.. Ох, это поразительно. Ты не знаешь, а сестра Серафина не может знать, ведь ее не было тогда рядом в монастыре. Я жила с тетей Бландиной в 1969, почти год. Здесь, в этом доме, еще до… кошек.

— Вы приехали сюда и жили с ней? Пегги кивнула.

— И вы ходили в церковь Девы Марии Гваделупской?

— Да, какое-то время.

— Какое?

— До того, как случился скандал, — горько ответила Пегги. Ее измученные глаза смотрели прямо на Темпл. А потом эта пятидесятилетняя женщина с седыми кудрявыми волосами сказала: — Я забеременела. Мне было пятнадцать, и я забеременела. К тете Бландине меня отправили родители, чтобы дома никто больше не узнал. Отослали подальше, в другой город… меня и моего ребенка.

— О, Пегги, мне так жаль!

— Ты представления не имеешь, какие были тогда времена. Все молчком. Такой стыд, — Пегги поджала губы, свернув обратно завещание. — Такое грязное дело. Тайные роды. Мне с ребенком приходилось все время оставаться здесь, чтобы никто ни о чем не подозревал. У меня даже была повивальная бабка — мексиканка, — она слабо улыбнулась Темпл, которая в эту минуту пребывала в серьезном шоке. — Роды прошли легко. Мне было всего пятнадцать. И с ребенком все было в порядке: его отдали кому-то на усыновление. Обещали ему хороший дом и верующую семью. Бесплодная пара, которая очень хотела детей, взяла его… Моего ребенка.

— Пегги…

— По-другому быть не могло. Все были так разочарованы мной. Я была такой хорошей девочкой, с хорошими оценками. Они не хотели знать, кто, почему. Я была такой хорошей девочкой.

— Вы и есть! — не думая, ответила Темпл. Она хотела только одного: чтобы поскорее вернулась сестра Серафина, чтобы пришел Мэтт, или кто-нибудь, кто знает, как нужно разговаривать с тем, у кого разбито сердце, хотя и понимала, что это откровение стало возможным благодаря разнице в возрасте и бреши в религиозных устоях.

— Сегодня люди более реалистично смотрят на такие вещи, — продолжала Пегги. — Тогда было просто мрачное средневековье. Все скрывалось, во что бы то ни стало. Я должна была забыть обо всем… о своем ребенке.

Никогда еще Темпл не чувствовала себя такой неполноценной. У нее никогда не было детей. Никогда не было религии. Она говорила с Пегги, как неопытный житель обратной стороны Луны. Единственную потерю, которую ей пришлось испытать, это исчезновение Макса.

— Вы когда-нибудь… пытались найти его? — прошептала Темпл.

Пегги покачала головой:

— Я пыталась забыть, как мне было сказано. Я думала, они ненавидят меня. Думала, никогда меня не простят. Я даже потом ужасно злилась на тетю Бландину, которая меня укрывала, и на ее кошек тоже. Она не могла оставить моего ребенка, зато могла снова и снова, годами открывать двери, чтобы взять еще больше кошек. Мы никогда об этом не говорили, а мои родители умерли так скоро после этого события, всего через семь лет. После своей смерти они все оставили ей, тете Бландине. Я думала, что это было… мое наказание. И я не хотела даже поднимать эту тему, не хотела говорить об этом, думать, искать кого-то! Кроме… котов. Но в итоге, я начала их разводить. Не знаю, почему.

— Может быть, кошки стали выходом для вашей тети — способом забыть о ребенке, — сказала Темпл. — А для вас они заменили того, кто бы зависел от вас, — может, для самой Темпл Черныш Луи стал заменой Максу? — Она заботилась о вас, переживала, даже после того, как все закончилось. Ведь это завещание датировано более поздней датой, чем ваша история. Вы были ее единственной наследницей. Она думала о вас. И только потом, как сказала сестра Серафина, она постарела и… немного свихнулась, если можно так сказать.

Пегги прижала завещание к своей груди, точно ребенка:

— Можно я… сохраню его?

— Конечно, только дайте мне сначала сделать копию. Мне кажется, нам нужно вести запись. Я его вам верну.

Встревоженное лицо Пегги выразило открытое несогласие, которое тут же утихло, когда Темпл аккуратно вытащила сложенные листы из ее цепких рук.

— Не рассказывай сестре Серафине, — взмолилась Пегги. — Не рассказывай.

— Нет, конечно, — пообещала Темпл. — Не расскажу. Сама Темпл была не менее встревожена, чем Пегги.

Почему-то она была уверена, что обнаружение этого старого, забытого завещания в корни изменит всякое предположение, которое кто-либо сделал, относительно смерти Бландины Тайлер, включая догадки лейтенанта Молины.

Глава 31 Любопытные признания



Когда Темпл вернулась домой, Луи все еще не было. Зато была Икра. Она развалилась на диване и выглядела очень довольной сама собой.

Темпл развязала шнурки и скинула свои кроссовки, потом села рядом с кошкой и стала поглаживать ее шелковистую голову. Шерсть у Икры была длинная, волоски — тоньше, чем у Луи. Молчаливый образ делал из нее компаньонку для размышлений ничуть не хуже, этого здорового кота.

— Луи ведь не устроил нам бойкот, правда? — громко размышляла Темпл. — Надеюсь, я не слишком выбила его из колеи, принеся тебя сюда.

Икра заурчала, мягко и ровно, совсем не как Луи: порой он был слишком шумным и порывистым. Для беспокойно копошащихся мыслей Темпл это было самое отличное сопровождение.

Какое затруднительное положение! Должна ли она рассказать о находке лейтенанту Молине? Ведь завещание было слишком старым, чтобы как-то повлиять на новое, хотя и могло поставить Пегги под подозрения. Но как бы там ни было, это доказывает, что Пегги была главной наследницей. Несмотря на радостное и даже где-то трогательное удивление Пегги, Темпл не могла перестать думать, что она разыграла свою реакцию, ведь она могла быть в курсе того, что является наследницей еще много лет назад. А это могло бы означать, что она не приняла новое решение своей тети отдать все кошкам, по крайней мере не с тем хладнокровием, которое она пыталась на себя напустить.

Потом была еще причина из давно забытого прошлого Пегги. Темпл запустила палец поглубже в шерсть Икры и нахмурилась. Беременность вне брака все еще не была новостью, о которой можно спокойно кричать на каждом углу, но у забеременевших молодых девушек в наши дни появилось больше вариантов: они могут сохранить ребенка и закончить школу. Они могут сделать аборт, в зависимости от того, где они живут, и если требуется родительское согласие, они его получают. Они могут выносить ребенка и отдать его на усыновление.

Во времена Пегги Вильгельм — в конце пятидесятых — внебрачная беременность была таким ужасным скандалом, особенно в религиозных семьях, что у нее был только один выход: родить ребенка в стыде, позоре и в жесточайшем секрете, а потом отдать его и забыть как можно скорее.

Темпл пнула ногой диван, чем напугала полусонную Икру. Кошка навострила уши и отодвинулась от нее чуть дальше.

Отрицать нельзя, подумала Темпл. Пегги Вильгельм могла больше тридцати лет таить злость на тетку, которая помогла ее родителям «исправить» ситуацию. Скорее всего, Пегги была крайне недовольна тем, что ее заставили отдать ребенка, бросить его. А еще и тетя, которая перестала чувствовать всякую ответственность перед кем бы то ни было, кроме своих кошек. Могла ли Пегги испытывать такой гнев на нее и ее котов, чтобы остричь свою собственную бирманскую кошку, с целью отвести подозрения, а потом стать непосредственной причиной «случайной» смерти своей тети? В ту ночь она была в доме. Воспользоваться возможностью, как говорят по телевизору.

Темпл вздохнула, Икра отодвинулась еще на несколько сантиметров.

Она обещала Пегги не говорить сестре Серафине. Но не лейтенанту Молине. Хотя подозрения довольно надуманны, и смерть Бландины Тайлер могла быть просто несчастным случаем. Пожилые люди часто слабы, они падают и на ровном месте, а падения эти могут быть смертельными.

Звонки мисс Тайлер и сестре Марии-Монике, конечно, являются результатом чьего-то ослабленного разума, но не похоже, чтобы аноним просто звонил, чтобы поделиться своими фантазиями, какими бы больными они ни были.

Или Пегги Вильгельм медленно год за годом сходила с ума? Винила ли она церковь и тетю в своем позоре и потере самоуважения, тем более теперь, когда отношение общества к ее ситуации стало не таким строгим и бескомпромиссным?

Последний вопрос, которым задавалась Темпл, был самым трудным. Ведь ей доверились. В каком-то смысле даже открылись и исповедались. Но она пообещала не рассказывать ничего только одному конкретному человеку, означало ли это, что ей нельзя говорить вообще никому?

Темпл решила остановиться на этом, пока рассуждения не привели ее к очевидности факта, что рассказывать нельзя никому.

Было ясно только одно: намерения Бландины Тайлер не были такими прозрачными, как все полагают. В сознании Темпл врезалась еще одна мысль, которую невозможно было отрицать после дня, проведенного в доме Тайлер: Бландина коллекционировала не только котов, но еще и марки, тесьму, чулки и, может быть, даже… завещания.

В четыре дня пополудни Темпл в очередной раз пробежалась по квартире, с целью найти Луи. Но безрезультатно. Надев свои сияющие кроссовки, она решила, что раз уж она сунула свой нос в дом мертвой старушки, то может вполне усугубить свой грех, сунув нос в жилище живого молодого мужчины.

Тайком, в полной тишине (спасибо резиновой подошве) поднялась по ступеньками на один этаж вверх, а потом осторожно прошла по извилистому темному коридору, пока не дошла до маленького холла, ведущего к двери Мэтта.

Она никогда не бывала здесь, ведь ее никогда не приглашали, но по номеру на его квартире (одиннадцать) она знала, где он живет. Прямо над ее квартирой. Настенные лампы у двери горели круглосуточно, и не только чтобы создать ощущение уюта, а потому что дневной свет в этот, во всех отношениях, тупик не попадал.

Впервые Темпл вдруг подумала, что затейливый «Серкл-ритц» спроектировали и построили сорок лет назад, в надежде, что придут более спокойные времена, когда преступности не будет. Эти изолированные маленькие холлы перед дверьми должны были нести дополнительную защиту, хотя на самом деле могли оказаться ловушкой.

Возле звонка Темпл заметила бежевую карточку в медной рамке. Это была перевернутая визитка «Контакт», на которой шариковой ручкой было написано: «Мэтт Девайн». Четко отмеренные печатные буквы, явно написанные кем-то кого учили быть разборчивым и читабельным во всякой документации.

Она позвонила в звонок и удивилась, услышав доносящийся из глубины квартиры звучный «дин-дон». Во всех квартирах звонок был один и то же, за исключением пент-хауса Электры. Выглянул Мэтт, взъерошенный, в бежевой футболке, «бермудах» и с босыми ногами.

— Ты спал? — виновато спросила Темпл.

— Нет, но я… ммм не ложился до семи утра, — он посмотрел на свои часы. — Мы договаривались позаниматься? Не сомневаюсь, что я забыл…

— Нет, нет. Я сегодня все равно не готова строить из себя ниндзя. Мне просто стало любопытно…

Он сделал пару шагов назад, открывая дверь шире, казалось, что неохотно:

— Заходи. У меня тут нет ничего особенного, точнее даже, я не сделал ничего особенного с этой квартирой.

Темпл переступила порог, ощущая всю важность момента. Жилище человека может многое рассказать о его хозяине.

Она огляделась вокруг, стараясь не показывать виду, что осматривается. Простота убранства, вернее — отсутствие такового, окатило ее, словно горячей волной: голые деревянные полы, голые французские двери и окна, старый диван без подушек. Неумело прикрученные к стене небольшие книжные полки, в основном без книг. Ящики, служащие столом и просто составленные вместе тут и там.

— Я не привык сам декорировать помещения, — уныло пожал плечами Мэтт, оглядывая свой дом, который больше напоминал пустой склад. — И к тому же, я не знаю, сколько еще пробуду в Вегасе.

Темпл старалась не выглядеть пораженной. Конечно, Мэтт останется! Она слишком интересовалась им, чтобы он мог вот так просто бросить ее и съехать. И разумеется, ее чувства и желания не зависели от того, что он хочет или собирается сделать.

Когда она зашла в комнату, точь-в-точь как ее собственная, только более пустую, ее неожиданное разочарование не было связано с неустроенностью интерьера, а скорее с тем, что он не отражал в себе его хозяина и был Табула Раса, отбрасывающей Темпл обратно к ребусу и великой непредсказуемости столь интересного ей предмета.

— Располагайся, — указал Мэтт на диван, благоразумно обитый материалом в черно-бежевую клетку, чтобы скрывать пыль, грязь и поношенность. Потом поправил себя: — То есть, садись.

Сам он присел на пару составленных вместе деревянных ящиков.

— Мне так неудобно, что я беспокою тебя, но меня кое-что ужасно тревожит, и я не вижу выхода.

— Что? — спросил он, тотчас же заинтересовавшись. Проблемы его не пугали, они даже наоборот служили ему спасительным укрытием, и Темпл понимала это. Пока он был способен концентрироваться на ком-то другом, ему можно было не думать о самом себе.

— Я знаю кое-что об одном человеке, что никто больше не знает, — ответила она, понимая, что говорит ужасно по-детски.

— И ты пытаешься решить, затеять ли шантаж или нет? У нее не было настроения шутить.

— Я пытаюсь понять, должна ли я оставить этот секрет только для себя или нет.

— А почему твое знание так обременительно?

— Потому что оно касается кое-кого из окружения Бландины Тайлер.

На лице Мэтта теперь бушевали догадки: оно волновалось, словно вода под действием ветра.

— Обычно ты обличаешь что-то, а не скрываешь. К чему вдруг такая перемена?

— Это… очень личное. Человек просто поделился со мной, потому что я случайно оказалась рядом в критический момент.

— И это дало трещину в твоей любви к раскрытию преступлений?

— Я не профессионал, Мэтт. Я даже не отчаянный любитель. Я ничего не могу поделать, раз я продолжаю… находить улики и узнавать что-то о людях. Но это все так мало и неправдоподобно.

— Ничего, что связано с возможным убийством, не может быть неправдоподобным.

— Я знаю. Вот почему влипнув во что-то, можно оказаться в такой большой беде. А этому человеку столько бед учинили.

Его карие глаза вдруг стали настолько холодными, насколько это было возможно при их теплом сиянии.

— Нам всем причиняли боль, — пробормотал он, словно думая о ком-то другом, а потом печально добавил: — Начиная лет с трех, — его взгляд скользнул обратно к Темпл и был напряженным и полным решимости. — Слушай, я в такой же ситуации, что и ты. Только мое молчание касается профессиональной стороны. И мне все еще очень нелегко из-за этого.

— Тебя кто-нибудь исповедовал?

— Ну, в манере разговоров. Это неофициально, но с этической точки зрения мои руки связаны. Я думаю, что так и буду сидеть, сложа их.

Темпл почувствовала, что глаза ее округлились, а голос стал тише:

— Мэтт, ты думаешь, мы говорим об одном и том же человеке?

— Сомневаюсь, — сухо ответил он. — Но ты пробудила во мне ужасное любопытство. Кто же, интересно, тебе доверился? Это не была исповедь, Темпл. У тебя есть свобода совести и гражданский долг, или инстинкты…

— Или любопытство, — закончила она нервно. — Зачем люди рассказывают мне секреты?

Он рассмеялся на ее недовольство:

— Потому что не похоже, что ты можешь им навредить.

— Но это может сделать меня самым опасным для них человеком.

Мэтт кивнул:

— Давай надеяться, что никто из исповедовавшихся тебе не узнает об этом, особенно, если твои подозрения не беспочвенны.

— Ох, я не знаю. Похоже, что последнее время я многое делаю неправильно.

— Почему ты так говоришь?

Темпл приподняла руку, а потом уронила ее на диванную подушку, на которой сидела:

— Черныш Луи ушел куда-то слишком надолго. И я боюсь, это из-за кошки, которую я принесла домой с выставки.

— Ты не удивлена этому? — спросил Мэтт, который сам был сильно удивлен. — Нет, Луи никогда бы так не поступил. Коты всегда защищают свою территорию.

— Но она такая душечка и тоже вся черная.

— Цветовое сочетание не может успокоить разгневанного зверя, когда дело касается его территории. Ее стерилизовали?

— Пока нет.

— Тогда Луи может к ней и присмотреться, и тогда ты окажешься с кучей котят на руках.

— Вот это уж точно мне ни к чему. Бедная Икра! Не знаю, что и делать. Может, я смогу подыскать ей другой дом. И тогда Луи вернется?

Голос Темпл вдруг зазвучал сипло: она подумала, что выгнала Луи, принеся домой соперницу, хоть и из блага.

Мэтт долго смотрел на нее, однако сам выглядел довольно шокированным. Потом Темпл поняла, что ее страхи по поводу дезертирства Луи отражали более раннее дезертирство другого ее сожителя большего размера — Макса Кинселлы. Только в этот раз она сама спровоцировала побег.

— Я унесу кошку как только смогу, — поклялась она, совсем позабыв о своей моральной дилемме.

Как отличный, проницательный духовный наставник Мэтт воздержался от ответа, что, возможно, было уже слишком поздно.



Глава 32 Перекрестный экзамен не для кошек



Я долго бродил, вспоминая об ошибках молодости. Но даже самой долгой прогулки было бы недостаточно, чтобы перечислить их все. И вот мысли мои привели меня к событиям сегодняшнего дня, а дорога, случайно, — к моему водопою, отелю «Кристал феникс» и казино.

Хотя день был жаркий — скажем, 43 градуса в тени — меня колотило от холода. Когда не по годам мудрая Икра, известная также под кличкой Полуночница Луиза, спросила меня куда я ухожу, я сказал, что это касается религии. Видимо, она сомневалась, так что я сказал, что занят важным делом, от которого зависят жизни многих котов, и что мне некогда сидеть тут и трепаться с новоприбывшей мелюзгой.

Возможно, я был груб с девчонкой, но мне нужно было поскорее свалить оттуда и хорошенько подумать. Никогда не думал, что грехи прошлого настигнут меня так внезапно. Если честно, я даже не считал свое прошлое грешным, пока воочию не увидел, к чему привели мои безрассудные поступки: к сломанной судьбе кошечки. Очевидно, эта потерянная малышка крайне нуждается в мужской защите. В прошлом я тоже искал мужской защиты (своей собственной), правда в совершенно другом свете. А теперь на меня неожиданно свалился груз ответственности… родительской ответственности.

Несомненно, по городу туда-сюда стайками бегали тайные плоды моей молодости, о которых я даже не подозревал. Как бы там ни было, я до этого момента не сталкивался ни с одним из них во плоти и в мехе. Это вновь обретенная, выношенная ответственность сильно меня напугала. Это как, если бы я повстречал свое собственное приведение.

Я неслышно огибаю «Кристал феникс», и погружаюсь в яркое, сочное пространство между двумя белыми крыльями, обнимающими главное здание отеля с той стороны.

Туристы, поджаривающиеся на раскаленном солнце вокруг бассейна, точно французские тосты. Но я игнорирую крики толпы и запах поджарки — какао-масло, которым они себя обмазывают.

Потом я тихонько ползу под высокими цветами, пока наконец не достигаю своего заветного и заповедного пруда, таинственного центра моего спокойствия, моего места для размышлений, приюта и убежища.

Карпы скользят прямо на сверкающей поверхности воды, в золотом хранилище сияющих чешуек и нежной плоти под ними. Оранжевые, черные, бело-голубые и так далее, и так далее. Эти карпы — создания довольно выпендрежные, особенно когда их зовут золотыми рыбками.

И все же, даже их мерцающие плавники не смогли отвлечь меня от мрачного настроения. Я раздумываю над вариантами и решаю, что единственный благородный выход — это отправиться на место преступления и постараться еще вдвое больше, чтобы спасти осиротевших котов. Когда парень расстроен из-за каких-то домашних неурядиц, нет ничего лучше тяжелой работы для прочистки мозгов и сознания. Ну, это, конечно, не работа.

Кто знает? Судя по последним событиям, кто-нибудь из этих брошенных котов может оказаться моим отпрыском. И вообще, если отойти от математический точности и обратиться к странностям продолжительной активности моей репродуктивной функции, большинство из них могут оказаться друг другу седьмой водой на киселе, а такому любителю рыбы, как мне, слишком близкими родственниками.

Когда я, все еще задумчивый, вернулся домой, день уже накрыла вечерняя мгла. Отсутствие света подходило не только моему унылому настроению, но и моему пытливому опыту, который, как мне кажется, связан каким-то образом с компьютерными коммуникациями и совершающими их крутыми операторами, типа меня).

Я абсолютно уверен, что на этот раз эти домоседы не ускользнут от моего жесткого допроса, даже если придется прибегнуть к зубам, которые я порой называю клыками, хотя это паршивое слово всецело относится к другим существам, не кошкам.

Такили иначе, ямногое услышал об этом случае. Вдобавок я — единственный обладатель полного набора необъяснимой каши из подсказок таинственной Кармы. Большинство из них способны скорее подпортить печень, чем навести на нужный след. Хотя одна необъяснимая вещь заставила меня задуматься. Это нелегко, особенно когда ты под давлением такого личностного плана. У меня даже не было шанса пренебречь в последние двадцать четыре часа.

Если мое предположение верно, то я на скользком пути к сложному заговору, состоящему из мести и воровства, которое было подстроено абсолютно жалким, скользким и сложным существом. Если мое предположение неверно, я хотя бы перекушу немного во время своего расследования.

Ползу по-пластунски по песку между резиденцией Тайлер и соседним благочестивым во всех отношениях домом, как учат в морской пехоте США. Я ползу тише, чем все, кто привык ползать пузом (и всем, что к нему прилагается) по раскаленным углям. Затем я проскальзываю через секретный вход и начинаю путь к самому сердцу дома.

На своем пути я встречаю множество точек для отдыха, непременно со шведским столом — прямо как на Улице Луженных Кастрюль. Поужинав, я пускаюсь на разведку. Я был очень рад обнаружить, что местные жители все время на ногах. Неустанные, вечно беспокойные свидетели — всегда очень общительны. Они хоть и не пренебрегли моим интересом к происходящему, но сами предпочли оставить это дело «властям». Тем не менее, они начали зудеть мне в уши обрывки полуночных историй. И столько их закружилось вокруг меня, каждый норовил добить меня своим рассказом — и хвостом, причем прямо по харе — так что я даже не знал с чего начать.

Ироническое название Двадцать восьмой улицы в Нью-Йорке, которая была сосредоточением музыкальных фирм, а также рекламных и торговых агентств. Журналист Монро Розенфельт дал ей это название из-за грохота и шума, всегда стоявшего там.

Я сказал им, что пора уже сесть спокойно, что никакого блокнота у меня с собой нет. И после обещания, что их показания предназначаются только для моих ушей, начались более-менее связные кошачьи за.

— Ох, — заныл рыжий в полоску и с белой грудкой, — мы и глаз не сомкнули, со всеми их приходами и уходами, день и ночь.

— Этого следовало ожидать в доме, где имела место насильственная смерть, — отвечаю я.

— Но, — мурлычет русская голубая, очень привлекательная, но, к сожалению, уже лишенная половых признаков, — нас неоднократно посещал кто-то, кто явно замышляет недоброе.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я.

Но она не знала. Говорит, только «подозревала».

У меня теперь тоже появилось подозрение, что иждивенцы мисс Тайлер хотят просто поболтать, но вряд ли хоть малая часть этих разговоров окажется мне полезной.

— Кто приходил в дом с момента моего последнего визита? — спрашиваю я.

— Милая пожилая женщина, что живет по соседству, — вызвался ответить маленький тигровый котик.

Я попросил описать ее: синяя одежда, седые волосы и странное полупрозрачное устройство на Переносице.

Очевидно, эти отсталые котодураки не осведомлены, что живут щека к щеке, то есть к рясе (может, лучше сказать — ряха к рясе) с женским монастырем. Это описание могло подойти к любой из старушек из монастыря, но никто из них не числится в моем списке подозреваемых. Сутана и сатана, конечно, слова очень похожие, но все, кто знаком с хитросплетениями моего первого дела и крахом недо-редактора, в курсе какой эффект могут иметь слова близкие по звучанию. Так что игре слов в нашей работе места нет.

Вокруг меня все время крутился здоровяк — весь белый, сплошные мускулы и, к счастью, кастрированный. Он сообщил, что «осторожные каблучки» тоже возвращалась сюда. Это меня не удивило, хотя с вопиющим свинством, которым мисс Темпл Барр страдает последнее время, мириться все труднее и труднее. Во-первых, посреди моего Временноого пристанища появляется банши (Персонаж, который, согласно поверьям ирландского фольклора, является возле дома умирающего и своими стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок), которая бессознательно притязает на родственные связи с вашим покорным слугой. Во-вторых, мисс Темпл Барр постоянно отсутствует, развлекаясь у бассейна, или где бы там ни было, с мистером Девайном. Я вовсе не против прогулок, что так полезны для здоровья, и физических упражнений, но только когда они не сопряжены с пренебрежением семьей и друзьями. Кроме этого, моя куколка преспокойно сбегает на тусовку, где собираются десятки четвероногих моего вида (это я про кошачье шоу). И последнее, не по значению, посещает этот полный никому не нужных котов дом с целью обеспечить им трехразовое питание.

Так что пардон, если я не в восторге от похвал в ее сторону, потому как они льются из нескольких дюжин умасленных ртов, что уже приметили себе новый гостеприимный дом. Мой дом. Я чуть не заржал, когда представил, что будет, если они столкнутся с новой обитательницей последнего. Дай им возможность поупражняться в остроумии с твердой, как панцирь улитки, Икрой, и тогда посмотрим, как они запоют.

Еще я услышал, что тут побывали и другие существа. Не вся шайка отметила «бирманское дыхание», потому что большинство из них не породистые, и потому относятся к таким избалованным созданиям с великим пренебрежением. Описание: кудрявая большая женщина, часто в леопардовом или тигровом окрасе — заставило меня вспомнить о бесполезном знакомстве мисс Темпл Барр с той женщиной на выставке, чью призовую киску безжалостно обкромсали.

Я встрепенулся: не знал, что эта кошка с новой банковской стрижкой была бирманской. Я представил Карму, с чисто выбритой пятисантиметровой полосой от бровей до хвоста и еще одной вокруг талии. Картина забавная и обескураживающая.

Описание самого загадочного визитера доказывало его провокационные намерения. Детали от свидетеля к свидетелю менялись. Возможно, из их желания приукрасить, выделить свой рассказ на фоне остальных, но я полагаю, что, в конце концов, я оказался на верном пути и напал на след злодея, который так жестоко обошелся с монастырским котом Петром.

По словам местных, эта персона — настоящий монстр: одеяния цвета, как у меня, с ног до головы и даже до пальцев рук, включая обувь на мягкой подошве, которая не пахнет никаким натуральным материалом, типа кожи. Безликий, безволосый, голова загорелая. Пол неопределим.

Я склоняюсь к мужскому полу, и судя по цвету одежды, это грабитель или… священник.

Этот человек неоднократно и исподтишка подходил к дому, с тех пор как скончалась мисс Тайлер. Так поведала застенчивая престарелая кошка молочного окраса.

— С тех пор, как ее не стало, — угрюмо вставил белый здоровяк (этот некогда мужик явно у них за главного), — этот человек стал очень навязчивым. Похоже, он что-то ищет.

— Что-то оставшееся после ночи ее смерти? — спросил я. Тут мнения разошлись. Большинство свидетелей тогда спали. Ведь они стали нервными и не спят днями и ночами только теперь, когда нет их хозяйки, оттого и замечают больше. Раньше же вокруг дома, в основном, крутились только работники-строители и иже с ними.

Тихая старенькая кошка уверяет, что видела ноги назойливого человека, когда он бежал по лестнице после падения мисс Тайлер.

Я спросил, почему эти новости не довели до моего сведения, когда я приходил в первый раз. После неловкого молчания тихоня призналась, что они «не знали, доверять чужаку или нет».

— Именно такое отношение, — напомнил им я довольно раздраженно, — привело к крупным неудачам всех самых великих сыщиков в истории, от Шерлока Холмса до моего любимого Сеймура Катца, частного детектива из Пеории, штат Иллинойс, про которого я неоднократно читал в журнале «Тайный агент», еще в пору моей бурной кошачьей молодости.

— И куда же конкретно вторгался этот надоедливый персонаж, — задаю я следующий вопрос.

Из котофонии неразборчивых ответов я выуживаю суть: верхний этаж, нижний и даже между ними. Я решил проделать то же путешествия, и поэтому сначала помчался наверх. Естественно, место преступления в ужасном беспорядке. Его уже порядком подпортила команда лейтенанта Молины, они оставили следы химического вещества чуть ли не повсеместно. Потом тут побывала целая толпа проворных помощников, среди которых я распознал запах моей маленькой куколки, что для моего носа просто блаженная музыка, несмотря на то, что она тоже, как и все, поучаствовала в уничтожении улик.

Я потрусил к смертельной лестнице, стараясь быть как можно более внимательным даже к самым незначительным мелочам. Но не нахожу ничего, кроме, разумеется, кошачьей шерсти, скатавшейся вместе с пылью в клубки.

Наконец, уже снова на первом этаже, меня сбивает с лап фраза одного из очевидцев.

— Внизу, — повторяю я монотонно и задумчиво. — Я уже внизу, или есть еще более низкий низ?

Белый здоровяк находит ответ на мой вопрос слишком очевидным, чтобы произносить его. Но тут вперед выходит недоразвитый черно-белый с веснушкой на розовом носу и говорит про «еще несколько ступенек» и кивает головой в сторону кухни.

Туда я и направляюсь, к выкрашенной деревянной двери. Она была приоткрыта.

— Нам туда ходить не разрешают, — предупреждает дрожащим голосом старенькая кошка.

А белый здоровяк усмехается и говорит, что это, конечно, не значит, что никто из них там не бывал.

Я не очень люблю подвалы. Они темные, сырые, все в паутине и напичканы старым, забытым барахлом и обычно без второго выхода. К счастью, подвалов в Лас-Вегасе мало, за исключением старых домов. А этот как раз такой.

Разумеется, мне приходит в голову, что многие побывали в этом подвале. Если люди исследуют пространство целиком, мне следует поступить также. Я громко велю всем оставаться на своих местах, что бы ни случилось, и спускаюсь вниз по темной лестнице.

Уф. На выкрашенных деревянных ступеньках лежали противные черные резиновые подстилки, которые прилипали к моим лапам. Ничего не скажешь: грязный, промозглый, возможно даже заколдованный подвал, а для меня еще и опасный спуск в бездну.

Постепенно мои глаза освоились в полной темноте. Как я уже говорил, вопреки легенде наши глаза не так уж зорки в темноте. Уши и супернюх приносят мне куда больше пользы. Я слышу щелчок, что-то скребется в дальнем темном углу.

Я крадусь туда, ожидая, когда уже активизируется в темноте моя баснословная зоркость и даст мне возможность хоть чуть-чуть отличать тень от тьмы. Очевидно моя баснословная зоркость, в свою очередь, ждет прихода другой легенды — Роберта Эдварда Ли.

Еще не успев добраться до угла, я услышал один-единственный резкий шажок.

В мои зрачки бьет яркий луч света, и они мгновенно сужаются до размеров игольного ушка, делая мои глаза невосприимчивыми. Если б сейчас передо мной выпрыгнул верблюд или какой-нибудь богатей, типа Аристотеля Онассиса, я бы его даже не заметил. Слегка попривыкнув к ослепляющему сиянию, я различил пару темных бесформенных человеческих рук, протянутых ко мне. Они держали что-то белое, скомканное, с узором, явно влажное.

— Черный кот! Идеально подходит для церковной двери в пятницу, — протянул незнакомец голосом еще более далеким, чем тот, что объявляет важную информацию на автовокзале. Больше я не вижу ничего, кроме приближающегося рокового облака чего-то белого и влажного.

В мою морду суют отвратительный кусок ткани. Сначала мне показалось, что это «памперсы», но запах был сильнее. Я пытался бороться, но лапы только рассекали воздух. Я зацепил что-то — материю, и уже через мгновение оказался запеленатым, точно ребенок, в грубую ткань, которая плотно сжала мои барахтающиеся конечности. Шанса высвободиться не было.

Когда я невольно начал проваливается в волшебный мир сновидений, я распознал средство, которым меня взяли в плен: легендарная тряпка, пропитанная хлороформом, с которой неоднократно имел дело частный детектив Сеймур Катц. Неужели Луи предстоит полуночное путешествие?

 Глава 33 Такой переполох, что аж пух летит!



Темпл все еще была унылой и, ко всему, чувствовала себя ужасно виноватой. Она безрадостно вошла в свою прихожую, которой всегда так гордилась: сегодня она не приносила ей никакого удовлетворения.

Хуже того, с тех пор, как Темпл вернулась от Мэтта, Икра вела себя возбужденно, как будто кошка знала, что ее судьба — не говоря о судьбе ее репродуктивной функции — уже предрешена.

Когда Темпл заглянула в гостиную, кошка бесцельно ходила туда-сюда, а позже, когда Темпл пыталась поднять ее и успокоить, ужасно рассердилась, хотя до этого всегда вела себя очень хорошо. Она орала, глядя на Темпл огромными совиными глазами, такими же золотыми и проколотыми по центру.

Темпл просто отчаялась отвезти ее к ветеринару, но сделать это было необходимо на случай, если Луи вернется. Вытащив из шкафа переноску Луи, она долго пыталась запихнуть в нее Икру, чувствуя при этом, что поступает по-зверски. В процессе этой битвы Икра жалобно визжала своим тоненьким сопрано, а когда, наконец, оказалась заблокированной в переноске, заорала громче прежнего.

Темпл осыпала ее увещеваниями, успокаивала, как могла, а потом оставила переноску на кухне. Ей казалось, что она прощается с ней, как с Сидни Картоном на пути в гильотине.

Темпл нахмурилась. Резкое изменение поведения кошки казалось ей крайне странным, как будто она была… расстроена чем-то. Неужели Луи приходил домой?

Вся в пене вины и срочности Темпл принялась искать беглеца. Может быть, теперь, когда Икра была обезврежена, Черныш Луи снизойдет до того, чтобы, наконец, показаться. Она посмотрела под кроватью, в темных уголках шкафа в спальне, заглянула в ванную, пошарила на книжных шкафах, под столом, за растениями в горшках, посмотрела на сиденьях стульев в углу гостиной. Луи нигде не было.

В итоге она вернулась на кухню и открыла каждый из шкафов. Единственный кошачий след, который ей удалось обнаружить, это опрокинутая коробка «Сахарных плавничков». Тем временем вой Икры достиг оперных высот. Печальная Темпл взяла переноску и понесла ее обратно в комнату.

По пути ее взгляд упал на кошачьи миски: она поставила две для обеих кошек. «Кошачье счастье» в миске Икры был практически съеден, даже дно было видно. А миска Луи была… а где тут миска Луи? В поле зрения Темпл как обычно нетронутого корма не было. Вторая миска была накрыта газетой.

Она схватилась за нее жестом первоклассного мага, который вот-вот должен представить публике, что корм… исчез, что доказывало бы, что Луи все-таки был здесь и даже, вопреки своим правилам, ел «Кошачье счастье». Тогда она знала бы: он простил ее! А теперь просто прячется…

Но газета обнажила обычную порцию невкусного корма. И все же, подумала Темпл, это не доказывает, что Луи не было. Если только газета…

Она взглянула на открытую страницу и впервые увидела мелкий шрифт в разделе рекламы. Может быть, это безмолвное послание от Луи? Например, если бы газета была открыта на «питомцах», это означало бы, что он ушел искать новый дом?

Нет, верхние страницы были разделом рекламы. И все, что на них было, это странные группы взаимопомощи и предложения сомнительных услуг, которые звучали незаконно, например, пирсинг интимных зон, и, конечно же, некрологи.

Конечно. Она пропустила первые два, не желая читать про тридцатишестилетнего мужчину, которого хватил сердечный приступ, и про двадцатидевятилетнюю женщину, которая умерла от необъяснимой болезни. Хорошо, что ей не приходилось просматривать это ежедневно, потому как некрологи вовсе не так безобидны, как многие предполают.

Такс. Бландина Тайлер. Было вступление, фотография и краткая информация с именем, адресом, местом и датой рождения, профессией — медсестра, датой и местом похорон: 10:00, пятница, церковь Девы Марии Гваделупской.

О чем говорил этот некролог, если он был оставлен в качестве сообщения, что, разумеется, само по себе было полнейшим бредом, потому что Луи не умеет читать, неважно, насколько он умен. И все же Икра была так взволнована… А теперь вдруг странно затихла. Темпл взглянула на переноску, из которой, замерев, следила за каждым ее движением напряженная Икра. Тут на ум ей пришли слова из ниоткуда, словно их посадили туда каким-то сверхъестественным способом, а теперь они расцвели невероятной яркостью во всей своей красе: Бландина Тайлер. Похороны. Завтра. В церкви, что так близко расположена к дому Бландины. Адрес.

Темпл сложила газету. Это было глупо. У нее просто было предчувствие, и оно совершенно не было связано с обнаружением «Кошачьего счастья» под газетой, открытой на некрологах. Как будто кот, уходя, имел в виду, что эта дрянь, которой его пичкали, должна быть похоронена. Но Луи все-таки не умел читать и не мог учинить макабрические шуточки. Но так ловко уронить газету прямо на миску мог только он. Икра? Темпл снова взглянула на притихшую переноску. Было жутковато. Глупости, она тоже не умела читать.

Темпл все равно решила проверить кошек Тайлер. Пегги ведь дала ей ключ. А какой прок в ключах, если их не использовать по назначению?

Прежде всего, Темпл проверила свою сумку на ремне, на месте ли были ключи от дома Тайлер. Схватив связку своих собственных ключей, она прошла к французским дверям удостовериться, что они плотно закрыты, а потом в гостевую ванную, проверить, открыт ли тайный ход Луи, если — вдруг — он вернется.

Удовлетворенная мыслью, что квартира была недоступна для случайных двуногих гостей и абсолютно доступна для четвероногих, Темпл направилась к входной двери, а выйдя, заперла ее за собой.

Если кто-нибудь увидит ее в доме Тайлер и поинтересуется о намерении ее визита, она скажет, что волновалась за кошек, во множественном числе, хотя, на самом деле, она переживала за кота, в единственном числе. Очень единственном.

Темпл и представить себе не могла, как жутко будет выглядеть дом, в котором кто-то умер, ночью, да еще в таком сомнительном районе.

Она стояла возле припаркованного «шевроле». Его обычно жизнерадостная расцветка в свете высокого бледно-розового фонаря казалась черновато-серой.

Темпл знала, что в темном пустом доме нет никого, кроме кошек, и все же шла туда неохотно. Прямоугольные решетчатые окна соседнего монастыря не горели. Его окна сбоку и с другой стороны здания были загорожены высокими кустами олеандра, все, кроме наблюдательного поста сестры Марии-Моники на втором этаже, а та, должно быть, легла в девять.

Темпл звякнула увесистой связкой своих ключей, чтобы подбодрить себя, но тут же пожалела, что обозначила свое присутствие. Хотя она всегда могла сказать, что заехала проверить кошек, ей самой было трудно объяснить рациональность своего приезда.

Шанс на то, что Луи может находиться внутри, неважно как далеко он порой забирается, был равен нулю. А этот дом был мишенью мародера с его страшными телефонными звонками. Как бы ни приукрашивало происходящее воображение пожилой и одинокой старушки Тайлер, за всеми этими событиями, что привели Темпл Барр и Мэтта Девайна в церковь Девы Марии Гваделупской, скрывался кто-то с нереально злым умыслом.

Мэтт посчитал бы ее невменяемой, если б узнал, что она стоит тут и планирует зайти в опустелый дом, только из-за валявшейся на полу газеты и ее собственных предчувствий. Темпл натянула на плечо ремень сумки, выпрямила спину и пошла к двери. Что ей было терять? И все же она шла на цыпочках, чтобы ее своенравные красные туфли на каблуках не колошматили асфальт и случайно не разбудили кого-нибудь, кто поставит ее право на пребывание здесь под сомнение, или того хуже — не разбудили кого-нибудь, у кого тоже нет права находиться здесь.

Из ниоткуда ее вдруг накрыло разрушительной волной ощущение, что она в опасности. Страх сжал ее сердце, ей даже пришлось остановиться, чтобы унять бешеное сердцебиение. От прохладного ночного воздуха по ее вспотевшему телу побежали мурашки. Она была одна в темноте, перед домом где кто-то умер, возможно, насильственной смертью, которая была спланирована заранее. Неожиданно пустынная улица и высокие фонари напомнили о случившемся с ней на парковке.

Она с ужасом представила, что будет возвращаться к обочине, чтобы проверить, стоит ли еще там ее машина, что она снова будет совершенно одна на очередной опасной парковке, что двое мужчин будут стоять у нее за спиной, чтобы внезапно напасть и избить…

Но и дом, что был теперь перед ней, не сулил безопасность. Только молчание и темноту. Ближний к дому фонарь давным-давно был разбит, а потому не горел. Она заставила себя подойти к двери, демонстративно громко отчеканивая каждый шаг. Она решила, что раз ее нервная тряска все равно не даст ей превратиться в незаметную мышку, тогда к чему эти уловки? В течение нескольких секунд она со скрежетом пыталась вставить в дверной замок ключ, полагая, что этот звук, как минимум, может привлечь свору доберманов. С другой стороны, если б на нее напала собака, все было бы куда проще.

Вокруг ничто не дрогнуло, только теплый дразнящий ветерок прошелестел в кустах. Пот щекотал ей лоб, а сердце все еще бешено колотилось.

Затем замок щелкнул, и дверь отворилась.

Она скользнула внутрь и резко закрыла за собой дверь, чтобы поскорее замести следы своего присутствия. Теперь перед ней распласталась еще более жуткая темнота. Так она и стояла, вслушиваясь в тишину и равномерные удары своего сердца, потом представила, каким она запомнила дом при дневном свете и потянулась к выключателю возле двери.

Очевидно, Пегги или сестра Серафина убавили кондиционер, когда в доме остались только кошки. Воздух был теплым и душным, с примесью запахов шерсти, рыбного корма и кошачьих лотков.

В глубине дома Темпл услышала глухой звук: возможно, какой-нибудь беспокойный кот отреагировал на ее приход.

Она неуклюже шарила по неровной стене, пока, наконец, не нашла пластиковый гладкий выключатель.

Щелчок. И ничего.

Кажется, такое уже где-то было недавно. Где? А! В прихожей Электры.

Может, тут тоже перегорел свет, как и на улице?

Темпл не стала убирать ладонь со стены и пошла, опираясь, вдоль нее крошечными шажками. Она опасалась половиков, готовых свалить любого, даже при дневном свете. Ее нога наткнулась на что-то мягкое. Оно тут же пустилось наутек. Это явно был не половик, а спящий кот.

— Прости, котик, — прошептала Темпл.

Моментально ее буйное воображение нарисовало картину комнаты, наполненной смертельно ранеными кошками, которые ждут в темноте момента, чтобы подобраться к ней, когда она, наконец, споткнется и упадет среди них. Потом они будут кишеть вокруг нее, лизать своими колючими языками, готовясь впиться в ее тело сотнями одичавших пира-ньих зубов.

В темноте даже присутствие кисок казалось зловещим, особенно если их не было видно.

С улицы в дом все же проникал кое-какой свет (ее глаза уже привыкли), но мрак и плохо распознаваемые очертания, которые она видела вокруг себя, только сильнее ее озадачивали. Это край холодильника выглядывает из арки, ведущей в столовую? Или это сама арка?

Темпл поковыляла в столовую, пересекая запретную зону. Она снова наткнулась на что-то ногой: что-то тяжелое и безжизненное, что оставалось лежать неподвижно и не бросилось прочь, даже когда она осторожно ткнула ногой. Мертвая кошка?

Словно слепая, Темпл наклонилась, чтобы ощупать комок у своих ног, не зная, что она там найдет, что будет трогать.

Это всего лишь смялся половик. Она вздохнула и оттолкнула его ногой, тут же испугавшись пронзительного звенящего звука: это была пустая алюминиевая форма для запекания, которую сдвинул ее половик.

Может, кошкам была нужна еда? Может, это необъяснимый инстинкт привел ее сюда: беззвучный хор просящих «мням-ням-нямки».

Она уткнулась во что-то, что, как она надеялась, было очередным котом, размахивая впереди себя руками, хотя на самом деле, в неминуемой опасности все время находились только ее ноги в высоких туфлях, потому что постоянно норовили споткнуться о новое препятствие.

Кошки, должно быть, ускользнули от нее в этой переполненной пушистыми существами темноте, потому что на своем пути она больше не встретилась ни с чем живым или неживым. Когда каблуки ее ступили на кафельный пол кухни, ей стало легче: здесь свет точно будет работать. Это ведь центральный пункт питания. Когда Пегги придет на вечернее кормление, то тотчас же обнаружит перегоревшую лампу у входа. Итак, где тут был выключатель?

Темпл исследовала периметр кухни, мягко перемещаясь по полу. Ее шаги перемежались с позвякиванием случайно задетых пустых формочек: шаг, шаг, шаг, «дзынь».

Первый круг она прошла, ощупывая стену на высоте чуть ниже колена, но на ожидаемом уровне выключателя не обнаружила. Может, центральный свет на потолке надо было включить, потянув за веревочку? Такого Темпл не помнила. Удивительно, на что, оказывается, мы не обращаем внимания в незнакомых домах. Тогда она вышла туда, где предполагала, что был центр кухни, и принялась размахивать правой рукой у себя над головой, в поиске висящей веревочки. Разумеется, она была слишком низкой, чтобы дотянуться до нее, даже если она там и была. Ее рука находилась бы как минимум сантиметрах в десяти от желаемой цели.

Потерянная, она снова пошла вокруг кухни, проверяя под дверцами шкафов, за столешницей, где стояла микро-волновка и хлебница, от которых ужасно воняло тунцом.

Воодушевившись, Темпл вцепилась в холодильник, и решила пошарить позади него на стене, которую хорошо помнила. Но она не успела добраться до нее, так как на полпути ее остановила ужасная мысль, от которой у нее заледенела кровь: неважно, отыщет она выключатель или нет. Потому что холодильник не вибрировал и не жужжал приглушенно, как обычно (хотя, конечно, он просто мог быть в цикле временной отключки). И все же, от всех холодильников, которые она знала, веяло прохладой. А этот был теплым, как остывшая из-под посуды вода. Ее любопытная рука нащупала ручку, слегка липкую и пахнущую — она понюхала — испорченным палтусом. Она рванула дверцу, инстинктивно прищурив глаза, потому что ожидала увидеть свет.

Ничего. Дотянувшись, наконец, до спасительной стены позади холодильника, и похлопав по ней руками в полной темноте, она даже не испытала абсолютно никакой радости, когда коснулась пальцами долгожданного выключателя. Он стоял на «включить», а света не было. Выражаясь языком электриков, дом был мертвым.

Темпл стиснула свою сумку в поиске защиты (она была довольно тяжелой), а потом задумалась. Энергетическая компания поспешила отключить дом от электричества? Счета после смерти мисс Тайлер были просрочены, и поэтому дом отрубили? А как же кошки? Когда это случилось? После последнего визита Пегги? Но Темпл точно не знала, во сколько Пегги приходила вечерами, чтобы кормить кошек. Видимо, до такой кромешной темноты, как сейчас. Пегги не захотела бы застрять в пустом доме в такой поздний час. Умная женщина.

Что ж, Темлп оставалось только также на ощупь пробраться обратно к входной двери и посоветоваться с сестрой Серафиной, что теперь делать, раз электричество не работает. Сестра ведь живет тут рядом.

Или она могла продолжать путь дальше, в глубь дома, откуда теперь слышались шорохи, которые вовсе не были похожи на котов. Звуки были похожи на шаги, отдаленные.

Да, конечно.

Бландина Тайлер переживала за своих кошек и вернулась с того света, чтобы позаботиться о них.

Да, конечно.

Темпл пыталась игнорировать тревогу, из-за которой у нее покалывало руки. Цепенящий ужас и отрицание происходящего норовили парализовать ее мозг.

Она была одна в чьем-то заброшенном доме. Чьем-то, кто был уже мертв. И все же, она могла найти полдюжины совершенно обычных объяснений, почему кто-то еще — озабоченное частное лицо, как она сама, сосед, какой-нибудь присматривающий за домом, любитель кошек, идиот с врожденным чувством любопытства и суицидальной жилкой — мог оказаться здесь.

Возможно, сестра Серафина заметила отсутствие электричества и зашла проверить.

Эти теории показались еще более правдоподобными, когда Темпл поняла, что звук шел откуда-то снизу. Разумеется, старый добрый подвал! В таких домах они обычно бывают. И кто-то, наверное, просто спустился вниз, проверить щиток.

Было бы немного стыдно объясняться, зачем она здесь, но не невозможно. Темпл довольно бойко вела себя в неловких ситуациях, ну, в большинстве из них. Она от всего могла отговориться. Что еще делать пиар-менеджеру, если не убеждать?

Но Темпл сейчас даже саму себя убедить не могла.

Она тихо пошла на звук, к узкому коридорчику, который, как она помнила, был забит мешками с газетами. И чулками.

Не было ли там еще одной двери, задней? Или двери, ведущей в подвал?

Теперь она слышала еще и голос.

Поющий.

Хорошо. Может, это электрик. Кто бы еще стал петь в подвале в такой темноте?

— Дья-вол всесиль-ный, — расслышала она первую строчку.

Он что, поет что-то из тяжелого металла?

— Вверх и вверх мы идем, где остановимся, никто не знает, толь-ко Христос.

Темпл выставила вперед голову, чтобы прислушаться к импровизированной песне и странному тексту. Христос? Наверное, это монахиня зашла на проверку. Но что это за песня или псалом? «Никто не знает, только Христос…» Знакомо. «Никто не знает, каких бед я повидал!» Странный выбор репертуара для монахини-католички.

Потом она сменила песню и теперь пела что-то еще более странное для монахини-католички… Только если она сама, конечно, не была чрезвычайно странной монахиней-католичкой.

— Этот старый черный дьявол околдовал меня, этот старый черный дьявол, которого я так хорошо знаю.

Голос зазвучал ближе. Но это не помогло Темпл различить пол или возраст человека. Последние слова и мелодия были тоже очень знакомыми, но как будто с обратной стороны компакт-диска, по сравнению с тем, что она слышала вначале. Это же «Старая черная магия»!

Но тут вдруг белая магия неожиданно очертила дверь тонкой полоской света.

Темпл попятилась обратно к холодильнику, а потом зашла за него, ища укрытия, и как раз вовремя. Дверь в подвал открылась, да так широко, что ударилась о мешки. Появился яркий свет, он нервно дрожал — фонарик. В доме без электричества электрику обязательно понадобился бы фонарик, говорила себе Темпл. И грабителю тоже, ответила она сама себе. Или убийце.

— Ты скажи, барашек наш, сколько шерсти ты нам дашь? Не стриги меня пока. Дам я шерсти три мешка.

Голос был совсем близко. Между строк старой детской песенки слышалось пыхтение или даже одышка. Что-то похлопывало ему по спине. Мешок?

Темпл выглянула из-за угла холодильника.

Рассеянный свет от фонарика озарил кладовую-коридорчик. Сгорбленная фигура скрючилась перед теперь уже закрытой дверью подвала. Большой мешок остался лежать на полу. Несомненно, в нем что-то было.

Недостающую информацию моментально предоставило разгоряченное, взращенное на ужастиках воображение: могильная земля, чей-то хладный труп, тело «чужого», оставленное инопланетными тварями, с целью последующего вторжения?

Нет, живые коты! Мешок двинулся, но получеловеческий силуэт отвернулся и перестал быть виден.

— Дья-вол тяже-лый, — послышался опять голос, когда фигура развернулась поднять свою ношу. — За это ты повиснешь на двери церкви.