* * *

Утром вошла служанка, предварительно постучав в дверь. Сначала я смутился своей наготы, но затем понял, что в этом не было нужды, поскольку здесь было нормальным не носить много одежды, которая служила исключительно украшением.

Однако я опять смутился, теперь уже благодаря открыто восхищенному взгляду, брошенному ею на меня, когда она вручала мне поднос с завтраком из фруктов и басу.

Эймару, Жильберу и Мерси-Дьё также досталось от холода и снега, парализовавших Западную Европу. Они, сопровождаемые Драго де Чанадой, ехали в деревню Дженнанно, находившуюся возле горы Мон-Ра в землях Сполет. С собой они везли большой набитый золотом сундук (ему предстояло стать «даром Девы Марии»), всяческие приспособления и средства, необходимые для организации впечатляющей мистификации, и юную комедиантку по имени Мо, нанятую Профутурусом на роль Девы Марии.

Когда они наконец подъехали к Дженнанно, снег валил вовсю, делая невозможными какие-либо приготовления. Поэтому им пришлось на время укрыться в пещере в горах и ждать более благоприятной погоды.

* * *

В епархии Драгуан, в доме каноников, монахи Мео и Абель решили временно не совершать даже те немногие церковные церемонии, которые им позволено было проводить ввиду смерти епископа и отъезда викария. Крыши некоторых домов в городе просели под тяжестью толстого слоя снега.

Жена ризничего Премьерфе пребывала в трауре. Она потеряла всякую надежду снова увидеть мужа.

Мео и Абель после долгих раздумий распечатали секретное послание, написанное ими на следующий день после отъезда Энно Ги и уничтожения ими архивов Акена, и сделали в нем приписку: они высказали предположение, что этот безрассудный священник, отправившийся в проклятую деревню, если и не был убит ее дикими жителями, то наверняка погиб от стужи.



Эти двое монахов, так же как и все остальное население Драгуана, с нетерпением ждали прихода весны, чтобы вновь приступить к своим повседневным делам…

28

Далеко-далеко от Драгуана, в Италии, в местечке Вальперса, десять лучников из гарнизона Фальвелля были расставлены на большом расстоянии друг от друга на холме, возвышавшемся недалеко от Рима. Сменяя друг друга, лучники несли дежурство с утра до вечера.

Несмотря на холод и снег, они не отрываясь смотрели на небо, покрытое тучами. Один из них находился возле небольшой рощицы. Это был четвертый день наблюдения. Длинная стрела с оперением была прижата его пальцами к тугой тетиве. Дальность стрельбы из его лука была необычайной. Солдат не шевелился. Он ждал, как хищный зверь, нападающий из засады.

Вдруг он молниеносным движением натянул свой лук. Все произошло в считанные секунды. Стрела взвилась на головокружительную высоту и с силой ударила в маленькую серую точку, еле заметную в небе из-за густого снегопада. Пораженная цель упала более чем в двухстах метрах от стрелка.

Солдат бросился бежать по заснеженному полю. Сбитая им птица упала с другой стороны рощицы, и ему потребовалось несколько минут, чтобы ее найти.

Стрела пронзила птицу насквозь. Но лучника это не волновало. Он снял с левой лапы птицы железное колечко. К нему был прикреплен мешочек из водонепроницаемой кожи, в котором лежало письмо. Солдат быстро просмотрел письмо, и его застывшее от мороза лицо расплылось в улыбке.

Он выполнил возложенную на него задачу. Эта птица вылетела из посольства Франции в Риме, а конечной целью ее полета была большая голубятня архиепископства в Париже. Письмо, которое она несла, было написано рукой отца Мерля и предназначалось архивариусу Корентену То. В нем шла речь о подозрениях, которые возникли относительно тайной деятельности канцелярии дворца Латран, и о загадочном Роме де Акене, епископе Драгуана, бывшем участнике таинственного сообщества «Мегиддо»…

Часть третья

1

К середине марта Энгерран дю Гран-Селье активно занимался приобретением французских земель по заданию Рима. Вернувшись из Италии, он провел в своем замке в Морвилье лишь несколько дней. Имея на руках письменные указания канцелярии дворца Латран и будучи обеспеченным буквально неиссякаемым запасом золота, он переезжал из одной области королевства в другую, приобретая на свое имя земли, выбранные его новыми повелителями. Эта его активность воспринималась по-разному. Ему попадались влезшие в долги феодалы, оказавшиеся из-за военных расходов и алчных ростовщиков на грани разорения. Они радовались, что нашелся покупатель для их заложенных-перезаложенных земель, причем этот покупатель был знатным рыцарем и давал хорошую цену. А еще попадались феодалы, право которых на землю было по разным причинам ограничено. Земли многих знатных семей имели всевозрастающее количество совладельцев. Феодальная система, в течение шести веков строившаяся на основе захвата земель в ходе междоусобных войн и на браках, заключавшихся с целью объединения владений, теперь отмирала. Войны между феодалами были запрещены королем, а браки и получение наследства зачастую приводили не к объединению, а, наоборот, к дроблению некогда больших владений. Земли делились, а уплачиваемые с них налоги росли. Чтобы купить землевладения семьи Граммонвар, Энгеррану пришлось получить согласие чуть ли не тридцати кузенов, племянников и зятьев, являвшихся совладельцами. Они все срочно нуждались в деньгах, но никак не могли договориться между собой. Только золоту Энгеррана удалось наконец распутать этот клубок семейных распрей. Когда дю Гран-Селье спрашивали, с чего это он вдруг стал покупать землю, он неизменно отвечал, что решил сделать долговременные финансовые вложения. Еще он говорил, что земля кажется ему надежнее денег, так как он не сомневается, что королевство когда-нибудь преодолеет трудности и тогда его наследники будут благодарны ему за то, что он вложил деньги в землю. После такого ответа ему больше вопросов не задавали, а быстро оформляли продажу земли.

Шевалье Азур был знаменитым героем и зажиточным человеком. Его семья пользовалась неизменным уважением у представителей французской знати. Вскоре после поездки Энгеррана в Рим и его встречи с Артемидором по указанию из дворца Латран по всей Франции были разосланы курьеры с письмами, в которых опровергались негативные слухи относительно Эймара дю Гран-Селье и его братства Порога. В этих письмах критика ордена Порога объявлялась кощунством. Впрочем, такая позиция Рима никого не возмутила. Единственное, что вызвало недовольство, — так это неожиданное и быстрое поглощение учрежденного Эймаром братства орденом доминиканцев, произошедшее по распоряжению Папы Римского. Многие феодалы, доверившие свои фамильные часовни братьям Порога, настороженно отнеслись к внезапному проникновению инквизиции в самое сердце их земель, и некоторые из них отказали в аккредитации направленным к ним священникам. Наблюдая подобные инциденты, происходившие в различных местах Франции, Энгерран убедился в том, что французская знать враждебно относится к институту священников. Младшие дети в семьях феодалов уже не направлялись на обучение ни в семинарии, ни в монастыри. Росла неприязнь к церковным иерархам и вообще к священникам: негодование вызывали их нравы, проводимая ими политика, их козни и интриги. Энгеррану не раз довелось слышать возмущенные заявления: Рим — это уже не Церковь, а дворец Латран! Церковь — это уже не Христос, а Папа Римский!

Теперь Энгерран лучше понимал, почему Артемидор прибег к закулисным махинациям и почему он жаловался на сопротивление со стороны французских феодалов, особенно в таком щепетильном вопросе, как приобретение земельных владений.

Энгерран приехал в крепость Бель-Фёй, где проводил зиму Арман де Болье. Де Болье был так же, как и Энгерран, знатным рыцарем, воспитанным в духе святого Бернара, то есть человеком, готовым с оружием в руках, не щадя своей жизни, бороться за веру Христову.

Римская канцелярия в своих секретных инструкциях дала Энгеррану указание приобрести земли де Болье в Арьеже. Дю Гран-Селье и сейчас рассчитывал, что его репутация и предоставленное в его распоряжение золото помогут провернуть это дело.

— Я получил письмо с твоим предложением, — сказал де Болье Энгеррану.

Они сидели вдвоем в большом каменном зале, обогреваемом горевшими в очаге поленьями. Де Болье был немного моложе, чем дю Гран-Селье. На нем было одеяние гранатового цвета, украшенное вышивкой, и шляпа из расшитой золотом материи. Своим внешним видом этот человек явно отличался от тех стесненных в деньгах землевладельцев, с которыми прежде сталкивался Энгерран.

— Я весьма польщен тем, что ты интересуешься моими скромными владениями, расположенными на юге королевства, — сказал де Болье. — Польщен и удивлен.

Энгерран начал, как обычно, рассказывать о своих финансовых планах и стремлении расширить земельные владения своей семьи. Его репутация не позволяла никому хотя бы на миг усомниться в искренности его намерений.

— Цена, которую ты мне предлагаешь, явно превышает то, на что я мог бы рассчитывать, — де Болье явно решил говорить откровенно. — У меня нет необходимости срочно продавать эти земли, но я никогда не уклоняюсь от сделки, если она выгодна.

Энгерран подумал, что его усилия и здесь увенчались успехом.

— Однако, — продолжал де Болье, — ты не можешь не знать, что мое имение в силу родственных связей должно рано или поздно перейти к моей старшей дочери Маноне де Болье, которая недавно была обещана в жены одному из племянников короля.

Дю Гран-Селье не знал об этом.

— Мои владения, которым в силу вышесказанного надлежит стать собственностью французской короны, в настоящее время инспектируются как приданое, предназначенное для отпрыска королевской семьи.

В полученных Энгерраном письменных инструкциях папской канцелярии ничего не говорилось об этом намечающемся союзе.

— Я сообщил о твоем предложении сенешалю,[60] — продолжал де Болье. — Ты ведь понимаешь, что я не мог дать тебе ответ, не поставив в известность своего будущего зятя…

Старому воину вдруг стало не по себе. Он почувствовал, что дело принимает очень опасный оборот.

— …Затем я узнал, что за последние несколько недель ты сделал уже множество подобных приобретений. Твои дела меня не касаются, но они заинтересовали кое-кого из влиятельных людей в Лувре. Эти придворные слухи ничего не значат для таких людей, как мы с тобой. Однако тобой заинтересовались и королевские чиновники, занимающиеся сбором налогов. Ты же знаешь, как остро воспринимает наш король информацию о проблемах со сбором податей и пополнением его казны. То золото, которое ты, по слухам, щедро расходовал этой зимой, прошло, по-видимому, мимо рук короля. Поэтому завтра в Бель-Фёй прибывает сенешаль Ремон де Монтаг. Он просит тебя дождаться его приезда, чтобы он мог задать тебе кое-какие вопросы.

Это был сильный удар. Встреча с представителем короля не предвещала ничего хорошего: придется давать объяснения, изворачиваться, придумывать уклончивые ответы на вопросы этого де Монтага, сочинять, откуда взялись такие большие деньги… Являясь рыцарем, Энгерран был душою и телом предан французской короне, однако его вера и личные обязательства заставляли его также быть душою и телом преданным и соратникам Папы Римского… Такие противоречащие одна другой клятвы для знатного человека вполне могли закончиться полным бесчестием.

— Ты доставишь мне удовольствие, проведя сегодняшний вечер в моем замке? — спросил де Болье.

Энгерран кивнул.

— Не беспокойся, — продолжал он, — после твоего разговора с сенешалем я без каких-либо проволочек заключу с тобой сделку по продаже тех скромных земельных владений, которые тебя интересуют…

Затем де Болье отвел взгляд и добавил:

— Конечно, если король будет не против…

2

Тепло постепенно возвращалось в город Труа и его окрестности. Зима сдавала свои позиции. На влажной земле повсюду виднелись лужи, а запахи, издаваемые просыпающимися деревьями, свидетельствовали о приближении весны.

Человек, приехавший в этот город в разгар зимы, провел в нем всю зиму, объясняя это тем, что по заваленным снегом дорогам не пройти и не проехать. У него было достаточно времени, чтобы завести здесь кое-какие знакомства, необходимые для выполнения его секретной миссии. Этим человеком, всю зиму не покидавшим город Труа, был Дени Ланфан. Он вел тщательное наблюдение за монастырем, в котором находился Шюке. Дени, присланный сюда из Парижа, добросовестно выполнял данное ему поручение — именно этого и опасался викарий из Драгуана, обнаруживший, что за ним следят. Ланфан нанял несколько местных жителей для наблюдения за выходами из монастыря и за воротами города. Он внимательно присматривался ко всем, кто выходил за стены монастыря Сестер Марты, — это неизменно были небольшие группы монахинь, отправлявшихся на богомолье. Шюке не появлялся: он до сих пор находился в этой старинной крепости. Впрочем, Ланфан знал буквально о каждом его шаге. Мелани, жена церковного сторожа, работавшая прислугой в монастыре, не долго упиралась, когда Ланфан попытался ее подкупить. За несколько монет она согласилась регулярно сообщать Ланфану, чем занимается единственный мужчина, обосновавшийся в этом монастыре. Ланфан узнал, что викарий живет в отдаленной келье и абсолютно не общается с монахинями, кроме одной из наиболее суровых затворниц, с которой он довольно часто беседует. А еще Шюке много пишет. Мелани, убирая в маленькой келье викария, неоднократно видела длинные листы пергамента, исписанные рукой Шюке. Однако она не умела читать, а потому не могла ничего рассказать Ланфану о содержании этих записей. Впрочем, это не имело большого значения. Для Ланфана было важным лишь то, чтобы Шюке находился в пределах досягаемости. Когда закончились морозы, Ланфану удалось отправить несколько писем в архиепископство Парижа. Он понимал, что с приходом весны викарий попытается отсюда уехать, а потому нужно было действовать быстро. На одно из его писем пришел ответ, что скоро к нему приедет эмиссар из Парижа, обладающий правом беспрепятственного посещения монастыря. Он и займется Шюке.

Дени Ланфан продолжал терпеливо ждать, весьма довольный тем, что ему совершенно случайно подвернулось задание, за которое платили даже больше, чем обещали.

Мелани каждый день заканчивала свою работу в монастыре около полудня. По дороге домой она неизменно встречалась в условленном месте с Ланфаном, чтобы сообщить ему последние новости. Однако 16 марта она впервые не пришла на встречу.

Ланфан прождал ее несколько часов. Мелани так и не появилась. Тогда, раздосадованный и встревоженный, он вернулся на постоялый двор Бека.

Лишь с наступлением ночи в дверь Ланфана кто-то поскребся. Это была Мелани — с растрепанными волосами и раскрасневшимся лицом. Она тяжело дышала и выглядела необычайно перепуганной.

— Меня разоблачили, — пробормотала она. — Разоблачили… Они заметили, что я слежу за викарием… Затем меня допрашивала аббатиса… сама… весь день… весь день…

— А Шюке? Он знает об этом? Шюке все еще там?

— Нет. Как раз на этом я и попалась. Сегодня утром я обнаружила, что его келья пуста. Там не было ни белья, ни пергаментов. Я обежала весь монастырь, но викария нигде не было. От волнения я не заметила, что за мной наблюдают. Затем аббатиса набросилась на меня, словно фурия.

— Ну и что ты ей рассказала, дуреха?

Мелани еще больше покраснела и опустила голову.

— Все, — ответила она. — Мне пришлось во всем признаться. Она так на меня давила…

Ланфан с размаху стукнул кулаком по столу.

— Говори! Что ты ей рассказала?

— Я призналась, что некий человек из города заплатил мне за то, чтобы я рассказывала ему, чем занимается скрывающийся в монастыре викарий. Я не сообщила ей ваше имя, да я его и не знаю. Но я рассказала, где мы с вами встречались, как вы выглядите и что вы очень переживаете, как бы Шюке от вас не ускользнул.

— Вот ведь дура! И что потом?

— А потом аббатиса сказала, что я больше не работаю в монастыре, и, к моему удивлению, она поручила мне кое-что вам сообщить.

— Сообщить мне?

— Да, — ответила Мелани. — А еще она сказала, чтобы я после этого никогда с вами не встречалась, если хочу остаться живой и здоровой, и…

— Ладно, хватит, — перебил ее Ланфан. — Что ты должна мне сообщить?

— Она мне сказала… она мне велела передать вам от ее имени, что викарий Шюке тайно покинул монастырь прошлой ночью и что он сейчас направляется в одно секретное место… А еще она добавила, что вы, несомненно, попытаетесь его разыскать, но если вам это и удастся, то все равно будет уже слишком поздно.

— Слишком поздно? Почему слишком поздно?

— Этого она мне не сказала. Но она два раза повторила эту фразу: «Если вы и разыщете Шюке, все равно будет уже слишком поздно…»

Дени Ланфан впал в отчаяние. Окончательный расчет за его услуги мог и не состояться. Его подопечный ускользнул от него, и теперь не было оснований требовать деньги от своего парижского патрона.

Ланфан в тот же вечер покинул Труа и нашел себе пристанище в близлежащей деревне. Там он еще три дня ждал приезда эмиссара из Парижа. Перед этим Ланфан договорился со своими людьми в Труа, чтобы в случае приезда эмиссара его тайно свели с ним.

Когда эмиссар все-таки приехал, его внешний вид крайне удивил Ланфана, потому что он абсолютно не соответствовал представлениям Ланфана о людях, занимающихся такими делами. Перед ним стоял тщедушный, довольно пожилой человек, державший в руках сумку, набитую какими-то документами.

Этим человеком, приехавшим из Парижа в Труа, был не кто иной, как архивариус Корентен То.

Рассказ Дени Ланфана об исчезновении Шюке очень обеспокоил архивариуса.

— О Господи! — пробормотал он. — Где ж его теперь искать?

3

В епархии Драгуан с окончанием зимы прекратились и все те несчастья, которые преследовали местных жителей во время зимней стужи. Жизнь снова вошла в свою привычную колею. Убийство епископа перестало будоражить умы местных жителей, занятых весенними работами: подготовкой полей к пахоте, ремонтом поврежденных крыш, случками домашней скотины. Люди стали постепенно забывать и о загадочном приходском священнике Энно Ги, появившемся в городе на короткое время в начале января.

И только два человека хорошо помнили об этом странном человеке и его неожиданном появлении в Драгуане — это были монахи Мео и Абель. Как и другие жители городка, они расчистили снег вокруг своего дома и, отодрав прибитые на окна доски, проветривали помещения.

С началом таяния снега им, в отличие от остальных, казалось, что время течет все медленнее. Секретное послание, которое они намеревались отправить после отъезда Энно Ги, все еще находилось у них. Они уже больше не могли ждать возвращения викария Шюке, точнее, трех лошадей из конюшни епископства, которых он взял с собой.

И вдруг неожиданный приезд одного из жителей Драгуана, проведшего зиму где-то на севере страны, положил конец душевным мучениям монахов. Кобыла этого человека не успела отдохнуть и трети часа, как Мео уже снова оседлал ее и помчался во весь опор из города. Жители были поражены такой одержимостью монаха.

Мео направился в Пасье, где находилось управление архиепископства, к которому относилась и область Драгуан.

В Пасье проживало около восьмисот жителей. Жизнь города полностью контролировалась доминиканцами, а стало быть — инквизицией. Именно в этих древних крепостных стенах во времена борьбы с катарской ересью прошли самые громкие судебные процессы. Местные архивы были полны обвинительных приговоров, а центральная площадь города несколько десятилетий назад представляла собой почти непрерывно полыхавший костер, в который людей бросали чаще, чем дрова. Церковные власти Пасье зорко следили за тем, что происходило на подвластной им территории, простиравшейся от Альби до Тарба и от Мюре до Сагана. Они четко контролировали буквально все: каждый приход, каждый дом, каждого прихожанина — все, кроме жалкого клочка земли, называвшегося Драгуан. Никогда чиновники Пасье не интересовались епархией Акена. Им было безразлично и ее тяжелое экономическое положение, и странные события, произошедшие там более года назад. Доминиканцы не проявляли абсолютно никакого интереса к этой области, не сулившей им ни дохода, ни политических выгод. Любая жалоба или просьба, поступавшая из Драгуана, неизменно оставалась без ответа.

Однако имя человека, председательствовавшего во всех церковных трибуналах, было знакомо жителям Драгуана. Его звали Жорже Ажа. Тридцать пять лет назад он был епископом Драгуана, хотя и не долго — всего два года. В то время ему едва исполнилось двадцать лет. Он тогда неожиданно уехал из этой нищей епархии, оставив местную паству без епископа на целых три года — вплоть до приезда Роме де Акена.

Сейчас этому человеку было уже пятьдесят пять лет. Его больше боялись, чем уважали, и предпочитали слепо ему подчиняться, а не проявлять служебного рвения. Его черные глаза блестели, как у арабов, что пугало местных верующих. Ажа был скрытным и неприступным. Он создал вокруг себя ауру таинственности, вполне отвечавшую его стремлению запугивать окружающих.

Тем не менее, как только ему сообщили о приезде монаха Мео из Драгуана, он, бросив все дела, немедленно принял прибывшего.

— Зачем вы сюда приехали? — грубо спросил Ажа, когда они с Мео остались вдвоем. — Вы что, сошли с ума? Или вы забыли данные вам указания?

— Простите меня, господин. — Мео поклонился до самого пола. — Я не мог поступить иначе. Мы уже несколько недель намеревались поставить вас в известность о том, что случилось в Драгуане, однако этому помешала непогода.

— Говорите, только быстро!

Монах выпрямился. Затем он попытался коротко — буквально одним предложением — передать всю трагичность сложившейся в епархии Драгуан ситуации.

— Наш епископ вызвал в Драгуан молодого священника, чтобы он исполнял обязанности кюре в проклятой деревне.

При этих словах глаза Жорже Ажа вспыхнули, как угольки.

— Что ты мне тут рассказываешь?

— Правду. Пока мы думали, что все усилия епископа, направленные на это, полностью вами нейтрализованы, он тайно продолжал подыскивать нового кюре. По всей видимости, только викарий Шюке знал об этом. Мы были не в курсе.

— Где сейчас этот человек?

— В той деревне. Он покинул наш город еще десять недель назад. Он уехал в сопровождении ризничего — того самого, который в прошлом году разыскал этих людей-призраков.

— С момента отъезда священника о нем поступали какие-нибудь известия?

— Никаких. Возможно, он так и не прибыл к месту назначения. Сопровождавший его ризничий в город не вернулся.

— Как зовут этого священника?

— Энно Ги. Он приехал из Парижа. У меня с собой материалы, которые имеют отношение к этому священнику. Они хранились у епископа.

Жорже Ажа сидел за большим столом с витыми ножками. На полированной крышке стола лежало распечатанное письмо, полученное тремя днями раньше. Письмо пришло из канцелярии дворца Латран, от самого Артемидора. Канцлер выражал недовольство по поводу того, что известие о смерти епископа Драгуана дошло до Парижа и что ему, Артемидору, уже задавали вопросы о том, чем занимался Акен, находясь много лет назад в Риме.

Ажа почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Нужно было срочно что-то предпринять. Еще срочнее, чем планировалось.

— Ступайте, — сказал Ажа монаху. — Оставьте мне материалы об этом кюре и ждите моих указаний в прихожей.

Мео покорно положил на стол личное дело Энно Ги и вышел.

Ажа быстро просмотрел документы и затем нервно дернул за шнурок колокольчика. Появился молодой секретарь с письменными принадлежностями и шифровальной таблицей.

— Пишите, — приказал прелат.

Жорже Ажа долго диктовал два письма, одно из которых представляло своего рода отчет, а второе — подробную инструкцию. Тщательно подбирая слова, Ажа излагал план действий, выработанный им после получения письма от Артемидора.

Оба послания необходимо было доставить соответствующим адресатам срочнейшим образом.

Первое из них предназначалось для канцелярии дворца Латран.

Второе — для господина Энгеррана дю Гран-Селье. Это письмо следовало вручить ему в его замке Морвилье или же в том месте, где он сейчас находился.

Ажа поставил на обоих письмах печать своим епископским перстнем. На печати были изображены крест и маска. Не дожидаясь дополнительных указаний, секретарь вышел из комнаты, унося с собой надлежащим образом зашифрованные письма.

Затем Ажа снова позвал Мео.

— Вы должны немедленно вернуться в Драгуан.

Монах в знак покорности склонил голову.

— Но вы поедете не один.

Ажа сообщил монаху, что его будут сопровождать трое вооруженных солдат из его личной охраны.

— Они разместятся вместе с вами в помещении епископства. Я наделяю их всей полнотой власти. Понятно?

— Но…

— О возложенной на них задаче знаю только я. В ближайшее время я пришлю к вам еще солдат. Делайте, что я вам говорю, и получите достойное вознаграждение. А теперь ступайте.

Через некоторое время монах Мео был уже на пути домой. Рядом с ним ехали трое вооруженных до зубов верзил.

4

На рассвете 16 марта в городок Соселанж въехал верхом на лошади некий человек.

Этот городишко, находившийся в двадцати трех лье к югу от большого города Лион, отнюдь не был избалован приезжими. Таинственный человек, въехавший в него, имел странную внешность: он походил и на обедневшего рыцаря, и на обычного проходимца. У него была косматая борода, а у пояса висел длинный меч. Он ехал на вполне приличной лошади — высокорослой и нестарой.

Приезжий, не остановившись ни у местного постоялого двора, ни у дома священника, стремительно направился прямо к городскому кладбищу, расположенному возле маленькой церквушки. Там он спешился и принялся осматривать могилы — одну за другой. Не найдя того, что искал, он решительно зашел в церковь, не оставив, вопреки существующим правилам, свое оружие у входа.

Внутри церкви он принялся осматривать находившиеся там несколько захоронений. Это были могилы священников и выдающихся людей данной местности. Вошедший внимательно изучил каждую надпись. Его лицо оживилось, когда он увидел какое-то имя, выгравированное на одной из стен. Это был кенотаф — захоронение, в котором не было тела усопшего. Кенотафы заменяли могилы тем умершим людям, чьи трупы не были найдены, но которые имели заслуги перед Церковью, а потому об их душах надлежало проявлять особую заботу.

Незнакомец подошел поближе. Он еще раз прочел на белом камне стены: «Отец Косм».

— Я могу вам чем-нибудь помочь, сын мой?

Раздавшийся тихий голос отозвался эхом в помещении храма. Незнакомец обернулся и оказался лицом к лицу с низеньким кюре в белых одеяниях.

— Я — кюре Соселанжа, отец Франсуа, — сказал священник. — Вы здесь что-то ищете?

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Если вы хотите разговаривать именно здесь, сын мой, то сначала нужно оставить за пределами храма это оружие.

Кюре указал пальцем на меч, прикрепленный к поясу незнакомца. Даже знатным господам весьма редко разрешали входить в храм с оружием.

Незнакомец некоторое время колебался, а затем ответил:

— Хорошо, давайте поговорим снаружи.

Он произнес это очень твердо. Затем он первым вышел из церкви.

— Я вас слушаю, сын мой, — сказал кюре, когда они оказались на паперти.

— Мне нужна информация об отце Косме. Я знаю, что он родом из этого прихода.

— Косм? Да, действительно… Я не был с ним знаком, потому что он умер задолго до моего приезда сюда, однако я знаю о его судьбе. Вы его родственник?

— Нет.

— Вас прислали его наследники?

— Нет.

— Тогда вас просто заинтересовали связанные с ним слухи?

— Может, и так. Расскажите мне об этих слухах.

— Дело в том, что я, собственно, знаю лишь его официальную биографию. Так что никаких сенсационных сведений от меня не ждите. Косм был весьма уважаемым сельским кюре в одной из епархий, расположенной к югу от нас. Я не знаю ее названия. Говорят, он очень хорошо заботился о своей пастве. К сожалению, этот славный человек, как и многие другие, заразился во время эпидемии в двадцатые годы. Болезнь буквально иссушила его, однако ему каким-то чудесным образом удалось выжить. Он направился в свой приход и находился там до тех пор, пока через несколько лет снова не началась эпидемия и он снова не заболел. Тогда он вернулся в Соселанж, чтобы умереть у себя на родине, однако ему опять каким-то чудом удалось выжить.

При этих словах лицо незнакомца вытянулось от удивления.

— Вы в этом уверены?

— Самое интересное в его судьбе начинается именно с этого момента, — невозмутимо продолжал кюре. — Косм отнесся к своему первому выздоровлению как к милости Господней. Однако свое второе выздоровление он воспринял совсем по-другому.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что мировоззрение кюре в результате болезни коренным образом изменилось. Он вдруг стал рассматривать свои выздоровления как знамения свыше, указывавшие на то, что ему предначертано выполнить необычайно важную миссию… Он стал считать себя человеком, избранным самим Господом, — своего рода святым или же пророком. В результате с ним произошла разительная перемена. Буквально за несколько дней он стал уже мало похож на того тихого и скромного кюре, каким он был раньше. Поняв, что подобную трансформацию отнюдь не одобряют его родственники, он покинул Соселанж и вернулся к своей пастве, будучи уверенным, что именно в том приходе ему и надлежит выполнить свою предполагаемую миссию. После его отъезда в нашем городишке снова началась эпидемия…

— Вы уверены, что он вернулся в свою епархию после того, как выздоровел во второй раз?

— Так говорят, сын мой.

Затем кюре продолжил:

— Больше он сюда уже не возвращался. Некоторое время спустя в память о его преданности Церкви и о его, безусловно, чудесном двукратном выздоровлении мой предшественник посчитал необходимым изготовить данный кенотаф и тем самым передать душу Косма на милость Господа нашего. Та надпись, которую вы только что прочли в церкви, — это своего рода воплощенное в камне благословение ему от нашего городка во имя спасения его души.

Незнакомец слегка наклонил голову в знак того, что узнал уже достаточно много. Он сунул руку в складки своего одеяния и, достав оттуда три новенькие медные монеты, протянул их священнику.

— За ваши труды, отец Франсуа.

Больше ничего не сказав, незнакомец развернулся и направился к своей лошади.

— На это пожертвование мне, наверное, следует провести богослужение за упокой души несчастного отца Косма? — спросил кюре, взвешивая на руке монеты.

Незнакомец, не замедляя шага, лишь пожал плечами и пробормотал:

— Возможно… Возможно… Кто знает?

Кюре Соселанжа посмотрел незнакомцу вслед. Он пытался понять, кем же мог быть этот странный человек, с которым он только что разговаривал. Его диковатые манеры, независимый вид, беспардонное поведение — все это вряд ли позволило бы священнику догадаться, что еще каких-то несколько недель назад этот незнакомец был благочестивым и послушным монахом.

Ибо незнакомцем, появившимся в Соселанже в столь ранний час с мечом у пояса и с туго набитым кошельком за пазухой, был не кто иной, как викарий Шюке, бывший помощник епископа в епархии Драгуан.

5

Остаток зимы Эймар дю Гран-Селье и его спутники провели на крутых склонах горы Мон-Ра в землях Сполет. Они долго готовили задуманную Профутурусом мистификацию появления в этих местах «Девы Марии». Незаметно подъехав к окрестностям Дженнанно, благодаря снегопаду, они встретили ожидавшего их пастуха, который помог им расположиться в укромном местечке на склоне горы — подальше от чужих глаз.

— Это наш разведчик, — сказал Драго де Чанад, руководивший экспедицией.

— Разведчик? — удивился Жильбер.

— Да. При проведении той или иной операции у нас в распоряжении всегда есть человек, которого отправляют на место операции за несколько месяцев — а иногда и лет — до нашего приезда. Благодаря этому мы имеем возможность как бы изнутри изучить настроения местных жителей и определить, каким образом нам лучше действовать.

— А вы часто прибегаете к таким мерам? Я имею в виду… к подобным мистификациям?

— Иногда приходится…

Жильбера де Лорри довольно быстро удалось убедить в необходимости проведения этой операции возле горы Мон-Ра. Деревня Дженнанно находилась у границы империи и полностью попала под влияние противников Папы Римского и сторонников императора. Жильбер, хотя и был еще совсем молодым солдатом, не мог не понимать стратегического значения местоположения деревни. Однако его все еще мучили сомнения относительно того, каким способом пытаются вернуть в лоно Церкви местных жителей.

«Но в конце концов, — убеждал он сам себя, — это позволит избежать военного столкновения и тем самым сохранит много жизней. Лучше уж мистификация, чем море крови».

Жильбер был рад снова встретиться с Эймаром дю Гран-Селье. Несмотря на то что Эймар всегда держался отчужденно, Жильбер во время выполнения порученного ему задания привязался к этому странному человеку. Однако теперь молодой дю Гран-Селье стал совершенно другим: он неустанно молился и призывал к этому других. Его вера в Господа казалась искренней и непоколебимой. Жильбер не знал, откуда сейчас приехал Эймар и что с ним произошло за то время, пока они не виделись. Тем не менее он мысленно поздравил себя, что некоторым образом поспособствовал духовному возрождению этого церковника.

Эймар сразу же одобрил запланированную мистификацию на горе Мон-Ра, однако основания для этого у него были совсем другие, нежели у его юного товарища. Он рассматривал это поручение как богоугодное дело, творимое на благо христианства, а также как возможность с его стороны отблагодарить тех, кто спас его от богоотступничества.

Несмотря на то что Эймар заметно изменился, Жильбер время от времени замечал, что его взгляд иногда вдруг становился таким же блуждающим и злобным, каким он был, когда Эймара держали взаперти в Морвилье. Это, например, произошло, когда дю Гран-Селье увидел юную Мо — маленькую комедиантку, привезенную сюда для того, чтобы сыграть роль Девы Марии. Эта девушка, готовившаяся к своей необычной миссии, напомнила Эймару о его прошлом, о братьях Порога, о его жутком бракосочетании с «Богоматерью»…

Когда погода улучшилась, Драго и его люди приступили к реализации намеченного плана. Мерси-Дьё — человек в черном — и комедиантка остались в укрытии на горе, а трое других участников экспедиции отправились в Дженнанно, где стали выдавать себя за сторонников борьбы против Папы, скрывающихся от агентов Рима. Подобная уловка позволила им узнать всю подноготную жизни деревни. В частности, они выяснили, что Дженнанно является своего рода передовой базой, через которую непрерывным потоком текли деньги, оружие, иконы и тексты еретического характера. Тем самым информация, полученная ранее от разведчика, подтвердилась. Трое мужчин затерялись среди местных жителей, ни на минуту не забывая о стоящих перед ними задачах. Для начала они должны были подыскать идеальную «жертву» (мужчину или женщину), на глазах которой и будет осуществлена мистификация. Драго остановил свой выбор на одном местном жителе по имени Рубер, занимавшимся разведением свиней и овец. Его начали потихоньку психологически готовить к мистификации. Драго тайно скормил беременным овцам Рубера кое-какие травы. Родившиеся впоследствии ягнята все как на подбор были уродами: кто с тремя, кто с пятью лапами, с очень хрупкими костями, без шерстки, совершенно слепые, болезненно хрипящие. Такое массовое уродство приплода привело жителей деревни в ужас… Подобные явления считались дурными предзнаменованиями, попахивающими чертовщиной. А трое тайных агентов Профутуруса продолжали свою подрывную деятельность. Они смазывали вымя коз и коров растворами из специальных трав и жидкостью, содержащей свинец, в результате чего молоко при доении скисало или издавало дурной запах. Двое животных вообще издохли в жутких мучениях. Нескольких капель, брызнутых в колодец с питьевой водой, хватило для того, чтобы четверть населения схватилась за животы. Все эти события вызывали все большую тревогу у жителей. Им казалось, что надвигается какая-то катастрофа — ужасная и неотвратимая…

Мерси-Дьё тем временем активно занимался подготовкой места, выбранного для мистификации. С помощью Драго он подыскал небольшое плато высоко в горах, где выкопал ямы, необходимые для предстоящего «фейерверка».

После мистификации на горе Мон-Ра и появления «Девы Марии» местные жители должны были обнаружить клад с золотом. Выбрать место для этого клада оказалось довольно сложно. Его нельзя было просто зарыть в землю: сразу бросилось бы в глаза, что земля была взрыта недавно, и люди поняли бы, что их обманывают.

Мерси-Дьё нашел выход. Он обнаружил возле одной из рощ небольшую мелководную речушку шириной футов одиннадцать. На ее берегу лежал огромный камень, который мог служить прекрасным ориентиром. Пройдя немного вверх по течению от этого камня, Мерси-Дьё на короткое время перегородил речку, и она потекла в другом направлении. Затем он при помощи широких досок стал снимать с вязкого дна русла реки возле огромного камня слой за слоем влажную рыхлую землю. В образовавшуюся яму он положил тяжелый сундук с золотыми монетами. У этих монет была совершенно гладкая поверхность: ни имен, ни дат, ни изображений. Затем Мерси-Дьё положил сверху сундука снятую им землю и вернул воды речки в их обычное русло.



Далее было необходимо как-то заманить Рубера на маленькое горное плато, где все уже было готово к мистификации. Жильберу и Эймару удалось украсть одну из его овец. Затем они повалили один из пролетов изгороди, окружавшей пастбище, чтобы было похоже на то, будто овца сама убежала. Рубер долго тщетно пытался найти эту овцу.

Проведение мистификации было запланировано на восьмой день пребывания членов экспедиции в деревне. Юная комедиантка Мо, облаченная в воздушные одежды, к тому времени уже успела попрактиковаться в своей роли и заучить текст, а Мерси-Дьё — разложить по надлежащим местам на плато дымообразующие вещества.

В день, назначенный для мистификации, Жильбер сообщил Руберу, что его пропавшую овцу видели на горе, на маленьком плато. Рубер тут же бросился туда с двумя своими братьями.

Овца действительно была там — спокойно паслась на небольшом лугу. Рубер и его братья решили зайти с разных сторон, чтобы было легче поймать ее. Однако не успели они сделать и шага, как прямо перед ними, от земли к небу, вдруг распространилось сияние, от которого во все стороны расходились клубы дыма. Зрелище было просто умопомрачительным. Рубер и его братья разинули рты от удивления: посреди клубов дыма появился тонкий легкий силуэт, словно сошедший с небес. Братья попадали на колени. Они узнали этот светящийся божественный лик, изображение которого можно было увидеть в каждой церкви. Молодая женщина, воздушные одежды которой были окутаны легкой дымкой, приблизилась к ним и заговорила кротким тихим голосом. Ее слова четко врезались всем троим братьям в память: она призывала их уговорить своих земляков вернуться на истинный путь и быть верными Риму, где восседают преемники святого Петра — апостола Сына Божьего. От этого зависело спасение всех жителей Дженнанно. Их бунт против Рима слишком затянулся. А еще явившаяся «Дева Мария» посетовала на то, что в этой округе нет храмов Божьих, не считая ветхой церкви, пребывающей в запустении. Она выразила сожаление, что силы зла завладели умами славных местных жителей, стремясь сделать их союзниками то ли императора, то ли самого дьявола. Она была опечалена непрекращающимися несправедливыми нападками на Рим… Этим троим избранным следовало прислушаться к ее словам! Они должны были повлиять на своих собратьев. «Дева Мария» явилась им сегодня, чтобы спасти их. И в ознаменование своего появления она решила преподнести им дар… «Дева Мария» буквально двумя фразами объяснила им, где находится спрятанное еще в незапамятные времена сокровище, которое следовало потратить на богоугодные дела и на восстановление местной церкви…

Все трое братьев стояли на коленях, оцепенев, и по их щекам текли слезы. Когда «Дева Мария» закончила свои наставления, сияние вокруг нее стало еще сильнее и она исчезла так же внезапно, как и появилась. Затем сияние потухло, дым развеялся и на маленьком плато снова воцарились тишина и спокойствие.

А от стоявшей в глубине луга перед появлением «Девы Марии» овцы — после всего этого сияния и дыма — уже и след простыл.



Братья стремглав бросились в Дженнанно. Они стали наперебой рассказывать другим жителям о том, что только что видели и слышали. Их окружила целая толпа, поднялись крики, никто поначалу не хотел им верить. Первыми, кто поддержал братьев, были трое чужаков: Драго, Эймар и Жильбер. Они заявили, что, если это действительно говорила сама Дева Мария, следовало подчиниться Ей. Однако местные жители стали сомневаться. Кто мог им доказать, что все это правда?

Почти все население деревни отправилось на гору Мон-Ра к тому месту на речушке, о котором говорила «Дева Мария». Там и в самом деле — не чудо ли? — лежал упомянутый «Богоматерью» огромный камень. Недоверие большинства людей начало таять. Теперь нужно было отыскать сокровище, якобы спрятанное в речушке. Драго — как бы невзначай — предложил отвести воды речки в сторону, чтобы легче было добраться до дна. Через час дюжина человек уже топталась по вязкому грунту там, где совсем недавно текла река. Они-таки нашли пресловутый сундук с золотом!

Эффект от этой находки был потрясающим. Все население деревни тут же выразило готовность следовать наставлениям, данным «Девой Марией». В мгновение ока политическая ситуация в деревне переменилась. Самые непоколебимые и убежденные противники Папы Римского тут же бросились в некогда заброшенную деревенскую церковь и стали умолять о прощении, обращая свои молитвы к Риму. Мистификация, несомненно, удалась.

— Теперь мы уедем из Дженнанно? — спросил Жильбер у Драго де Чанада.

— Да, в скором времени. Но сначала нам нужно замести следы, чтобы никто ни о чем не догадался. Затем нам на смену явятся другие представители Рима, которые и установят контроль над деревней.

Жильбер был поражен. Ему довелось стать свидетелем беспрецедентного переворота в мыслях и чувствах большого количества людей. Немного дыма и много золота — и было раз и навсегда покончено с тем, во что верили эти люди в течение всей их предыдущей жизни, с тем, ради чего еще сегодня утром они были готовы умереть. Юноша вспомнил Рим и кардиналов, шагавших вверх по лестнице у дворца Латран. Эти кардиналы хорошо знали, что у верующих на душе, и поэтому умели искусно манипулировать их сознанием… Сколько же раз за все время существования Церкви им доводилось таким способом использовать доверчивость простых людей?

6

В приходе Энно Ги таяние снега привело к заметному подъему уровня воды в болотах, окружавших деревушку Эртелу. Эта местность снова приобрела нездоровый вид, над болотами висели зловонные испарения. Видневшиеся среди болот чахлая порость ольхи и низенький камыш наводили смертную тоску.

В двух лье от проклятой деревни через лесную чащобу шел подросток. Он был одет в развевающиеся на ветру лохмотья, а на шее у него висел на бечевке деревянный крест. Это был Лолек, сын Мабель. Он шел очень быстро, почти бежал, следя на ходу взглядом за тенями деревьев и положением солнца. Чем больше солнце клонилось к горизонту, тем быстрее шел мальчик. Когда путь ему преградил затопленный болотной водой участок, Лолек, не задумываясь, одним прыжком заскочил на ближайшую большую ветку и стал с удивительной ловкостью перебираться с дерева на дерево. На лбу у него проступили большие капли пота. Лолек был совершенно один в этих диких местах.

Через полчаса он спустился с деревьев на небольшую поляну, в центре которой возвышалась довольно большая скала. В скале виднелась трещина — такая широкая, что в нее мог пролезть человек. Лолек остановился, чтобы отдышаться: именно к этой скале он так долго пробирался по заболоченному лесу.

Возле скалы находился еще один человек. Держа в руке короткий дротик, он стоял неподвижно, словно стражник у храма Дианы.[61] Это был Тоби.

Лолек бегом преодолел расстояние в несколько шагов, отделявших его от Тоби.

— Ты вовремя, — сказал тот.

Мальчик поднял голову. На вершине скалы он заметил волка, замершего в напряженной позе, с вытянутой шеей. Волк смотрел на мальчика, и глаза у него были непонятно какого цвета. Это было животное, прирученное Марди-Гра.

— Они там. И они тебя ждут, — сказал Тоби.

Затем он протянул мальчику дротик.

— Я буду идти за тобой, — сказал он.

— У нас не будет факела? Не будет никакого освещения? — обескураженно спросил Лолек.

— Нет. Только тот свет, который попадает туда снаружи. Нужно все закончить еще до наступления темноты.

Лолек глубоко вздохнул. Затем он прижал к себе дротик и протиснулся в щель в скале. Тоби устремился вслед за ним. Стоявший на вершине скалы волк тут же исчез.

* * *

Энно Ги и Марди-Гра уже два дня осматривали окрестности деревни. Теплая погода позволяла им добираться до очень отдаленных участков, куда они не решились сходить зимой.

Великан нес с собой бадью, наполненную похожей на молоко жидкостью, а кюре держал в руке стебель камыша. Они продвигались вперед, внимательно осматривая каждое дерево. Возле некоторых из них — широких и узловатых — Энно Ги останавливался и, обмакнув камыш в бадью, которую нес его спутник, рисовал на коре белый крест. Стараясь держаться поближе к «священным» болотам, он делал подобные метки с определенной регулярностью. Постепенно помеченные деревья образовывали вокруг Эртелу огромное кольцо.

Они все еще занимались этим таинственным делом, когда к ним вдруг стремглав прибежал, запыхавшись, один из жрецов деревни.

— Пойдемте, — сказал он. — Пойдемте быстрее! Случилось несчастье.



Тоби лежал без сознания. Половина его лица представляла собой кровавое месиво, правый бок сильно кровоточил, а одна нога была наполовину оторвана. Вокруг раненого собрались его соплеменники. Рядом с Тоби сидел Лолек, бледный и измученный. Ему пришлось тащить Тоби всю дорогу от той странной треснувшей скалы.

Несколько последних дней этот мальчик проходил испытания, предусмотренные «обрядом посвящения», после чего Лолек уже мог считаться мужчиной. Последний экзамен устраивал Тоби. Это испытание всегда проходило одинаково, и еще никому не удавалось от него уклониться. После серии различных испытаний будущий мужчина подвергался этому последнему экзамену, заключавшемуся в том, что он должен был — почти без оружия — пробраться в логово живущих в лесу волков-собак и вынести оттуда какую-нибудь кость, оставшуюся от их добычи. Подобный экзамен стоил жизни не одному подростку. Однако сегодня судьба распорядилась иначе. Хотя Лолек первым зашел в грот, опережая своего экзаменатора на несколько шагов, находившиеся в гроте пузатые волчицы ожесточенно набросились почему-то именно на Тоби. Мальчику пришлось тут же ринуться в бой, чтобы спасти Тоби от клыков и когтей хищников. Самого его при этом волчицы не только ни разу не укусили — они его даже не царапнули.

Энно Ги осмотрел раны Тоби и распорядился отнести его в свою хижину. Там вместе с Флори и Марди-Гра он несколько часов напряженно боролся за жизнь своего главного недоброжелателя в Эртелу. К наступлению ночи кюре наконец удалось остановить кровотечения. Тоби по-прежнему был без сознания. Теперь оставалось только ждать. Через некоторое время он мог либо проснуться, либо уснуть навсегда.

Затем Энно Ги и Флори долго сосредоточенно молились за жизнь Тоби. В этом они были не одиноки. В одной из хижин деревни еще два человека неутомимо повторяли «Аве Мария» и псалмы, молясь за Тоби. Это были Мабель и Лолек.

Энно Ги, часто общавшемуся с подростком и его матерью в течение прошедшей суровой зимы, удалось втайне от других жителей обратить эти две души в веру Христову.

7

На следующий день Энгеррана дю Гран-Селье привели к сенешалю Ремону де Монтагу — полномочному представителю короля Франции и его Совета. Встреча состоялась в большом зале для приемов замка Армана де Болье, в котором хозяин замка обычно разбирался с делами своих подданных и решал текущие вопросы, касающиеся подвластной ему территории. Энгерран вошел в зал один. Ожидавший его человек даже не стряхнул пыль со своего дорожного платья. Он держался довольно чопорно, а выражение его лица было весьма серьезным. Энгерран понял, что сенешаль приехал сюда отнюдь не по поручению налоговых инспекторов Лувра и что его ждет гораздо более тяжелый разговор.

— В течение последних шести недель, — сказал сенешаль де Монтаг, — вы приобрели земли Элиман, Шарёз, Понтарлеан, Кортем и Плесси-сюр-Эн. В общей сложности почти на двести тысяч экю.

Энгеррана удивило, насколько быстро и точно люди короля узнали обо всех его действиях.

— Да, это так, — сказал он.

Затем Энгерран — уже в который раз — рассказал о целях этих покупок.

— Но откуда такие большие деньги? — резко спросил сенешаль.

— Двору его величества прекрасно известно о той прибыли, которую я получаю от торговли боевыми конями… Это занятие позволило мне накопить значительные суммы. Теперь я их использую по своему усмотрению.

— Никто, мессир, не ставит под сомнение вашу порядочность. Тем не менее чиновники короля, организующие сбор податей, приняли решение, согласно новых казначейских правил, об оценке всего вашего имущества. Поскольку вам нечего скрывать, вы не должны противиться проведению данного государственного мероприятия. Кроме того, ваши финансовые обязательства временно приостанавливаются, а на то золото, которое вы привезли в этот замок, налагается арест. Ваши предыдущие покупки земель не отменяются, однако в их отношении будет проведено расследование.

— Я хотел бы приобрести еще кое-какие земли до наступления лета, — заявил Энгерран.

— Мы не запрещаем вам это делать, — ответил сенешаль. — Однако подобные сделки можно будет заключать только под ваше честное слово дворянина. Никаких денег вы пока не должны никому платить. Как только расследование будет завершено, вы сможете подтвердить свое слово уплатой денег.

Энгерран не мог позволить себе спорить. Это вызвало бы лишние подозрения. Он сделал вид, что соглашается со всеми условиями и понимает обоснованность подобных мер.

— Я весь к услугам моего короля, — коротко ответил он и склонил голову.

Арман де Болье, желая показать, что полностью доверяет Энгеррану, согласился заключить устную сделку — под честное слово — о продаже своих земель. А тем временем стражники сенешаля забрали два сундука с золотом, привезенные в замок шевалье Азуром. В этих сундуках было более восьмидесяти тысяч экю в монетах с выбитым на них профилем короля.



Энгерран, терзаемый сомнениями, отправился в свой замок Морвилье. То, что произошло, случилось из-за непредусмотрительности Рима и могло обойтись ему очень дорого. Если будет проведено тщательное расследование, то вполне может раскрыться его тайный сговор с Римом.

В Морвилье Энгеррана ждала его супруга Ильзонда. Она была единственным человеком, знавшим о договоре Энгеррана с Артемидором, и ей, порядочной и разумной женщине, не нравилась эта затея. Положить крест Туниса к ногам римских политиков — это в ее глазах было предательством. И хотя честь их семьи и судьба их сына были для нее очень важны, Ильзонда с трудом скрывала свое неприятие происходящего. Она ведь все-таки была супругой крестоносца.

Когда Ильзонда узнала о тех неприятностях, которые произошли с Энгерраном в замке Армана де Болье, она еще болезненнее стала воспринимать нарушение ее мужем клятвы верности французской короне. Она протянула Энгеррану письмо, доставленное в Морвилье двумя днями раньше. На восковой печати виднелось изображение креста и маски. Ильзонда уже вскрыла это письмо, как и все другие послания, полученные от Жорже Ажа за время отсутствия Энгеррана. Старый рыцарь достал свою шифровальную таблицу и раскодировал сообщение от человека, являвшегося связным между ним и Римом.

Новые распоряжения Ажа были четкими и категоричными. Дю Гран-Селье следовало приостановить выполнение всех данных ему ранее распоряжений. Его главная задача оставалась прежней, однако перечень земель, которые нужно было приобрести, менялся. Он теперь включал пять территорий, находившихся между французской границей с Авиньоном и северной частью графства Тулузского.

Ильзонда уже расшифровала это письмо. Она положила на стол большую карту южной части королевства. Такие карты имелись мало у кого. Энгеррану эта карта досталась от Орейака де Тулуза еще тогда, когда они координировали действия войск, собранных в провинции Аквитания, и генуэзского флота во время Восьмого крестового похода.

— Посмотри-ка, — сказала Ильзонда, показывая пальцем на земли, упомянутые в письме Ажа. — Эти пять территорий, вроде бы разрозненные, соединяют те земли, которые принадлежат, насколько нам известно, феодалам и прочим собственникам, служащим Церкви. Если взглянуть на них как на единое целое, то видно, что они образуют своего рода коридор до самого Лиможа.

— Ну и что? — спросил Энгерран.

— А то, что если потребуется быстро добраться из-за границы королевства до самого его центра, то лучшего пути просто не найти.

Ильзонда обвела пальцем на карте участок территории длиной более чем сто пятьдесят лье, охватывающий соседствующие земли.

— Твои новые повелители смогут ввести в глубь страны целую армию, причем совершенно неожиданно для нашего короля… Ну, что скажешь, верный сподвижник Людовика Святого?

Энгерран впился глазами в карту Орейака. Его супруга была абсолютно права. Он еще раз взял письмо Жорже Ажа и внимательно перечитал названия пяти территорий, которые ему следовало приобрести: Бастидон, земли семьи Дебра, владение Мейер-л\'Ан, Пишегри и, наконец, Каликст, находившийся рядом с маленькой епархией Драгуан…

8

Канцлеру Артемидору, сидевшему в своем кабинете во дворце Латран в Риме, принесли письмо с точно такой же печатью, как и на письме, полученном Энгерраном дю Гран-Селье. Это послание от Жорже Ажа привез, как было предусмотрено секретным протоколом дворца, специальный курьер, примчавшийся из Франции не щадя ни себя, ни лошадей.

Епископ города Пасье сообщал канцлеру о присутствии в епархии Драгуан молодого священника, вызванного туда Роме де Акеном еще до своей смерти. К письму прилагались характеристика этого священника и описание поставленной ему задачи. Артемидор несколько раз перечитал сведения об Энно Ги. Жорже Ажа настаивал на том, чтобы канцлер задействовал для разрешения сложившейся ситуации часть сил, имевшихся в гарнизоне, расположенном в Фальвелле. Эти вооруженные люди должны были дождаться, пока Энгерран дю Гран-Селье приобретет указанные ему территории, а затем пройти по приобретенным землям в глубь Франции вплоть до Драгуана и окончательно покончить с возникшей там проблемой, постепенно становящейся все более серьезной.

— Требования Ажа вполне обоснованы, — сказал Фовель де Базан.

Артемидор покачал головой. Дьякон продолжил:

— Все сейчас зависит от этого Энгеррана дю Гран-Селье. Без него мы не сможем действовать масштабно. Вступление во Францию — дело рискованное… Нужно всячески поддерживать Энгеррана и терпеливо ждать, пока он не приобретет территории, необходимые для проведения этой операции…

Канцлер поднялся со своего стула.

— В этом нет необходимости, — сказал он. — Мы можем использовать его сына, Эймара. Он вскоре должен вернуться с места проведения мистификации на горе Мон-Ра. Нам всего лишь нужно поставить его во главе нашего вооруженного отряда, чтобы он привел этот отряд в Драгуан.

— А какой в этом смысл?

— Смысл в использовании имени, — ответил канцлер. — Имя имеет большое значение во Франции. Нам нужно действовать, не дожидаясь выполнения Энгерраном наших требований. Отряд Эймара пройдет по тем землям, которые мы собираемся приобрести. Если его попытаются остановить, то он сможет сказать, что в скором времени эти земли будут принадлежать его семье — весьма известной и почитаемой во Франции, — или же сделать вид, что просто забрел туда по ошибке. Если мы будем действовать быстро, наши солдаты вскоре доберутся до епархии Драгуан и уничтожат там все, что еще осталось от… Таким образом, очищение Эймара принесет нам пользу еще раньше, чем планировалось…

9

Во второй половине зимы юный Флори де Мён несколько раз тайно спускался в подземные ходы под деревней, чтобы сделать копии тех нескольких десятков листков, которые были обнаружены в подземном гроте и служили жрецам деревни священной книгой. Энно Ги, который постепенно все больше запутывался в своих расследованиях относительно истории этого прихода, был ошеломлен, когда разобрал сделанные Флори копии. Несмотря на то что каждая отдельная запись была понятной, Ги не мог сообразить, что они означают в своей совокупности, потому что они зачастую противоречили друг другу, да и вообще никак не соединялись в единое целое.

Основой странного языка, на котором говорили жители деревни, несомненно, были именно эти записи, сделанные на школярской латыни. Они были посвящены тем основным темам, которые составляли мистический эпос деревни: пожар, положивший начало «новой эре», святость болот… Содержание некоторых страниц, поначалу принятое Энно Ги за псалмы, в действительности оказалось религиозными воззваниями. Там просто и внятно говорилось о каких-то чудовищах, явившихся из самого ада, чтобы наказать нерадивых верующих, и предсказывалось возникновение новой человеческой расы, которая должна появиться в результате произошедшей катастрофы. А еще о том, что некая женщина сменит Папу Римского на престоле святого Петра, метеоритный дождь испепелит Гроб Господень в Иерусалиме, Вавилон будет восстановлен, а многие народы мира погибнут от голода…

Однако Энно Ги до сих пор было непонятно, кто же был тот человек, который все это написал, и какую он преследовал цель.

После выздоровления Тоби, которое многие из жителей посчитали настоящим чудом, кюре и Марди-Гра снова занялись тем делом, ради которого они помечали деревья белыми крестами. Энно Ги не мог толком ничего выведать у жителей деревни об их прошлом, поскольку их сознание было отягощено множеством легенд и навеянными ими страхами, преодолеть которые кюре не представлялось возможным. Поэтому он решил in vivo[62] проверить некоторые из наиболее стойких верований жителей.

Он начал с Пожара — той самой пресловутой Огненной Стены, которая якобы привела к образованию новой человеческой расы…

Кюре и Марди-Гра принялись делать тесаком глубокие засечки на старых деревьях, которые они пометили крестом. Ими осознанно были выбраны именно те деревья, которые находились у края болот, чтобы проверить легенду о том, что болотная — «священная» вода некогда остановила распространение адского огня. Кюре и великан старались делать на стволах деревьев глубокие поперечные разрезы, доходящие почти до середины ствола. Затем Энно Ги внимательно осматривал на срезе светлой древесины годичные кольца. Они все были концентрическими и правильной формы. Кюре, начиная от коры, насчитал около тридцати таких одинаковых колец, прежде чем обнаружил большое темное кольцо, значительно превышавшее размеры других колец. Последующие кольца, вплоть до середины ствола, снова были обычного цвета и ширины. Энно Ги обнаружил такое же темное кольцо практически во всех старых деревьях. Это однозначно свидетельствовало о том, что здесь действительно когда-то бушевал огонь. Значит, пожар был все-таки реальностью, породившей легенду. Число светлых колец, от темного кольца до коры, было на всех деревьях одинаковым. Кюре насчитал их тридцать пять.

Неужели всего лишь тридцать с лишним лет назад это случилось?



Энно Ги зашел в хижину Мабели и Лолека.

— Вы говорили мне, что ваш муж был уже в летах, когда его унесла смерть.

— Да, именно так.

— Тогда, если мои расчеты правильные, это означает, что он застал те события, в результате которых возник ваш мир… Он был их непосредственным участником. Я бы даже сказал, что этот пресловутый «огненный потоп», о котором говорится в ваших легендах, произошел вовсе не в доисторические времена, как вы думаете, а еще при жизни вашего мужа! Или же незадолго до его рождения, так что все те события вряд ли являлись для него какой-то тайной.

— Это… нужно спросить у жрецов… — озадаченно сказала Мабель. — Я… я ничего не знаю… почти ничего…

Затем она, больше ничего не говоря, потащила кюре за собой прочь из деревни и, с задумчивым видом пройдя через кладбище с надгробиями, где совсем недавно была похоронена Саша, привела Энно Ги на находившуюся чуть дальше поляну. Эта поляна была в диаметре примерно двадцать пять першей. Она имела легкий наклон и упиралась в пригорок с крутыми склонами. Вся поляна была покрыта густой прошлогодней травой. Энно Ги раньше уже несколько раз приходил сюда, но так и не заметил тут ничего интересного.

— Единственное, что я знаю, так это то, что все произошло вот здесь… во всяком случае так говорил мой муж. Меня тогда еще на свете не было… Очень немногие из нас знают, что же на самом деле произошло. Наши предки предпочли предать забвению эти события и вести отсчет истории нашего народа от Великого пожара.

Мабель впилась взглядом в поляну.

— Здесь тогда собралась вся деревня… — сказала она. — Они увидели, как среди бела дня вдруг исчезло солнце… раздался гром… пламя охватило деревья… из леса появились четыре демона.

— Демона?

— На них были какие-то жуткие доспехи, и они ехали на огромных конях. Они знали, что на душе у каждого из присутствующих жителей, и громогласно сообщали об их грехах. Каждого из них. Затем в первых лучах вновь появившегося солнца возникло видение…