ТЕНОР: И как же далеки эти образы от того, что происходило в действительности! В сохранившихся письмах мы можем разглядеть трёх людей, ошеломлённых тем, что с ними происходит, страдающих, ищущих спасения, стремящихся вовсе не к тому, чтобы сохранить маску невозмутимости (так — в романе), а к тому, чтобы не причинять друг другу лишних страданий.

БАС: Чтобы окончательно опустить образ жены, прокурор Хемингуэй извлекает историю, случившуюся в начале его супружества с Хедли. Она ехала к нему из Парижа в Швейцарию и везла чемодан с его рукописями, которые в то время ещё не были опубликованы. Он просил её привезти ту, над которой собирался работать, но она, в порыве чрезмерной обязательности, упаковала в отдельный чемодан весь его архив до последнего листочка. И на вокзале этот чемодан украли. От ужаса случившегося Хедли лишилась речи. Когда Хемингуэй встретил её на перроне, она могла только рыдать и умолять о прощении. Реальный Хемингуэй мужественно принял удар и как мог успокаивал жену. Но в романе \"Сады Эдема\" история повёрнута по-другому: жена Кэтрин намеренно сжигает все рукописи мужа-писателя. Естественно, после такого его уход к Марите получает моральное оправдание.

ТЕНОР: На самом же деле страдания всех троих растянулись чуть ли не на год. Измученная Хедли обратилась к Эрнесту и Полине с последней просьбой: \"Расстаньтесь на сто дней. Если после этого ваша любовь будет пылать с той же силой, я соглашусь на развод\". И влюблённые немедленно согласились. Полина уплыла в Америку к своим богатым родителям и писала оттуда страстные письма: \"Мы с тобой одно, один человек… Люблю тебя сильнее, чем когда-нибудь… Смотрю на окружающих и недоумеваю, как они могут жить без Эрнеста. Уверена, что им очень худо без него… Люблю тебя и через два месяца сойду с парохода в Булони… Главное помни, что мы с тобой — единое целое… Сама по себе я только половинка… Время без тебя течёт пусто и бесполезно…\"

БАС: Хемингуэй отвечал ей в том же духе: \"До тех пор пока у меня есть ты, я могу вынести что угодно, пройти через любые невзгоды… Но ты покинула меня, потому что считала это самопожертвование правильным и справедливым, и я чувствую себя ужасно, Пфиф, невыносимо несчастным… Похоже, единственное, что я могу сделать, чтобы избавить тебя от чувства греховности, а Хедли — от тягот развода, это покончить с собой. Но я не святой, не создан таким и обещал себе не делать ничего отчаянного, пока ты не вернёшься и мы не поймём, что нам делать дальше\".

ТЕНОР: Нет, не мог подобный чувствительный романтик появиться в качестве героя на страницах книг писателя Хемингуэя. Но каким-то витражным чудом он просвечивал сквозь образы всех этих суровых мужчин, скупых на слова, закалённых жизнью, полных непоказной отваги, мужественно принимающих каждое новое поражение. И судьба смилостивилась над Эрнестом. Хедли убедилась, что любовь этих двоих неизлечима, дала согласие на развод. Нашёлся священник, который объяснил, что первый брак Хемингуэя не был освящён католической церковью, он не считается, поэтому Полина имеет право не считать себя грешницей, выходя замуж за Эрнеста. Хемингуэй передал в пользу Хедли и сына все свои гонорары за будущие издания \"Фиесты\". Он заверил священника, что был крещён по католическому обряду, когда лежал в госпитале в Италии во время войны. Бракосочетание состоялось в мае 1927 года, а год спустя молодожёны вернулись в Америку.

БАС: По совету Дос Пасоса они выбрали местом проживания самую южную точку страны: маленький островок Ки-Уэст, завершающий цепочку островов к югу от Флориды. Здесь Хемингуэй получил возможность спокойно и с увлечением работать над новым романом, начатым ещё во Франции. Как всегда, события, темы и образы он черпал из собственной биографии. Но на этот раз ему пришлось спуститься в кладовые памяти на десять лет назад, и в результате он смог увидеть себя как бы со стороны — яснее и глубже. В отличие от \"Фиесты\" роман \"Прощай, оружие\" оказался очищен от сведения счётов с окружающими, от всего сиюминутного и преходящего. В нём слышен голос зрелого художника — и критики сразу отметили подъём Хемингуэя на новую творческую ступень.

ТЕНОР: Считается, что прототипом главной героини, Кэтрин Брэдли, была медсестра Агнес фон Куровски, с которой у Эрнеста запылал роман, когда он раненый оказался в госпитале в Милане. Но, может быть, ближе к истине те исследователи, которые считают Кэтрин Брэдли просто идеализированным женским образом — воплощённой мечтой Хемингуэя. Искренняя, бескорыстная, любящая, а главное — умеющая вести себя с благородной сдержанностью, исключающей всякую аффектацию.

БАС: На самом деле общее у Кэтрин и Агнес только то, что обе были медсёстрами и обе покорили сердце раненного американца. Реальная Агнес запомнилась друзьям и коллегам весёлой, переменчивой, склонной к флирту, легко забывавшей о своей помолвке с ньюйоркским доктором. Она была старше Эрнеста на семь лет, так что её любовь к нему сильно окрашивалась материнскими интонациями. В письмах часто мелькают обращения \"дорогой мальчик\", \"малыш\". Она охотно поддерживала разговоры о женитьбе, о планах на будущее в Америке, но в душе не была готова расстаться ни с Италией, ни со своей работой, которая ей нравилась. В строгой атмосфере военного госпиталя им вряд ли удалось пойти дальше переплетения пальцев под простынёй. Но, видимо, и это было замечено, потому что вскоре Агнес была отправлена в другой город.

ТЕНОР: Эрнест же отдался своей первой любви всей душой. Он писал о ней матери, специально отметив, что в кадрах кинохроники, которую его родственники с ликованием смотрели в Чикаго, медсестра, выкатывающая его в кресле на балкон, — не Агнес. Агнес гораздо красивее. В письме другу он сообщал, как Агнес отреагировала на его злоупотребление алкоголем: \"Малыш, — сказала она, — нам предстоит стать партнёрами. Если ты будешь выпивать, я последую твоему примеру. И выпью рюмку за рюмкой столько же, сколько выпьешь ты\". Слов на ветер не бросала, тут же опрокинула вслед за ним стаканчик джина. \"Ох, Билл, как мне повезло, что я встретил эту девушку! — писал дальше Эрнест. — Не знаю, что её могло привлечь в таком неотёсанном увальне, но, благодаря какому-то астигматизму, она любит меня. Так что, вернувшись в Америку, я поступаю работать в фирму. Готовься сыграть роль шафера!\".

БАС: Как только Эрнесту разрешили покидать госпиталь после операции, он отправился к новому месту работы Агнес и поразил её, появившись внезапно в палате, опираясь на трость. Ему удалось пробыть только один день, и она писала ему потом: \"Не могу поверить в то, что нам удалось повидаться… Сможешь ли ты вырваться снова?.. Я написала матери, что собираюсь выйти замуж за человека моложе меня… Так как это не будет ньюйоркский доктор, она, наверное, в отчаянии махнёт на меня рукой и объявит легкомысленной\".

ТЕНОР: Эрнест отплыл в Америку в феврале 1919 года. Однако в родном доме он не мог найти себя — слонялся целыми днями без дела или лежал на кровати и ждал появления почтальона. Письма из Италии приходили всё реже, а он писал чуть не каждый день. И вдруг в марте пришло убийственное известие: Агнес полюбила другого — итальянского лейтенанта знатного происхождения, — и они собираются пожениться. Горю и гневу Эрнеста не было предела. Возлюбленная отбросила его, не дав ему шанса вступить в схватку с соперником! Конечно — он был слишком молод, слишком беден, слишком далеко. О, сердце женщины! Он лежал в своей комнате, отказывался есть, его лихорадило. Встревоженным родителям ничего не объяснял, но подруге Агнес написал гневное письмо, заканчивавшееся проклятьем в адрес неверной: пусть она споткнётся на лестнице, упадёт и выбьет все передние зубы!

БАС: Ничто из этих переживаний не попало в роман \"Прощай, оружие\". Как можно! Подобная чувствительность пристала слабаку, но не смелому мужчине, опалённому войной, умеющему с достоинством принимать удары судьбы. Однако в рассказе \"Снега Килиманджаро\" умирающий писатель вспоминает свою жизнь и ту первую возлюбленную, которая оставила его и которую он так и не мог забыть. Помолвка Агнес с лейтенантом распалась под давлением аристократической семьи жениха. Впоследствии она дважды была замужем, а в разговорах с биографами знаменитого писателя говорила о нём с нежностью и иначе как \"Эрни\" не называла.

ТЕНОР: Публикация \"Прощай, оружие\" в 1929 году превратила Хемингуэя в фигуру мирового масштаба. Кроме литературных достоинств, роман привлекал пафосом разочарования в цивилизации, которая могла допустить кошмар Первой мировой войны. А знаете, у кого Хемингуэй подслушал этот волнующий ритм прозы с бесконечными \"и\", который доминирует в романе? У Экклезиаста! \"И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их, и вот, всё — суета и томление духа\". Недаром второе название романа \"Фиеста\" — строчка из Экклезиаста: \"И восходит солнце\".

БАС: Дом Эрнеста и Полины в Ки-Уэсте сделался местом паломничества поклонников и друзей. Полина была совсем не похожа на Кэтрин Брэдли, но любовные признания героини романа взяты почти дословно из её письма: \"О, дорогой, я так хочу тебя, хочу стать тобой, хочу, чтобы мы растворились друг в друге… Не хочу, чтобы ты уезжал, без тебя я просто не живу\". Полина сумела стать верной спутницей и партнёром в главных страстях мужа: рыбалке и охоте. Они бороздили воды Карибского моря и возвращались гордые добычей. На фотографии оба стоят сияя, рука Эрнеста вздымает меч-рыбу в человеческий рост. Один за другим родились сыновья, Патрик и Грегори. А в 1933 году богатый дядюшка Полины предложил им огромную по тем временам сумму — 25 тысяч долларов, — чтобы они могли осуществить давнишнюю мечту Эрнеста — отправиться на охоту в Африку.

ТЕНОР: Вы уже говорили, что \"Зелёные холмы Африки\" и другие охотничьи эпосы Хемингуэя не увлекли вас. А что вы скажете о двух коротких вещах, использующих африканскую саванну в качестве фона: \"В снегах Килиманджаро\" и \"Недолгое счастье Френсиса Макомбера\"?

БАС: Первый рассказ — безусловный шедевр, пронизанный настоящей душевной болью и глубиной. Мне кажется, он восходит к знаменитой повести Льва Толстого \"Смерть Ивана Ильича\". Писатель Гарри мог бы с таким же успехом умирать на каком-нибудь необитаемом острове в озере Мичиган или в снегах Аппалачей рядом с разбившимся самолётом. Исчезла бы экзотика, но осталось бы главное: предсмертный взгляд на прожитую жизнь, горестное подведение итогов и тщетные — последние — попытки перестать терзать преданную жену зрелищем своей умершей любви.

ТЕНОР: Мне кажется, Хемингуэй до конца жизни так и не мог смириться с тем, что любовь не живёт вечно, что она такое же смертное существо, как и всё живое. Нет, если любовь умерла, значит кто-то или что-то убило её. Кто-то должен быть виноват. Это мелькает уже в \"Фиесте\": \"А потом пришли богатые и всё испортили\". Обвинения золотому тельцу мелькают и в этом рассказе. \"Ты и твои деньги\", — с презрением говорит герой своей жене.

БАС: Воображаю, как тяжело было Полине читать \"Снега Килиманджаро\". Особенно тот отрывок, где герой называет любовь кучей навоза, а себя — петухом, распевающим на этой куче и постоянно лгущим. \"Неужели тебе нужно разрушить всё, что ты оставляешь после себя? И коня, и седло, и жену, и доспехи?\" — \"Твои проклятые деньги были моими доспехами\", — отвечает он. Герой вспоминает, что, оказавшись среди богатых, он воображал себя шпионом в чужой среде, которому предстоит описать её. А потом в мыслях обзывает жену доброй заботливой сукой, разрушившей его талант.

ТЕНОР: Но ведь тут же он переходит от осуждения к самообвинениям — и каким безжалостным! \"Вздор. Ты сам разрушил свой талант. Зачем обвинять женщину, которая поддерживала тебя? Ты разрушил талант тем, что не использовал его, пьянствовал так, что терял остроту зрения, разрушил ленью, разгильдяйством, снобизмом, гордыней… А не странно ли, что каждый раз, когда ты влюблялся в новую женщину, оказывалось, что у неё больше денег, чем у предыдущей?\"

БАС: Но к теме \"женщина — губительница\" Хемингуэй возвращается много раз. В рассказе \"Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера\" жена просто убивает мужа — якобы случайно — на охоте, когда в нём воскресла смелость и уверенность в своих силах. В рассказе \"Три дня под ветром\" герои говорят о том, что женатые — люди пропащие и что нельзя позволять женщине затоптать себя. Жену Скотта Фитцджеральда, Зельду, он обвинял в том, что своими нападками она разрушает уверенность мужа в его творческих силах. Про родную мать в разговорах с приятелями говорил, что она желала его гибели на войне — тогда бы ей досталась слава матери героя. В 1928 году застрелился отец Хемингуэя, и он утверждал, что это его мать довела мужа до депрессии, своим расточительством, своими долгими отлучками, своим пренебрежительным отношением к человеку, который видите ли не воспарял вместе с ней к вершинам прекрасного. Хотя на самом деле больной диабетом доктор Хемингуэй сам диагнозировал закупорку вены в ноге и, скорее всего, застрелился, чтобы избежать мучительной смерти от гангрены.

ТЕНОР: Любовь к матери умерла у Эрнеста довольно рано и точно таким образом, каким она умирает у молодых людей, когда родители не поспевают за их взрослением, когда продолжают поучать или сюсюкать над ними. Эрнест попытался описать это в рассказе \"Дом солдата\". \"Ты ведь любишь свою мать, дорогой мальчик?\" — говорит там миссис Кребс вернувшемуся с войны ветерану. \"Нет, не люблю\", — отвечает тот. Мать начинает плакать. Слёзы срабатывают, Кребс начинает уверять, что он просто в плохом настроении, что слова вылетели случайно. Немедленно верёвка ласкового принуждения делает новый виток: \"Давай станем на колени и вместе помолимся\". Героя рассказа при этом чуть не стошнило. Но не будем забывать, что реальный Хемингуэй после смерти отца немедленно пришёл матери на помощь и обеспечил её и сестёр, передав в их пользу почти весь гонорар за \"Прощай, оружие\".

БАС: Только восемь лет спустя Хемингуэй завершил и опубликовал новое большое художественное произведение. Мне не хочется называть \"Иметь и не иметь\" романом. В середине 1930-х он написал два великолепных рассказа о владельце рыболовного катера, Гарри Моргане, который в тяжёлые годы депрессии вынужден заниматься опасной контрабандой, курсируя между Кубой и Флоридой. Рассказ \"Через пролив\" написан от первого лица, поэтому в нём герой не мог погибнуть — вместо этого он сам совершает убийство. Второй рассказ, \"Возвращение торговца\", написан от третьего лица, и там писатель держит нас в напряжении: погибнет герой от ран, полученных в перестрелке с береговой охраной, или выживет? Оставить героя в живых, соединить два рассказа и добавить к ним заключительную историю о перевозке кубинских бандитов-революционеров в Гавану было бы правомочным ходом. Но зачем было пристёгивать в середине шестьдесят страниц про компанию богатых туристов, не имеющих никакого отношения к Гарри Моргану? Только для того, чтобы лишний раз врезать богачам? Или всё же хотел дотянуть компактную повесть до размера романа?

ТЕНОР: Согласен, что сюжетное построение этой вещи выглядит неоправданным. Видимо, Хемингуэй начал работу над семейной драмой писателя Ричарда Гордона отдельно, увяз в автобиографических коллизиях, не знал, как выбраться, и решил просто погрузить её на катер Гарри Моргана. Но если Ричард Гордон — автопортрет, нам придётся снова сострадать Полине. Взаимная усталость на грани ненависти между супругами, обвинения, контробвинения, пощёчины изображены так ярко, что невозможно отделаться от впечатления: писалось кровью сердца. Тем более, что в эти годы у Хемингуэя загорелся роман с Джейн Мэйсон — прелестной женой директора кубинского отдела авиакомпании Пан-Американ. \"У тебя след губной помады на рубашке, — говорит жена писателю Гордону. — И на лбу тоже\". Когда это писалось, не витал ли над головой писателя запах помады Джейн Мэйсон?

БАС: Другая туристка в романе, лёжа рядом со своим заснувшим любовником в каюте его дорогой яхты, произносит мысленно целый монолог на тему мужского непостоянства: \"Они устроены по-другому. Им хочется новую, или какую-нибудь помоложе, или ту, которую нельзя… Если ты брюнетка, они захотят блондинку. Если ты блондинка, они захотят рыженькую. Или еврейку, или китаянку, или лесбиянку, или Бог знает кого… А может, они просто устают… Чем лучше ты обращаешься с мужчиной и чем больше ты выражаешь ему свою любовь, тем скорее он устаёт от тебя… Видимо, лучшие из них устроены так, чтобы иметь множество жён… Но это так утомительно — пытаться жить внутри этого множества\".

ТЕНОР: Моё внимание привлёк мелкий эпизод, не имеющий никакого отношения к главному действию. Писатель Гордон видит, как у входа в бар один пьяница избивает другого, уже бьёт его лицом о тротуар. Полицейский пытается разнять дерущихся, но избиваемый кричит ему, чтобы он оставил их в покое и убирался. Через какое-то время Гордон оказывается у стойки бара рядом с драчунами, и избитый объясняет ему с гордостью, что он может принять любую порцию побоев. Избивавший с усмешкой подтверждает: \"Вчера бил его бутылкой по голове, как по барабану — и ничего\". \"А хочешь, я открою тебе секрет? — говорит избитый Гордону, еле шевеля распухшим губами. — Иногда получаешь от этого удовольствие\".

БАС: Чем вас заинтересовала эта сцена?

ТЕНОР: Она как-то перекликается со случаем, произошедшим с Хемингуэем на морской рыбалке. Он взял с собой Дос Пасоса и его жену, и они отправились на катере \"Пилар\" из Ки-Уэста в сторону островов Бимини ловить акул. Ловля была азартная, Эрнесту попалась хорошая акула, он подтягивал её к борту и достал свой кольт, чтобы пристрелить, прежде чем вытаскивать из воды. Его спутники, занятые своими удочками, услышали выстрелы, обернулись и увидели, что Эрнест упал, обливаясь кровью. Каким-то образом он ухитрился ранить себя в обе ноги. Как это могло случиться? Стрелял в акулу, катер качнуло, и пуля попала в ногу — это я ещё могу представить. Но в обе ноги? Какую позу надо было принять для этого? И ещё деталь: жена Дос Пасоса, как пишут биографы, не сострадала раненому, а была в гневе, отказалась разговаривать с ним.

БАС: Не могло ли это ранение быть преднамеренным? Ван Гог, например, что-то явно хотел доказать Гогену, когда послал ему своё отрезанное ухо. Не следует забывать, что в молодости жену Дос Пасоса звали Кэйт Смит и она была в романтических отношениях с Эрнестом, когда он начал ухаживать за своей первой женой. Может быть, накануне инцидента, в разговоре, Кэйт или её муж поставили под сомнение мужество Эрнеста, и он хотел продемонстрировать им свою стойкость?

ТЕНОР: Перечень травм и ранений, полученных Хемингуэем в течение жизни, просто удручает. Причём, больше в мирное время, чем во время тех войн, в которых он участвовал. В парижской квартире ухитрился ночью обрушить себе на голову оконную раму, вделанную в потолок, в результате — двухдюймовая рана и последующий шрам над левой бровью. На ночной дороге в Вайоминге слетел в канаву, сломал руку, двое пассажиров вылетели из автомобиля, но уцелели. Глубокие порезы ножом или гарпуном во время рыбалки, с последующим воспалением — без счёта. В июне 1945 года он повезёт свою четвёртую жену, Мэри, в гаванский аэропорт, не удержит \"линкольн\" на скользкой дороге, и опять — канава, удар о дерево, оба покрыты кровью, у Эрнеста сломано пять рёбер и опасное кровоизлияние в колене. Описание самолётных и автомобильных аварий, в которые он попадал не по своей вине, могло бы составить отдельный том в его биографии.

БАС: Получать удовлетворение от причиняемой себе боли — мало изученный синдром. В массовом виде мы сталкиваемся с ним в процессиях религиозных флагеллантов, в индивидуальном — на примере так называемых \"саморезов\", которые спокойно и с упоением наносят себе порезы бритвой, аккуратно убирают кровь заготовленной ватой и режут дальше. Вспоминаю, что один психиатр в 1930-е годы провёл психоанализ типичного героя Хемингуэя. Это человек, который смотрит на женщину с презрением и постоянно должен доказывать себе, что не боится её. Для этого ему необходимо всё время самоутверждаться. И тут просто смело встречать опасности — недостаточно. Нужно искать их, идти на риск, спешить навстречу смертельной угрозе — только так проявляется настоящее мужество.

ТЕНОР: И надо же, чтобы судьба устроила Хемингуэю встречу с женщиной, которая — по его собственному признанию — не уступала ему в смелости. К моменту их знакомства в Ки-Уэсте в начале 1937 года Марта Геллхорн была известной журналисткой, только что опубликовавшей нашумевшую книгу \"Беда, увиденная мною\". Её талант восхваляли Герберт Уэллс и Грэм Грин, газеты были полны восторженными рецензиями, Элеанор Рузвельт многократно упоминала её в своей колонке \"Мой день\". Темой книги были жизненные тяготы простого американца, пытающегося выжить под гнётом Великой депрессии. Марта имела возможность встречаться с сотнями людей, работая инспектором в том же \"Бюро оказания срочной помощи\", в котором работала подруга Элеанор Рузвельт, Лорена Хикок. Один из критиков писал о книге: \"Эта проза жжёт. В воссоздании подлинной американской речи Марта Геллхорн не уступает Хемингуэю. Да и умению экономить слова он вряд ли может научить её\".

БАС: Я не верю, что их встреча произошла случайно. Со студенческих лет Марта восхищалась книгами Хемингуэя. Пусть её биографы рассказывают кому-нибудь другому, будто она вот так просто, увезла мать и брата на отдых во Флориду, просто им не понравилось в Майами, они сели в автобус, поехали дальше на юг неизвестно куда, доехали до крошечного Ки-Уэста, пришли в бар \"Неряха Джо\", а там как раз сидит в грязной рубахе и шортах — кто? Надо же такое совпадение — любимый писатель! И они знакомятся, и вот он уже катает её по островку, приводит домой, знакомит с женой. Как удачно!

ТЕНОР: Поначалу Полина не почувствовала опасности. К тому времени она уже пять лет с тревогой и терпением следила за романом мужа с Джейн Мэйсон. Каждая его поездка на Кубу наполняла сердце тоской. Кроме того, она должна была чувствовать себя без вины виноватой, потому что после двух кесаревых сечений врачи объявили, что новая беременность может окончиться для неё смертельным исходом. При таких обстоятельствах может ли католичка, не применяющая противозачаточные средства, много требовать от мужа, оставленного во власти дракона сладострастия?

БАС: Но похоже, что к тому моменту Эрнест начинал уставать от неустойчивого характера и нервных срывов красавицы Джейн. Она не раз покушалась на самоубийство, боялась сойти с ума. Оказывается, рассказ \"Какими вы не будете\" был написан в утешение ей. Хемингуэй описал там контуженного солдата, у которого случаются припадки полного затмения, дикого страха, утраты ориентации. Более правильный перевод на русский был бы: \"Какою ты не будешь\".

ТЕНОР: Кроме того, Джейн была замужем, а Марта — свободна. Полину должно было бы насторожить то, что на следующий день после отъезда гостьи её муж тоже вдруг сорвался и объявил, что срочно едет в Нью-Йорк. Но вряд ли она могла узнать в те дни, что он догнал Марту в Джексонвиле и вскоре они уже мчались на север вместе, глядя на пролетающие пейзажи из окна вагона-ресторана.

БАС: Марта рассказывала ему о гражданской войне в Испании. О героических защитниках Мадрида, о детях, гибнущих под бомбами и снарядами, об оружии, получаемом фалангистами от Гитлера и Муссолини, о бойцах интернациональных бригад. Новая женщина, новая война — можно ли было устоять перед таким соблазном? И в апреле 1937 года они оба уже в осаждённой столице Испании. Ужинают в подвале отеля для журналистов водянистой пшённой кашей и сильно припахивающей рыбёшкой. Лифт не работает, горячая вода — редкость, свежий апельсин — праздник. В таких условиях сохранить в тайне интимные отношения нелегко. Ночью сняряд угодил в отопительный бак, обитатели отеля начали выскакивать из номеров — тут и обнаружилось, кто с кем спит в перерывах между поездками на фронт.

ТЕНОР: Любовь под бомбами была описана Хемингуэем в пьесе \"Пятая колонна\". Марта и Эрнест часто выезжали на передовую и потом посылали отчёты о боях в американские газеты. Летом они вернулись в Америку и привезли документальный фильм о войне, который произвёл сильное впечатление на обитателей Белого дома и на делегатов литературного конгресса в Нью-Йорке. Впоследствии Марта вспоминала, что в Испании Эрнест покорил её своим мужеством и бескорыстной преданностью делу республики. Он учил её искусству выживания во время обстрелов и прочим премудростям военного дела. Она всегда могла опереться на него в опасных ситуациях и в сложных переплетениях политической борьбы между различными группами лоялистов. Но главное: во влюблённом Хемингуэе просыпался юношеский жар, он делался неотразим, он покорял женщину яркостью и искренностью своего чувства.

БАС: Зато возвращение в семью снова наполнило его такой же тоской, какую он пережил уже раньше, одиннадцать лет назад. Как и тогда, в Париже, он оказался в невыносимой для него ситуации: женат на одной женщине, успевшей родить ему двух сыновей, влюблён в другую и всё надеется, что какое-нибудь непредсказуемое чудо вырвет его из этого мучительного тупика. Участились запои, вспышки слепого бешенства. Кто-то повесил замок на дверь его рабочей кабинки, он не мог найти ключ, схватил пистолет, чтобы отстрелить замок, но сначала в ярости выстрелил в потолок. Испуганная Полина одна уехала на костюмированную вечеринку в клубе. Через час Эрнест совладал с собой, приехал в клуб, танцевал с женой. Но когда кто-то из ряженых попытался увести её от него на танец, накинулся с кулаками на дерзкого, избил.

ТЕНОР: Тягостный процесс расставания со второй женой занял ещё больше времени, чем расставание с первой. Втайне от Полины Эрнест и Марта поселились на Кубе, купили дом в окрестностях Гаваны, ездили вместе на охоту в Монтану. И всё это время Хемингуэй плодотворно работал над романом о гражданской войне в Испании. Марте пришлось несколько раз надолго расставаться с возлюбленным. Летом 1938 года журнал \"Кольер Уикли\" посылает её вести репортаж из Чехословакии, которой грозит вторжение Гитлера, осенью 1939 — в Финляндию, которая доблестно отбивается от сталинских полчищ. Только в ноябре 1940 года Полина дала мужу развод, и он смог жениться на новой избраннице.

БАС: Условия развода были нелёгкими. Эрнест жаловался друзьям, что жена совершенно разорила его. На этот раз на роль виноватой в развале брака была выбрана сестра Полины, Вирджиния, которая якобы чернила его в глазах жены и родственников. Также обвинения предъявлялись католическим предрассудкам Полины, из-за которых сексуальная жизнь Хемингуэя была сведена к выпрашиванию подачек. Тот факт, что в течение двенадцати лет благополучие семьи держалось, главным образом, на деньгах семейства Пфайфер, замалчивался.

ТЕНОР: Но финансовым трудностям не суждено было долго отравлять жизнь Хемингуэя. Роман \"По ком звонит колокол\", посвящённый Марте Геллхорн, вышел летом 1940 года и вскоре разошёлся тиражом 200 тысяч, а Голливуд предложил 100 тысяч долларов за право экранизации. Газеты были переполнены восторженными рецензиями. Скотт Фитцджеральд незадолго до смерти благодарил за надписанный экземпляр, писал, что это лучшее из читанного им за многие годы, и сознавался, что умирает от зависти.

БАС: Диссонансом к хвалебному хору звучала реакция левой прессы. Коммунистическая \"Дэйли Уоркер\" опубликовала коллективное письмо участников войны, обвинявшее Хемингуэя в том, что он дал искажённую картину борьбы, в которой столько достойных людей отдали свои жизни, что очернил Долорес Ибарури и Андре Марти, что неправильно представил роль Советского Союза. Но Эрнест не принимал близко к сердцу эти нападки. Закончив большой труд, он чувствовал себя вправе вернуться к любимым развлечениям: охотился на дичь в окрестностях Гаваны, рыбачил, засиживался допоздна в барах и даже купил несколько боевых петухов и стал членом клуба любителей петушиных боёв.

ТЕНОР: Выбор Кубы в качестве местожительства помогал защитить обрушившееся богатство от налогов: американским гражданам, проживавшим за границей больше шести месяцев в год, полагались значительные послабления. Сыновья, часто навещавшие отца в его кубинском поместье Финка Вегио, были покорены новой мачехой. Но сама она всем сердцем рвалась в охваченную войной Европу. Там решалась судьба мировой цивилизации, и журналистка Геллхорн считала своим долгом быть в центре событий.

БАС: Надежды американцев на то, что их стране удастся сохранить нейтралитет, рухнули 7 декабря 1941 года. В начавшейся войне Хемингуэй пытался найти себе роль, которая оставляла бы его свободным от армейской дисциплины. По договорённости с американским послом в Гаване, он организовал тайный кружок, в задачу которого входило собирать информацию о прогерманском движении на Кубе, а оно было весьма заметным в те годы. (Один из примеров: молодой студент университета по имени Фидель Кастро был горячим поклонником Гитлера.) Хемингуэй также убедил американскую контрразведку снабдить его гранатами и пулемётом, чтобы он мог, вместе с небольшой командой, патрулировать на своём катере \"Пилар\" прибрежные воды в поисках немецких подводных лодок.

ТЕНОР: Пока Эрнест неделями пропадал в океане, Марта оставалась дома одна — вела хозяйство, писала рассказы, заботилась о саде и домашнем зверинце, разраставшемся на глазах. В какой-то момент у них собралось девять кошек, полдюжины собак, три утки, павлин и четыре десятка голубей. Периоды одиночества также давали ей возможность задуматься о трудностях отношений с таким сложным человеком, как Эрнест. В письме подруге она писала: \"Двум людям нелегко создать упорядоченную жизнь, если оба они — ад на колёсах. Они должны постоянно укрощать себя, но каждый при этом теряет какую-то часть своей личности. Что с этим делать — не знаю. Эрнест и я — мы оба взрываемся так легко, что начинаем побаиваться друг друга\".

БАС: Друзья и родственники часто бывали смущены и подавлены, когда им доводилось быть свидетелями ссор между супругами. Однажды на вечеринке в Гаване Эрнест вдруг прилюдно набросился на жену, упрекая её в том, что их рождественские подарки слугам были слишком дешёвыми. Накричал, выбежал из дома, уехал один, оставив её добираться с помощью знакомых. В другой раз он так набрался, что Марта потребовала ключи от машины. Он уступил, но по дороге снова взъярился и дал ей пощёчину. Она в ответ нажала на тормоз, съехала в канаву и разбила его любимый \"линкольн\" о дерево. Её также выводила из себя его привычка расхаживать в грязной пропотевшей одежде, не мыться неделями, собирать в доме собутыльников и сидеть с ними далеко заполночь, привирать без нужды о своих подвигах и охотничьих успехах. Патрулирование на катере она считала пустой затеей нужной Эрнесту только для того, чтобы получать лишние талоны на лимитированный в те годы бензин и отправляться на рыбалку.

ТЕНОР: Только осенью 1943 года Марте удалось получить визу для полёта в Англию. Она уговаривала Эрнеста лететь вместе, но он сердился и доказывал, что место жены — сидеть дома и заботиться о муже. Она уехала опечаленная, но в письмах пыталась заделать трещину, прошедшую по их отношениям: \"Пожалуйста, помни, что я люблю тебя… Как человек ты лучше меня, но я надеюсь, что могу быть неплохой женой… Мне стыдно быть счастливой, если ты несчастен. Но сейчас, направляясь навстречу неведомому, я счастлива, как пожарная лошадь, несущаяся на пожар… Ведь это только временная отлучка, как и твои отлучки… Мы оба вернёмся в наш славный дом и будем писать книжки и вместе встречать осень и гулять вдоль полей кукурузы, ожидая прилёта фазанов\".

БАС: Не следует забывать, что свои финансы супруги вели раздельно. Для гордой Марты попасть в денежную зависимость от мужа было бы мучительно. В долгие журналистские экспедиции она отправлялась не только потому, что чувствовала в этом своё призвание, но и из-за нужды в заработках. Она пробыла в Англии несколько месяцев, регулярно посылая репортажи в \"Кольер\", и в марте 1944 года вернулась на Кубу, намереваясь уговорить мужа присоединиться к ней в Лондоне. Но он встретил её поношениями, обзывал эгоисткой, думающей только о себе, неспособной понять важность его морского патрулирования, которое было его формой участия в войне.

ТЕНОР: За время её отсутствия дом пришёл в запустенье, ураган повредил крышу, повалил деревья. Мыши, купленные для подкормки кошек, нагло бегали по полу, а кошки прятались от них в своих загаженных углах. В гостевом доме и в столовой часто толпились собутыльники, которых Эрнест развлекал приукрашенными историями о своих подвигах на море и на суше. Порой даже нетрезвые слушатели приходили в смущение от его безудержного и неправдоподобного хвастовства. Но один из них объяснил приятелям, что писатель по своей профессии есть выдумщик, то есть сочинитель, то есть враль. Он не может включать свою фантазию только в часы работы, а потом отключать её для обыденной жизни. Такое объяснение всех устроило, и гулянки продолжались.

БАС: Марте, наконец, удалось уговорить мужа отправиться в Европу в качестве военного корреспондента. Военный атташе в британском посольстве в Вашингтоне обещал преодолеть все трудности и устроить Эрнесту место в самолёте, перевозившем военных, если он возьмётся писать статьи о Королевском военно-воздушном флоте. Марта надеялась, что муж попросит о месте и для неё, но он заявил — солгал, — что эти самолёты перевозят только мужчин. Другое предательство: имея возможность заключить договор с любым журналом, Хемингуэй выбрал именно \"Кольер\" — издание, с которым Марта сотрудничала уже семь лет. А по законам военного времени каждый журнал имел право посылать только одного корреспондента во фронтовую зону. Марта потеряла свою аккредитацию, осталась без нужных документов и с трудом устроилась на торговое судно, вёзшее в Англию груз динамита.

ТЕНОР: Пока грузовоз с динамитом зигзагами пересекал Атлантику, в Лондоне Хемингуэя с восторгом встречали старинные друзья. Писатель Ирвин Шоу познакомил его с американской журналисткой Мэри Уэлш, муж которой, тоже корреспондент, находился в это время в Северной Африке. На следующий день Эрнест и Мэри уже ланчевали вместе, а ещё через пару дней он явился в её номер и долго рассказывал ей и её соседке о своём детстве в пригороде Чикаго. Уходя, задержался в дверях и объявил: \"Мэри, я совсем не знаю вас, но я хочу на вас жениться\". Она решила, что это просто пьяная шутка и обратила его внимание на то, что они едва знакомы и оба состоят в браке. \"Война разлучит нас на какое-то время, — сказал Эрнест. — Но помните, что я хочу на вас жениться\".

БАС: Попойки с друзьями продолжались, несмотря на бомбёжки Лондона. После одной из них сильно набравшийся собутыльник вёз Эрнеста в отель по затемнённым улицам и врезался в стоявшую у тротуара цистерну с водой. Результат: сотрясение мозга, разбитые колени и голова, изрезанная осколками разлетевшегося стекла. Хемингуэй уверял, что операция длилась два с половиной часа и потребовала наложения пятидесяти семи швов.

ТЕНОР: Прибывшая в Лондон Марта застала его в больничной палате, с тюрбаном бинтов на голове. Он уже был окружён слушателями, под кроватью валялись пустые бутылки из-под шампанского и виски. Вместо сочувствия раненый получил поток упрёков за недостойное поведение во время войны. Марта заявила, что за семнадцать дней плавания в трюме рядом с грузом динамита у неё было достаточно времени всё обдумать, и она поняла, что с неё довольно. Его пьянство, его грубые и несправедливые нападки, его предательство с журналистской аккредитацией, его безудержное хвастовство — довольно! Впоследствии она сознавалась, что в эти дни умерла не только её любовь к Эрнесту — она утратила уважение к нему.

БАС: Можно сказать, что главной страстью Эрнеста Хемингуэя с юности была потребность состязаться, побеждать, покорять. Даже в литературном ремесле ему важно было написать лучше всех. Мы уже упоминали его увлечение корридой, охотой, рыбной ловлей, петушиными боями, теннисом и другими видами состязаний. Но мы ещё ни слова не сказали о том, как много места в его жизни занимал бокс. Он ходил на матчи, знал по именам сотни боксёров, со многими дружил. В бедные годы в Париже подрабатывал, участвуя в тренировках профессионалов на ринге. Почти всех своих знакомых мужчин он уговаривал побоксировать и нередко, войдя в раж, сбивал их с ног неожиданным ударом. Возможно, и Гарольда Лойба он так невзлюбил за то, что в боксе тот был сильнее.

ТЕНОР: Поводы для состязаний могли быть самыми нелепыми. В Лондонском баре писатель О\'Хара показал ему роговую трость, подаренную ему Стейнбеком. Хемингуэй уговорил его побиться об заклад на 50 долларов, что сможет сломать эту трость о собственный череп. О\'Хара не выдержал эмоционального напора, согласился. Эрнест положил трость на голову, нажал обеими руками и сломал. Бедный О\'Хара остался без трости и без пятидесяти долларов. Какая вмятина образовалась на черепе Эрнеста остаётся только гадать.

БАС: Побеждать, покорять — от этого адреналин безотказно вскипал в крови. Но Марту покорить ему так и не удалось. После высадки союзников в Нормандии она сумела пробраться близко к линии фронта, однако была арестована военной полицией за отсутствие необходимых журналистских документов. Это её не остановило. На второй день она сбежала из-под стражи, добралась до военного аэродрома. Молодой пилот транспортного самолёта поверил её истории — \"должна встретиться с женихом, ждущим её в Неаполе\", — и доставил в Италию. Там она следовала за наступающими частями англичан, поляков, французов, американцев и слала репортажи в \"Кольер\". Всё это время разъярённый Хемингуэй в разговорах с общими знакомыми поливал непокорную грязью, чернил со свойственным ему искусством перемешивать полуправду с полувраньём.

ТЕНОР: Марта вырвалась на волю — теперь пришла очередь Мэри Уэлш стать объектом покорения. Оказавшись в районе боёв в северной Франции, Хемингуэй вскоре нашёл себе роль по душе: используя своё знание французского, создал разведовательную группу из местных партизан и шнырял вместе с ними вдоль рыхлой линии фронта, собирая сведения о скоплении немецкой пехоты и бронетехники. Его письма к Мэри переполнены описаниями военных эпизодов и многократными упоминаниями радостного возбуждения, которое вызывала в нём близость опасности. Он в гуще схватки, он в своей стихии! \"У нас тут жизнь весёлая, полно трупов, немецкие трофеи, стрельба, пыльные дороги, холмы, поля пшеницы, мёртвые коровы, лошади, танки, фургоны, убитые американцы, есть порой нечего, спим под дождём, на земле, в амбарах, на телегах и я не скучаю ни по чему — только по вам\".

БАС: Поначалу он обращается к Мэри \"мой маленький друг\" и довольно сдержан в выражении интимных чувств. \"Хотел бы снова увидеть вас. Очень скучаю по вам, хотел бы говорить и шутить, предпочтительно — в постели. Наверное, мне не следует произносить слова \"я вас люблю\", потому что я не знаю вас. Но мне очень одиноко и очень недостаёт вас — и никого другого\". Однако в освобождённом от немцев Париже им удалось встретиться вновь, и в номере отеля \"Ритц\" военная любовь запылала так же горячо, как семь лет назад она пылала в мадридском отеле с Мартой Геллхорн.

ТЕНОР: Похоже, Эрнест и Мэри легко подхватывали мячики иронии друг друга и с азартом перебрасывались ими в разговорном теннисе. Сидя в летнем парижском кафе, они беседовали с призраками знаменитых французов и других гостей, удостоивших присоединиться к ним. \"Маршал Ней, как вам удавалось поддерживать моральный дух армии при отступлении из Москвы?\" — \"Мораль? Это слово не употреблялось в армии императора.\" — \"Месье Сезанн, нравится ли вам Париж?\" — \"Свет здесь какой-то блеклый, не сравнить с радужным светом Прованса.\" — \"Месье Нобель, что бы вы хотели сказать нашим современникам?\" — \"Если бы мне удалось вернуться в Европу, я бы вынул из банка свой капитал, с которого выплачивается Премия мира, названная моим именем. Европейцы двадцатого века не заслужили её\".

БАС: Войска союзников продолжали наступление на восток, Хемингуэй следовал за линией фронта, и теперь его письма к Мэри были полны признаниями в любви и обещаниями счастливой совместной жизни впереди. \"Я просто счастлив и мурлычу, как какой-нибудь старый зверь в джунглях, потому что люблю тебя, а ты любишь меня. Надеюсь, огурчик, ты настроена так же серьёзно, как я, а моя решимость сравнима с целеустремлённостью танковой колонны на узком шоссе, с которого свернуть некуда, а параллельных дорог нет.\"

ТЕНОР: Желая подготовить сына Патрика к возможному появлению новой мачехи, Эрнест писал ему: \"В Лондоне встретил женщину по имени Мэри Уэлш. Потом мы снова свиделись в Париже и славно провели время. Думаю, она тебе понравится. Дал ей прозвище \"Папин карманный Рубенс\". Если она похудеет, повышу в ранге до \"Карманного Тинторенто\". Чтобы получить верное представление, тебе придётся сходить в музей Метрополитен. Славная девушка. Заботилась обо мне в тяжкое для меня время. Если мы продержимся вместе ещё две недели, перед нами откроется чудная жизнь впереди\".

БАС: Чтобы достичь \"чудной жизни\" оставался сущий пустяк — разгромить гитлеровскую Германию. Хемингуэй и его разведгруппа продвигались вперёд вместе с бригадой полковника Лэнхема. В какой-то момент им удалось захватить трофей — мотоцикл с коляской. Они разъезжали на этом мотоцикле, до тех пор пока не заблудились и не напоролись на немецкие позиции. Противотанковое орудие выстрелило по ним, расчёт открыл огонь из автоматов. Американцы едва успели попрыгать в придорожные канавы. Эрнест сильно ударился головой о булыжник, спиной — о другой. Почти два часа они лежали затаясь и слышали переговоры немецких патрульных. Только с наступлением темноты им удалось уползти и добраться до своих.

ТЕНОР: После победы в Европе Мэри появилась в поместье Финка Вегиа под Гаваной. К её приезду Эрнест постарался ликвидировать разрушения, причинённые дому и саду осенним ураганом. Мэри пришла в восторг от цветущих деревьев, от бассейна, от гостевого домика, где ей был приготовлен ночлег. Видимо, для соблюдения приличий, Эрнест не хотел афишировать их отношения до официального развода с Мартой. Мэри решительно настроилась стать своей в этом новом для неё мире, приспособиться к привычкам хозяина дома, сделаться настоящим партнёром и спутницей жизни.

БАС: А это было ох как нелегко! Дом обслуживался дюжиной слуг — дворецкий, шофёр, садовники, повар, плотник, горничная, — и для того чтобы объясняться с ними, новой хозяйке пришлось срочно учить испанский. Выезжая в океан на катере \"Пилар\", она осваивала секреты рыбной ловли и делала неплохие успехи. Хуже обстояло дело с ружьём. В охотничьем клубе устраивались состязания в стрельбе по летящим голубям, и Мэри поначалу только тратила патроны впустую. Сыновья Эрнеста приехали на каникулы, и ей понадобилось много такта и обаяния, чтобы дать им возможность привыкнуть к новой женщине в жизни отца. И, может быть, самое трудное: когда в доме собирались кубинские друзья Эрнеста и разгвор заходил о политике, ей недвусмысленно давали понять, что своё мнение она может оставить при себе. Политика — дело мужчин, а женщина должна знать своё место.

ТЕНОР: В отличие от других жён Хемингуэя, Мэри оставила подробные воспоминания — заинтересованный читатель может снять с библиотечной полки пятисотстраничный том под названием \"Как это было\". В нём честно рассказывается, что трудности в отношениях начались уже с первых дней супружеской жизни. Запись в дневнике Мэри от 7-го июня 1945 года: \"У него есть его дом, его писанье, его дети, его кошки… Мне не принадлежит ничего… Не умея увлечься погоней за рыбами, птицами, зверьми, я чувствую себя страшно одинокой\". Как и с другими жёнами, Эрнест, впадая в гнев, приобретал образ злого мистера Хайда. Но наутро после ссоры появлялся в образе доброго доктора Джейкила — нежный, заботливый, любящий, и туча улетала.

БАС: Трудный характер Эрнеста безжалостно обрисовала потом Марта Геллхорн в письме другу: \"Мужественному нет нужды быть жёстким и жестоким, мужество может быть чутким. Я ненавидела его жёсткость, потому что понимала, что пряталось за ней. Это была поза, позволявшая ему делать мерзости, быть нещедрым, насмехаться над всем и всеми… Он никогда не был добр ко мне, потому что я была женщиной, которую он желал, а это означало, что меня следовало подмять, подчинить, съесть заживо. У него была теория, что женщина понимает только язык грубости, а если она проявляет непокорность (как я), это означает, что нужно бить её сильнее\". В другой раз, комментируя судьбы жён Хемингуэя, она писала: \"Удивляюсь, как ни одна из нас не пристрелила его\". Иногда возникает впечатление, что ссоры с жёнами нужны были Эрнесту для той же цели, что и боксирование с друзьями: разгонять атмосферу миролюбивого общения, нагонявшую на него скуку.

ТЕНОР: И конечно, положение Мэри не улучшилось, когда пятидесятилетний Хемингуэй влюбился в юную итальянскую аристократку, Адриану Иванчич. Восемнадцатилетняя девушка только что закончила лицей и вернулась в Венецию из Швейцарии, где она провела полгода, улучшая свой французский язык. В её классе было несколько американок, и знакомство с ними открыло Адриане глаза на мир, о котором она не имела представления. Эти девушки красили ногти, курили, имели свои деньги, а главное, в результате разводов родителей — неслыханное дело в её кругу! — могли иметь несколько отцов и матерей. Хотя она не прочла ни одной книги Хемингуэя, он сумел привлечь её внимание, и они проводили вместе много часов, к великой тревоге матери девушки. Позднее Адриана напишет в мемуарах, что в этом крупном и мужественном человеке ей чудился большой ребёнок и ей хотелось защитить его от него самого.

БАС: Как всегда, новая любовь окрылила Хемингуэя, и он немедленно начал писать следующий роман, который вскоре будет опубликован под названием \"За рекой в тени деревьев\". Себя он вывел под именем полковника американской армии, Ричарда Кантвела, а Адриану — под именем венецианской графини Ренаты. \"Рената вошла в комнату, уверенно неся сияние молодости и красоты, высокая, в ореоле растрёпанных ветром волос. Кожа её была бледно-оливковой, а профиль мог разбить ваше — и любое другое — сердце\".

ТЕНОР: Незадолго до отплытия Эрнеста в Америку он сидел рядом с Адрианой в открытом кафе и ронял саркастические замечания в адрес спешивших по своим делам прохожих. В какой-то момент, не поворачивая головы в её сторону, сказал: \"Любой мужчина, если он не глупец, увидев вас, захочет на вас жениться. Так как я не глупец, я испытываю такое желание\". \"Но у вас есть Мэри\", — испуганно сказала Адриана. \"Люди проходят какую-то часть жизненного пути вместе, потом расстаются. Со мной это уже бывало. Но у нас с вами такого не случится. Я люблю вас всем сердцем и знаю, как сделать вас счастливой.\"

БАС: Перед отплытием Эрнест и Мэри пригласили Адриану и её мать посетить их на Кубе. Письма начали летать через океан чуть ли не ежедневно. \"Ваш корабль отплыл семь часов назад, — писала Адриана, — и я осталась в глубокой печали. Мне так много хочется сказать вам, но все темы кажутся запретными. Даже благодарить вас за всё я не могу, потому что благодарность вас раздражает. Однако я так привыкла к нашим долгим разговорам, что буду писать вам снова и снова.\" — \"Ах, если бы только ты оказалась рядом, — писал в ответ Эрнест. — Больше всего мне недостаёт твоего голоса. Он несравним ни с каким другим.\"

ТЕНОР: Примечательно, что именно этим летом Хемингуэй возобновил работу над романом \"Сады Эдема\". Судьба в третий раз втянула его в мучительный треугольник, как когда-то с Хедли и Полиной, потом — с Полиной и Мартой. Доверенным друзьям он говорил, что любить одновременно Мэри и Адриану — это просто несчастье, обрушившееся на него в очередной раз, а не какой-то его личный грех. Нежные письма отправлял в Италию, а своему издателю написал, что новый роман должен выйти с посвящением Мэри Уэлш.

БАС: Роман посвятил жене, но в быту стал унижать её сильнее обычного. Обещал пообедать с ней и приехавшей к ней кузиной, а сам опоздал в ресторан на два часа и явился под руку с известной гаванской проституткой, которой он дал прозвище Ксенофобия. В другой раз обругал домашний обед и поставил свою тарелку с едой на пол — для кошки. Обзывал жену \"маркитанткой, таскающейся за военным лагерем\", \"трупоедом\", говорил, что у неё \"лицо Торквемады\".

ТЕНОР: Супруги выработали своеобразную тактику: после ссор вести переговоры в письменной форме. Тем летом Мэри совсем было решилась оставить мужа и написала ему подробную \"объяснительную записку\": \"Главная беда в том, что тебе стали безразличны мои чувства. Наедине и на людях ты оскорблял меня, унижал моё достоинство… Если бы хоть раз после устраиваемых грубых сцен ты выразил раскаяние, я бы могла поверить, что стоит пытаться перетерпеть, исправить случившееся. Но в течение долгого времени твоей единственной реакцией было возмущение: кто-то посмел поставить под сомнение твою непогрешимость, кто-то пытается нанести ущерб твоему самомнению, закованному в броню… Мы оба должны признать, что наш брак пришёл к печальной развязке\".

БАС: Но Эрнест-Джейкил опять сумел уговорить Мэри остаться. Тем временем роман \"За рекой в тени деревьев\" вышел в свет. Обложку к нему сделала Адриана Иванчич. Критики обрушились на роман безжалостно. Мелькали слова: \"банально, затянуто, неловкость, разочарование, угнетает, болтливость, ограниченный талант\". Марта Геллхорн делилась своими впечатлениями в письме другу: \"Там нет даже хорошей прозы. Всё — ужасающая грязь, от начала до конца. Автопортрет самовлюблённого маньяка\".

ТЕНОР: Хемингуэй не ждал такой реакции, был очень подавлен. В какой-то момент даже заигрывал с идеей самоубийства: купаясь в океане, нырнул и оставался под водой долго-долго. Биографу потом рассказывал, что ему было хорошо в этот момент. Соблазн был велик, но он не захотел подавать такой плохой пример сыновьям. Только в конце года пришло утешение: Адриана с матерью приехали в гости и поселились в Финка Вегиа на несколько месяцев. На Кубе их всё восхищало. Им отвели дом для гостей, и Эрнест вёл себя подчёкнуто благопристойно, ни взглядом, ни голосом не выдавал своих подлинных чувств, к Адриане, в разговорах использовал обращение \"дочка\".

БАС: Однако новый роман Адриане тоже не понравился. После некоторого колебания она призналась Эрнесту, что нашла героиню скучной. Как мог полковник Кантвел влюбиться в такую скучную женщину? И кроме того, добро-нравная итальянская девушка из хорошей семьи, посещающая церковь, не станет выпивать каждый день и не ляжет в номере отеля в постель с чужим мужчиной. Может быть, такое случается в Америке, но в Италии это абсолютно невозможно.

ТЕНОР: Эрнест был опечален её реакцией и пообещал написать для неё произведение, которое будет лучше всего, написанного им до сих пор. И действительно, именно в дни, когда Адриана с матерью гостили в его доме, он начал писать свой шедевр — \"Старик и море\". Историю старого рыбака Сантъяго, два дня сражавшегося с огромной меч-рыбой, попавшей ему на крючок, он услышал ещё в 1935 году, но пятнадцать лет не решался взяться за этот сюжет. А тут, окрылённый любовью, написал повесть за несколько недель.

БАС: Мы опять сталкиваемся с феноменом, поучительным для каждого пишущего. Когда темы и картины произведения отстоялись в душе писателя, очистились от бытовой шелухи, получаются шедевры — ранние рассказы Хемингуэя, \"Прощай, оружие\", \"Старик и море\". Когда же он кидается описывать события по пятам, как бы гонясь за пролетающими днями, чувства персонажей мельчают, проза наполняется шелухой быта, как в романе \"Вешние воды\", как в \"За рекой в тени деревьев\". \"Старик и море\" представляется мне героическим гимном главному кумиру писателя — Состязанию. Мысленно разговаривая с меч-рыбой, влекущей его хлипкую лодку в открытый океан, Сантъяго объясняет ей, что таково его предназначение в этом мире — сражаться с ней. А потом почтительно смотрит на звёздное небо и добавляет уже для себя: \"Хорошо, что нам не надо сражаться со звёздами и солнцем\".

ТЕНОР: Недаром такое восхищение рыбака вызывает другой воин и жрец культа Состязания — знаменитый бейсболист Джо ДиМаджио.

БАС: Адриана вдохновила Хемингуэя на написание \"Старика и моря\". Но, к сожалению, дружба с писателем обернулась для неё тяжёлыми переживаниями. Прочитав рукопись романа \"За рекой в тени деревьев\", Мэри сказала мужу, что не следовало так точно воссоздавать в образе героини внешность и детали биографии Адрианы. Почему бы не сделать её хотя бы рыжеволосой и не переселить из Венеции, скажем, в Милан? Эрнест отмахнулся, объявив эти замечания покушением на свободу творчества. Но, как и следовало ожидать, слухи и сплетни поползли среди веницианских знакомых, создавая вакуум вокруг семейства Иванчич. А одна французская газета опубликовала фотографию Адрианы с подписью: \"Рената, новая любовь Хемингуэя\". После этого мать Адрианы отменила намеченное совместное путешествие по Америке и увезла дочь в Италию.

ТЕНОР: В письмах Эрнест призывал девушку не обращать внимания на сплетни, жаловался на грусть и одиночество. Кроме того, у него началась новая полоса несчастных случаев, снова и снова валивших его на больничную койку. Во время очередного плавания на \"Пилар\" он поскользнулся, упал и так разбил себе голову, что порвал артерию, а на спине получил шишку размером с теннисный мяч. После падения мелкие осколки, остававшиеся в ноге после ранения 1918 года, сдвинулись с места и начали больно давить на нервы и вены. Испытывая новое ружьё, так опалил лицо выхлопными газами, что началось тяжёлое воспаление кожи. Сафари в Африке началось с двух — одна за другой — самолётных аварий. В первой Эрнест отделался вывихнутым плечом. Во второй самолёт загорелся, не успев взлететь. Эрнесту, чтобы выбраться, пришлось выбивать головой стекло кабины. Опять — сотрясение мозга, плюс повреждённая печень, селезёнка и почка, левый глаз не видит, левое ухо не слышит, травма позвоночника, растяжение сухожилия в ноге, ожоги лица и рук.

БАС: Но признать себя больным, остаться надолго в кровати — это не для Хемингуэя. Через несколько дней после второй аварии, рядом с лагерем, в котором он приходил в себя, загорелся кустарник. Писатель выбежал из палатки, бросился помогать тушившим, но был так слаб, что не удержался на ногах, упал в огонь и получил ожоги по всему телу. После первой аварии разбившийся самолёт долго не могли найти, и по миру разлетелась весть о гибели знаменитого писателя. Лёжа потом в больничной палате, он мог почитывать некрологи о себе, успевшие появиться в печати. Не повлияло ли это на решение Нобелевского комитета — присудить ему в том же 1954 году премию по литературе, пока жив? Но к премии Хемингуэй всегда относился с высокомерным пренебрежением, говорил друзьям: \"Я получу её, а она получит меня. Ни один писатель после получения её не написал ничего путного\". На вручение в Стокгольм не полетел.

ТЕНОР: Физические недомогания — гипертония, диабет, последствия травм — затрудняли утоление состязательных страстей Эрнеста. Если у тебя нет уже сил скакать на арене перед острыми рогами быка, красться в саване за львом или слоном, вытягивать из воды стокилограмовую рыбину, жизнь утрачивает свою пряную остроту. Окружающие начали замечать тревожные симптомы депрессии, потери памяти. Эрнесту трудно было сосредоточиться. Он сидел за письменным столом часами и не мог написать ни строки. Вдруг намекал, что ФБР ведёт слежку за ним, прослушивает телефон, проверяет банковские счета. Что его подозревают в каких-то противозаконных поступках. Потом начинал тревожиться о своих финансах, говорил, что близок к разорению. Мэри при нём позвонила директору их банка, и тот подробно перечислил Эрнесту его счета и лежавшие на них солидные суммы денег. Но он всё равно не поверил, утверждал, что директор что-то скрывает.

БАС: Нападки на жену учащались. Сыпались обвинения в расточительстве, во лжи. Во время охоты на уток в Айдахо Мэри споткнулась, упала и буквально раздробила себе локоть. Боль была адская. По дороге в больницу Эрнест, вместо сочувствия, ругал жену за то, что она не могла сдержать стоны. Сорвала ему все охотничьи планы, вынудила выполнять работу слуг: ездить в магазин, готовить, помогать одеться. В другой раз Мэри попала в больницу с сильными ушибами и растяжением сухожилий левой ноги. Врачам сказала, что оступилась в темноте и покатилась по лестнице. Но я сильно подозреваю, что кто-то помог ей \"оступиться\".

ТЕНОР: Давление крови у Эрнеста порой поднималось до 220/150. Для снижения его ему был прописан резерпин. В те годы ещё не было известно, что побочным эффектом этого лекарства является депрессия. Причём побочный эффект оставался надолго и после прекращения приёмов. Видимо, резерпин сыграл свою роль в том, что в конце 1960 года Хемингуэй оказался в лечебнице в Рочестере, штат Миннесота. Чтобы избежать газетной шумихи, Мэри и Эрнест приехали туда под вымышленными именами. Сыновьям сообщили, что причина госпитализации — высокое давление. Однако, после того как терапевты закончили свои тесты, пациент попал в руки психиатров.

БАС: Моё предубеждение против этой отрасли медицины вам известно. В своё время я зачитывался книгами психиатра-еретика, доктора Томаса Шаша: \"Психиатрическое правосудие\", \"Производство безумия\", \"Теология медицины\". Знаменитый роман Кена Кизи \"Пролетая над кукушкиным гнездом\" и фильм того же названия в значительной мере опирались на труды доктора Шаша. Но в 1960 году люди ещё относились к психиатрам с полным доверием. Ни Эрнест, ни Мэри не выразили протеста, когда им предложили применить по отношению к пациенту жестокую и бесполезную пытку, именуемую \"электрошоковая терапия\". После дюжины сеансов Эрнеста объявили излечённым и выписали из клиники. На самом деле, его состояние только ухудшилось, а в памяти образовались провалы. Он доходил до слёз, пытаясь вспомнить имена людей, названия городов, даты событий.

ТЕНОР: В разговоре с другом однажды сказал: \"Врачи, делавшие мне электрошоки, писателей не понимают. Какой был смысл в том, чтобы разрушать мой мозг и стирать мою память, которая представляет собой мой капитал, и выбрасывать меня на обочину жизни?\". В своих воспоминаниях Мэри Хемингуэй приводит заявление, написанное Эрнестом весной 1961 года незадолго до самоубийства: \"Сим удостоверяю, что моя жена Мэри никогда не верила и не была осведомлена о каких бы то ни было моих противозаконных деяниях… Она также ничего не знала о моих финансовых обстоятельствах и помогала мне составлять налоговые декларации на основании тех материалов, которые я предоставлял ей… Мы совершили поездку под вымышленными именами, только для того чтобы избежать внимания прессы\".

БАС: Этот документ принято считать подтверждением параноидальной мании преследования, от которой якобы страдал Хемингуэй. Но попробуем представить себе, с какими людьми он мог иметь связи на Кубе, когда кастровцы вели свою борьбу с режимом Батисты. В барах Гаваны, при его любви к острым приключениям, он вполне мог вести знакомство с тайными революционерами, замешанными в контрабандных операциях, столь хорошо описанных им в романе \"Иметь и не иметь\". Мэри приводит показательный эпизод. Во время очередного плавания на катере \"Пилар\", незадолго до падения режима Батисты, Эрнест передал ей штурвал, а сам с помощником спустился вниз, и они начали вспарывать кожаные сиденья диванов. Оттуда были извлечены ружья, обрезы, ручные гранаты, пулемётные ленты, коробки с патронами. Всё это оружие полетело в волны океана.

ТЕНОР: После провала высадки в Заливе Свиней в апреле 1961 года ФБР наверняка должно было усилить внимание к американцам, имевшим связи с Кастро и его режимом. И Хемингуэй должен был попасть под их микроскоп одним из первых. Приземлившись в 1959 году в аэропорту Гаваны, он был встречен журналистами. \"Как вы относитесь к новой Кубе?\", спросили они. \"После двадцати лет жизни здесь я считаю себя кубинцем\", — ответил Хемингуэй и в доказательство поцеловал край кубинского флага. Его старинный кубинский приятель сделался членом временного правительства республики. При личной встрече Кастро сказал ему, что в горах Сиера Маэстро он читал по-испански \"По ком звонит колокол\" и книга помогла ему в формировании его идей. Во время визита на Кубу член советского Политбюро Микоян с большой свитой посетил дом Хемингуэя.

БАС: Мэри Хемингуэй и после смерти мужа не скрывала их прокастровских настроений. Оказавшись на званом обеде в Белом доме рядом с президентом Кеннеди весной 1962 года, она напрямую заявила ему, что считает американскую политику в отношении Кубы глупой, нереалистичной и неэффективной. Сказала, что может в любой момент нарушить эмбарго и отправиться в Гавану, потому что лично знакома с Фиделем. Кеннеди помрачнел, но сдержался и только спросил, читала ли она роман Кэтрин Энн Портер \"Корабль дураков\". Мэри созналась, что не читала. Параллель между Гитлером и Кастро осталась ею неоценённой.

ТЕНОР: Что читали и что не читали в семье Хемингуэя — отдельная и важная тема. Сразу бросается в глаза его презрительное равнодушие к писательницам-женщинам, прославившимся в его эпоху. В девятисотстраничном томе его писем нет упоминаний Перл Бак, Дорис Лессинг, Маргарет Митчел, Айн Рэнд, Фланнери О\'Коннор, Сильвии Платт. Про Кэтрин Энн Портер и Карсон Маккалерс сказано, что читать их невозможно, Виллу Катер обвинил в плагиате, Вирджинии Вулф досталось за прохладную рецензию на \"Фиесту\". Дружил только с Дороти Паркер, но и она в письмах упоминается только как член компании. О её рассказах — ни слова.

БАС: Финансовые тревоги Хемингуэя тоже не были пустым плодом его воображения. К концу 1950-х Налоговое управление поручило своему коллектору выбивать из него задолженность за многие годы. Ему приходилось платить по 20 тысяч долларов в квартал. Кроме того, могли быть гонорары за иностранные переводы, скрытые в своё время, и он мог опасаться разоблачения. Мэри пишет, что она привезла с Кубы целый сундук старых расписок и оплаченных счетов, надеясь найти в них такие, которые указывали бы на расходы, подлежащие списанию с налогов. Добыча оказалась куцой. Зато она обнаружила, что больше половины их месячных трат приходилось на закупки спиртного.

ТЕНОР: Много лет спустя после смерти Хемингуэя исследователи, опираясь на закон о свободе информации, подали запрос в ФБР. И грозная организация подтвердила, что слежка за писателем имела место, телефонные разговоры прослушвались, банковские счета проверялись, скрытые микрофоны устанавливались.

БАС: Угроза самоубийства Эрнеста витала в воздухе весь последний год его жизни. Однажды в аэропорту он увидел приземлившийся небольшой самолёт и решительно пошёл в сторону вращающегося пропеллера. Ему оставалось пройти каких-то пять метров, когда пилот выключил мотор. Мэри прятала ружья под замок в подвале их дома в Айдахо. Но в роковой день 2 июля 1961 года он пробрался туда, извлёк ружьё, упёр его прикладом в пол и прижался лбом к стволам. Мэри услышала выстрел, сбежала вниз… Прессе и священнику было объявлено, что писатель погиб в результате несчастного случая.

ТЕНОР: Культ мужественного состязания был также свойственен предшественнику Хемингуэя — Джеку Лондону. Но в большинстве рассказов Лондона герой выходит из борьбы — с соперником, с врагом, с силами природы — победителем. У Хемингуэя наоборот — борьба заканчивается поражением или гибелью героя. Главное — принять поражение с достоинством. В этом, мне кажется, и таится секрет превращения этого писателя в культовую фигуру. Победителей на свете единицы, а проигрывающих — миллионы. И для этих миллионов поза гордого принятия своей судьбы, сочинённая — отработанная — \"папой Хемом\", сделалась манящим образцом, предметом подражания. До сих пор каждый год в Ки-Уэст съезжаются чуть не две сотни \"двойников\", одетых, подстриженных, загримированных под Хемингуэя.

БАС: Вот что интересно: он был в своей жизни сильно влюблён восемь раз. И каждая влюблённость рождала литературный шедевр. Агнес фон Куровски мы обязаны появлением сборника \"Три рассказа и десять поэм\". Во время романа с Хедли Ричардсон писались рассказы для сборника \"В наши времена\". Дафф Твисден вдохновила его на \"Фиесту\", Полина Пфайфер — на \"Прощай, оружие\", Джейн Мэйсон — на \"Снега Килимаджаро\", Марта Геллхорн — на \"Колокол\", Мэри Уэлш — на \"Острова в океане\", Адриана Иванчич — на \"Старика и море\". Но из этих восьми женщин разве что одна Дафф Твисден была воссоздана на страницах хемингуэевской прозы близко к реальности. Подлинные чувства других людей мало интересовали Эрнеста. Доподлинно он знал только мир своих страстей — их и описывал.

ТЕНОР: Но страсти эти были так сильны, а интонации прозы так заразительны, что сотни писателей в мире испытали на себе влияние Хемингуэя. Хорошо об этом сказал Джон Чивер, потративший много сил на то, чтобы вырваться из-под влияния своего кумира и обрести собственный голос: \"Я помню, как шёл по улице Бостона после прочтения одной из его книг, и мне казалось, что цвет неба, лица прохожих, городские запахи — всё стало обновлённым и наполнилось драматизмом… Главное, что он сделал для меня, — возродил ценность понятия мужества, которое было так затаскано школьными наставниками, что казалось мне фальшивкой. Любовь и дружба, ласточки и шум дождя — всё приобретало новый смысл и значение на страницах его книг\".

Айн Рэнд (1905–1982)

БАС: Послушайте, вы не знаете, кто там наверху выбирает темы для наших программ? Почему никогда не спросят нас самих, о чём бы мы хотели поговорить?

ТЕНОР: А я как раз предпочитаю такой порядок. Разве пришло бы мне когда-нибудь в голову выбрать темой Айн Рэнд? Почему именно она, почему не какая-нибудь другая литературная знаменитость? Но, получив задание, я на месяц погрузился в её судьбу, и мне открылось множество ярких характеров, драматических коллизий, непредсказуемых вспышек страстей.

БАС: Да что же нового мы можем рассказать телезрителям о знаменитой писательнице, чьи романы выходили и выходят стотысячными тиражами, о которой были написаны сотни статей и книг, даже поставлен фильм с участием превосходных актёров? Была бы моя воля, я бы половину передачи посвятил детству и юности Айн Рэнд, или скорей — Алисы Розенбаум. Взорванная революцией Россия — вот где полыхали трагедии высокого накала, действовали герои и злодеи, решались судьбы народов и поколений. Сколько ей было, когда рухнула монархия?

ТЕНОР: Двенадцать. Пережить в таком возрасте голод, страх, зрелище замёрзших трупов на улицах — конечно, это должно было оставить глубокий след в её душе. Её отец, богатый аптекарь, имел все основания опасаться мести тех, \"кто был ничем, а стал всем\". Это просто чудо, что семья не была выслана или арестована и Айн успела получить образование в Петербургском университете, когда там ещё преподавали известные российские профессора.

БАС: Всё же у меня возникло впечатление, что уже тогда она выносила приговоры изучаемым философам с решительностью какого-нибудь чекиста. Конечно, любой студент вправе предпочесть логичного Аристотеля идеалисту Платону. Но заявлять впоследствии, что Платон был предтечей и создателем идеологии коммунизма — это уже в духе тех самых комиссаров, которые любили валить всех несогласных с ними в единую категорию — врагов и ставить их к стенке.

ТЕНОР: Тем более, что судьба её самой не укладывалась в рамки логики. Её ангел-хранитель должен был летать над её головой не смыкая глаз. Выбраться из Советской России в Латвию, получить там американскую визу — в 1925 году это уже было чудом невозможным без вмешательства высших сил.

БАС: Что меня поражает в этой женщине — целеустремлённость. Какая нужна была самоуверенность, чтобы с первых дней в Америке посвятить себя литературной карьере! И она ведь таки явилась в Голливуд, и ей стали подбрасывать задания по обработке сценариев. Неужели её английский был на таком уровне, что она могла считаться профессионалом? Я уверен, что на первых порах кто-то должен был помогать ей, кто-то редактировал её тексты. Но нигде в воспоминаниях она не упоминает об этом. О, она умела вычёркивать из своей жизни людей, вычёркивать всё, что умаляло ореол её величия.

ТЕНОР: Не могла ли она получить помощь от своего жениха, Фрэнка О\'Коннора? Ведь они познакомились уже через год после её приезда, когда он снимался в массовке фильма \"Царь царей\".

БАС: Фрэнк? По всем свидетельствам, он был высок, красив, добр, тактичен, но образованностью не блистал. Сын канадского сталевара, пьяницы, рос в большой семье, после смерти матери шатался по всему свету, берясь за любую работу. Английские слова писал так, как слышал, грамотеем его не назовёшь. Любопытная деталь: в письме брату он описал свою первую встречу с \"забавной и милой девушкой из России, которая говорила с таким акцентом, что он не мог понять ни слова\".

ТЕНОР: Тем не менее, они поженились и прожили вместе всю жизнь. Их семейный кораблик выдержал бури, выпавшие им на долю. А их было немало. Друзья, знавшие обоих, говорили, что присутствие мужа было необходимо для Айн Рэнд. Она поминутно брала его руку, спрашивала совета, согласия.

БАС: Мне запомнилось объяснение этого союза, данное самой проницательной мемуаристкой, Барбарой Бранден. Где эта страница? А-а, вот: \"Чтобы чувствовать себя в безопасности, Айн Рэнд было необходимо держать под контролем всё, что её окружало, доминировать над всеми людьми, устанавливать для них правила поведения. Она вышла за Фрэнка именно потому, что он был во всём послушен ей, не представлял угрозы для её защитной раковины\". Добавлю от себя — имелась и ещё одна немаловажная причина. Их брак был заключён весной 1929 года за день или два до срока истечения визы. Если бы она не вышла замуж за американского гражданина, ей грозила депортация обратно в Россию.

ТЕНОР: И Америка лишилась бы одной из самых своих знаменитых писательниц 20-го века. Впрочем, и без депортации её литературная карьера могла бы оборваться в самом начале. В середине 1930-х, в издательстве \"Макмиллан\", редактор-коммунист яростно протестовал против публикации её романа \"Мы, живые\", объявлял его клеветой на советскую Россию. Засилье левых в литературных кругах тогда было ещё сильнее, чем сегодня.

БАС: С этим романом позднее вышла занятная история. В 1942 году в фашистской Италии было решено снять фильм по нему и использовать как антикоммунистическую пропаганду. В картине снялись две знаменитости, Алида Валли и Россано Брази. Она шла в Италии с успехом, но в Германии немедленно разглядели, что сценарий не столько против коммунизма, сколько против любой диктатуры. Из Берлина пришёл приказ немедленно прекратить демонстрацию фильма. Но после войны Госдепартамент США предъявил итальянцам иск за кражу интеллектуальной собственности, и Айн Рэнд получила авторский гонорар, на который купила себе норковую шубу.

ТЕНОР: Однако настоящая слава пришла к ней, конечно, в середине 1940-х, после выхода романа \"Источник\". Этой книгой зачитывались поколения американцев, зачитываются и до сих пор. В центре, как вы помните, — романтический герой, гениальный архитектор, пробивающий своим талантом путь наверх. Не поддающийся никаким требованиям изменять свои творения, доходящий до того, что взрывает дом, построенный с отклонениями от его замысла. И, конечно, только такого может полюбить гордая и своенравная героиня. Недаром Айн Рэнд в детстве с упоением читала Гюго и Ростана. Когда в 1948 году Голливуд начал работу над экранизацией романа, взяв на главные роли Гари Купера и Патрицию Нил, Рэнд грозила режиссёру и продюсеру дойти до суда, если хоть одна строчка или одна сцена в её сценарии будут изменены.

БАС: Когда я посмотрел этот фильм, мне очень хотелось спросить постановщиков: \"Сами-то вы верите, что в сегодняшней Америке найдутся двенадцать присяжных, которые вынесут оправдательный приговор человеку, взорвавшему дом, построенный для бедноты, и признавшемуся в этом?\". Он, видите ли, такой чувствительный художник, что не мог стерпеть изменений, внесённых в его архитектурный проект.

ТЕНОР: Действительно, в фильме, где всё так зримо, эта коллизия получилась огрублённой. Но в книге повествование остаётся подёрнутым туманом художественного вымысла, и читателю легче принять подобный поворот сюжета.

БАС: Вы упомянули Гюго, Ростана среди кумиров Айн Рэнд. А кто ещё из писателей оказал на неё влияние? Она вступала в литературный мир Америки, заполненный звёздами первой величины. Фолкнер, Шервуд Андерсон, Перл Бак, Маргарет Митчел, Стейнбек, Фланнери О\'Коннор, Карсон Маккалерс, Торнтон Уайлдер, Фитцджеральд — всех и не упомнишь. Кажется, она не замечает их. В книгах о ней я наткнулся на её презрительные реплики в адрес Хемингуэя и Томаса Манна, Толстого и Солженицына, Ромена Роллана и Томаса Вулфа. Разницу между историей и литературой она видела в том, что история представляет мир таким, как он есть, а литература должна описывать таким, каким он должен быть. Это ли не формула социалистического реализма, насаждавшегося в СССР? А кого ценила? Смешно сказать: автора детективов Микки Спиллейна. И объясняла, чем её привлекали его романы: \"У него всегда ясно, кто хороший, кто плохой. Чётко: чёрное и белое. Серое меня не интересует\".

ТЕНОР: Не так ли мы все в юности тянемся к чему-то определённому, прочному? Полутона, многоголосье, непредсказуемость — всё это начинаем ценить позже. Может быть, Айн Рэнд инстинктивно откладывала — забывала — взрослеть? И когда перед ней предстал юный канадец, прочитавший \"Источник\" сорок раз, знавший текст почти наизусть, могла ли она остаться равнодушной, дать этому читателю затеряться в толпе других поклонников?

БАС: Ага — на сцене греческой трагедии появляется герой. Но заметили ли вы любопытное совпадение: Натан Бранден тоже был из русско-еврейской эмигрантской семьи. Даже если он не знал русского, это должно было сплести какую-то невидимую ниточку между ними. Иначе я не нахожу объяснения тому, что высокомерная Айн Рэнд могла в первую же их встречу проговорить всю ночь с желторотым юнцом, на двадцать пять лет моложе неё.

ТЕНОР: В воспоминаниях они объясняют это так: её пристальный оценивающий взгляд вызывал у него чувство, будто он попал в луч прожектора, но ему это нравилось. А ей понравилось, что он не испугался быть под лучом, ибо в этом было что-то дерзкое. Ведь дерзость говорит о силе характера, намекает на судьбу будущего героя. Вспомним, что евангельскую заповедь \"не судите, да не судимы будете\" она переделала на свой лад: \"судите и будьте готовы быть судимыми\".

БАС: То, что молодой человек так быстро попал под обаяние своего литературного кумира, женщины властной и уверенной в себе, мне как-то понятно. Но когда он привёл в её дом свою невесту и та тоже мгновенно оказалась в плену её чар — это уже требует искать объяснения в сферах, где обитают греческие богини, нимфы, сивиллы.

ТЕНОР: Барбара Бранден была так заворожена Айн Рэнд, что уже через несколько недель тесного общения делилась с ней трудностями своих отношений с женихом. В своих воспоминаниях она дала точное объяснение магнитного поля, окружавшего знаменитую писательницу, притягивавшего к ней людей: \"В ней кипел страстный идеализм, волнение по поводу бесконечных возможностей, заложенных в жизни каждого человека. Темами наших разговоров могли быть литература, политика, эстетика, философия, религия, мораль, могущество разума, но всегда рядом с Айн Рэнд абстрактные идеи приобретали такую значимость, будто жизнь и смерть собеседников зависели от них\".

БАС: Однако этими идеями она наезжала на своих слушателей, как танком, как паровым катком. Страшась утратить её расположение, близкие пытались подавить свои искренние чувства, заставляли себя соглашаться с тем, что Рембрандт — слабый художник, Бетховен пронизан бесплодным трагическим унынием, Шекспир так и не сумел создать героя, обладающего свободной волей. Барбаре пришлось чуть ли не клещами вырывать из своего сердца любовь к роману Томаса Вулфа \"Взгляни на дом своей, Ангел\", Натану — к эпопее Ромена Роллана \"Жан-Кристоф\".

ТЕНОР: Давайте только не будем забывать, во что погружались — с чем сталкивались — молодые люди, покидая дом Айн Рэнд. В 1950-х в университетах заправляли такие страстные враги капитализма вообще и Америки — в особенности, что студентам часто приходилось скрывать свои подлинные взгляды. Профессор политологии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе корил Натана за его \"предубеждённость против диктатур\". На лекциях по истории искусства слушателям объясняли разницу между сияющим \"идеализмом\" Советской России и грубым \"материализмом\" США. Профессор психологии объявил, что всякий, кто сегодня не социалист, демонстрирует тем самым признаки задержанного развития в интеллектуальной и моральной сферах. Вы не можете противостоять напористой пропаганде коммунизма, нацизма, исламизма ничем другим, кроме такой же уверенной контрпропаганды капитализма и демократии, какую вела — порой нелогично, но со страстной убеждённостью — Айн Рэнд. Жажда молодёжи получить компас, указывающий на полюса \"хорошо-плохо\", неодолима. Если вы не дадите ей свой, они побегут искать у ваших противников.

БАС: Да, искренняя и благодарная привязанность этих двух молодых людей к своей литературной и идейной наставнице не вызывает сомнений. В семье О\'Конноров они приобрели чуть ли не статус приёмных детей. Когда Натан и Барбара переехали в Нью-Йорк и звонили оттуда, Фрэнк звал жену к телефону возгласом: \"Дети звонят\". Недешёвые междугородние переговоры тянулись часами. И вдруг внезапно, всего через несколько месяцев разлуки, Айн Рэнд объявляет, что они с Фрэнком тоже должны переехать в Нью-Йорк. Что она больше не в силах выносить Калифорнию. Что её гигантский роман \"Атлант расправил плечи\" должен быть завершён среди небоскрёбов, а не среди этих пустынных холмов.

ТЕНОР: Многие отмечали равнодушие Айн Рэнд к природе. В её романах почти нет лесов и лугов, пернатых и четвероногих — только небо, постоянно меняющее цвета, и налетающий ветер. Её восхищали творения человеческого гения — бетонные эстакады, стальные мосты, асфальтовые шоссе, мчащиеся паровозы. А если неосторжно вглядишься в чудеса природы, в голову может закрасться мысль о Творце этих чудес, чего убеждённая атеистка никак не могла допустить.

БАС: В отличие от неё, у её мужа вся жизнь была в их ферме, где он проводил дни, ухаживая за цветами и огородом. Ему абсолютно нечего было делать в Нью-Йорке, но он безропотно соглашается. Она не могла не видеть, на какую тоску она обрекает Фрэнка, но, по её теориям, сочувствие ближнему — непростительная слабость.

ТЕНОР: Всё же она уверяла всех — и себя в первую очередь, — что муж тоже рвался из Калифорнии. Но вообще-то вела себя в точном соответствии со своей философией. Созданный ею — и проповедуемый — объективизм можно свести к нескольким простым формулам. Долг человека — развивать заложенный в нём потенциал. Поэтому эгоизм — основа творчества и прогресса. Альтруизм, сострадание отвлекают человека от долга самораскрытия, парализуют творческий порыв, поэтому подлежат осуждению. Идея самопожертвования ради других, ради государства — вредная идея, именно она восторжествовала в странах коммунистического блока. Немудрено, что миллионы молодых людей были увлечены призывом Айн Рэнд ставить себя на первое место и не боятся суда окружающих.

БАС: Всю предшествующую философию она отвергала с такой же уверенностью, с какой отвергала писателей, живописцев, композиторов. Разве что Аристотеля пощадила. Самый примитивный материализм казался ей решением всех философских проблем. С чем это можно сравнить? Вот представим себе, что подростка учат играть в шахматы и объясняют, что конечная цель игры — завладеть королём противника. После этого подросток перестаёт изучать гамбиты и эндшпили и каждую предлагаемую ему партию начинает с того, что хватает короля рукой и уходит, торжествуя и посмеиваясь над простофилями, которые играют по правилам.

ТЕНОР: Воображаю, что сделали бы с вами сторонники объективизма, если бы вы сказали это им в лицо, стоя за профессорской кафедрой. Но вернёмся к нашим героям. Обе пары живут в Нью-Йорке, их общение становится всё более тесным, дружеским, интимным. В 1953 году Натан и Барбара оформили свои отношения официально, и супруги О\'Коннор были свидетелями на их свадьбе. Айн пишет огромный роман \"Атлант расправил плечи\" и читает отрывки в кругу друзей, встречающих восторгом каждую новую главу. В её романе и её мире есть место только выдающимся личностям, только гениям и героям. А раз так, она должна и Натана с Барбарой наделить атрибутами гениальности. Натану она пророчит блистательное будущее на поприще психологии и философии, Барбару объявляет — по трём страницам неоконченного рассказа — гениальной писательницей. Легко ли было молодым людям устоять против такой лести из уст их кумира?

БАС: А потом приходит январь 1955 года. И эта роковая поездка в Канаду. И на обратном пути — Фрэнк за рулём, Айн и Натан — рядом с ним. И между ними двумя начинается разговор — глаза в глаза, — в котором паузы говорят больше слов. Воздух в машине будто вибрирует от эмоционального напряжения. А несчастная Барбара на заднем сиденье видит всё это и должна молчать. Разве смеет она восстать против всеобщего идола, сивиллы? Но во время остановки на ночёвку в мотеле, едва закрыв дверь номера, она кричит мужу словами то, что давно должно было угадываться всеми четырьмя: \"Да она просто влюблена в тебя! А ты — в неё!\".

ТЕНОР: Натан пытается отрицать очевидное. Ведь это было бы так иррационально! А иррациональному нет места в мире Айн Рэнд. Чтобы он принял случившееся как факт, сивилла должна была сама призвать его пред свои очи и уговаривать. \"Понимаете ли вы, что произошло между нами позавчера в автомобиле? То, что мы молча сказали друг другу? Это звучало как объяснение в любви. Или я поняла неверно?\".

БАС: Юноша опять под лучом прожектора. Все глаза — на него. Он должен сыграть свою роль безупречно. Сама великая Айн Рэнд готова поднять его до себя. Страх терзает его, ему так хотелось бы вернуться назад, в жизнь до злосчастной поездки. Где всё было так надёжно, возвышенно, маняще. Но что-то в душе подталкивает его: \"Прыгай!\". И он произносит слова, которых ждёт боготворимая им женщина: \"Вы всё поняли правильно. Конечно, я влюблён в вас\".

ТЕНОР: Делайте со мной что хотите, но я верю, что в этот момент оба верили в возможность платонических отношений. И когда они призвали своих супругов и признались им в случившемся, оба поначалу только просили разрешить им встречаться два раза в неделю и проводить время наедине. Ведь в мире Айн Рэнд аморальности не должно быть места. Воображаю, какие сети логических умозаключений сплетались в подтверждение того, что в дружеском союзе четверых нет ничего предосудительного, если все четверо так честны друг с другом и так повязаны взаимной любовью.

БАС: Ах-ах, можно только огорчаться по поводу того, что Фрэнк и Барбара поначалу впали в грех эмоционализма и один за другим воскликнули: \"Нет! Не хочу! Не соглашусь!\". Понадобились новые словесные ковры и логические сети, сплетаемые сивиллой рациональности, недели словопрений, чтобы образумить непокорных и получить их вымученное \"да\". Но увы, через два месяца выяснилось, что и этого мало. Что зов плоти неодолим даже для таких чемпионов строгой морали. Что, встречаясь в отпущенных им границах пространства и времени, они ни о чём другом не могли думать, кроме срывания одежд друг с друга, наподобие того, как это делали герои романов Айн Рэнд. Бедным супругам пришлось дать согласие и на это.

ТЕНОР: В её позиции была своя логика и последовательность. Герой, гений, супермен не может позволить морали посредственностей связать себя какими-то правилами. Он выше этого. У него своя мораль, свои правила, свои законы.

БАС: Если это так, почему же наша сивилла не выступила перед миром с открытым забралом, как это делали её персонажи? Почему потребовала у остальных трёх участников четырёхугольника поклясться хранить всё в секрете? Почему в панике отказывалась от предложений Натана снять квартирку для свиданий? \"Вдруг меня заметят входящей в чужую квартиру?!\" И бедному Натану приходилось, являясь на свидание, часто сталкиваться в прихожей с Фрэнком, который не успел во-время покинуть своё жильё, чтобы отправиться в тоскливое блуждание по улицам и барам.

ТЕНОР: Так или иначе, четырёхколёсный семейный фургон, сооружённый страстной пятидесятилетней женщиной, покатился по жизни. И есть много свидетельств того, что именно счастье обретённой любви помогло Айн Рэнд успешно завершить свой гигантский тысячестраничный труд. Даже сами издатели были изумлены коммерческим успехом романа \"Атлант расправил плечи\". Он выходил и продолжает выходить и продаваться в миллионах экземпляров, переведён на десятки языков. И это несмотря на негативное, порой просто яростное отношение литературных критиков.

БАС: О, да! В своё время я вырезал из газет и коллекционировал самые точные и безжалостные филиппики. \"Как бы громко мисс Рэнд ни постулировала свою любовь к жизни, книга её пронизана ненавистью.\" \"Неуклюжая, громыхающая телега, пытающаяся убедить нас в том, что мораль заключается в позволении каждому грести под себя всё, что возможно.\" \"Призыв сокрушать слабых ради вознесения сильных.\" \"Подобную демонстрацию гротескной эксцентричности нелегко отыскать вне стен психиатрической лечебницы.\" \"Мисс Рэнд призывает Большого Брата — выходца из технической элиты — навести порядок.\"

ТЕНОР: Неужели вы не находите даже литературных достоинств в романе?

БАС: В старину у разных народов были популярны зрелища, в которых актёры появлялись на сцене в масках, выражавших гнев, радость, надежду, горе. Книги Рэнд наполнены не живыми — то есть меняющимися и непредсказуемыми — людьми, а картонными фигурами в масках. Каждый тянет свою единственную ноту, и через две страницы ты уже знаешь заранее, что тот или иной будет говорить, в какую сторону гнуть. При этом обязательно с надрывом, с пафосом, на густом замесе мелодрамы. Есть сведения, что програмную речь главного героя, Джона Галта, она писала два года. Но тавтология никогда её не пугала, и речь могла бы оказаться не в семьдесят страниц, а в семьсот. При этом, она приводила в отчаяние всех издателей и редакторов, категорически отказываясь что-либо менять или сокращать.

ТЕНОР: Понятно, что главный пафос её творчества — защита гения от равнодушия и враждебности толпы. Если бы она делала своих героев людьми свободных профессий — композитор, живописец, поэт, — концепция выглядела бы более убедительной. Художник может отстаивать свою неповторимость и творить, находясь в любой среде, как Вольтер, укрывшийся в Швейцарии, Пушкин в Михайловском, Гоген — на Таити, Золя — в тюрьме, Бродский — в северной деревне. Но когда Рэнд делает супер-героя архитектором, стальным магнатом, строителем железных дорог — неужели она не видит здесь вопиющего противоречия? Все их победы были бы невозможны без активного участия тысяч и тысяч вполне средних людей, исправно и ответственно делающих своё дело. Перенесите Говарда Рурка, Хэнка Рардена, Дэгни Таггарт, Джона Галта в какое-нибудь Зимбабве — и что они смогут там создать при всей их энергии и гениальности? Однако, сколько бы мы ни критиковали её книги, мы не приблизимся к разгадке их невероятной популярности.

БАС: У меня есть своя теория на этот счёт.

ТЕНОР: Поделитесь.

БАС: История литературы переполнена романами, нацеленными на защиту бедных и угнетённых от богатых и знатных. Тот же Гюго с его \"Отверженными\", \"Хижина дяди Тома\", \"Что делать?\" Чернышевского, \"Воскресенье\" Толстого, \"Железная пята\" Джека Лондона и сотни других представляют собой бесконечное обвинительное заключение в адрес хозяев жизни. Независимо от литературных достоинств произведения, эта тема, эта струна вызывает безотказный сочувственный отклик у массового читателя. Парадоксальным образом книги Айн Рэнд, презиравшей угнетённых, становятся в ту же шеренгу. Ибо они так же перенасыщены ненавистью и обвинениями в адрес властьимущих — только у неё обвинение ведётся не снизу, со стороны обездоленных масс, а сверху — с позиции непризнанного индустриального гения. Густой чёрной краской она рисует маски жадных банкиров, близоруких промышленников, хитрых оппортунистов на профессорских кафедрах, властолюбцев в рясах и судейских мантиях. Революционеры-ниспровергатели могли бы позавидовать её страсти. А ненависть — товар безотказно ходкий в литературном ремесле. Плюс, конечно, восхваление эгоизма как главной добродетели — на это тоже клевали сотни тысяч.

ТЕНОР: У меня создалось впечатление, что Натан Бранден в своих статьях и лекциях не был столь радикален. Он больше упирал на важность философских постулатов объективизма для самораскрытия человека. Каждый должен научиться ценить себя как независимого творца своей жизни — вот сквозная тема его писаний. Лекции его имели огромный успех, на них съезжались сотни слушателей со всей страны и из-за границы. Был даже создан некий \"Институт Натана Брандена\", издавался журнал \"Объективист\". Правда, немалую роль играло то, что после лекции слушатели могли задавать вопросы самой Айн Рэнд. Типичное для Натана эссе называлось \"Почему люди подавляют и загоняют в подвал души не худшее в себе, а лучшее?\".

БАС: И худшим в их теориях считалось сострадание к ближнему. Ах, как удобно! Ты ласкаешь в тёплой квартире знаменитую писательницу, которая сделала тебя своим избранником, вознесла до себя, и можешь не думать о своей жене, одиноко бродящей по холодным улицам, клянущей себя за то, что согласилась на извращённую четырёхугольную комбинацию. Ни о муже писательницы, заливающем в каком-то баре своё горе джином и виски. Полтора года Барбара жила в мучительной депрессии и однажды не выдержала: в одиннадцать вечера позвонила в квартиру О\'Конноров, где любовники тешились друг другом, и взмолилась о разрешении придти — просто поговорить, отвести душу. \"Да как ты смеешь! — вскричала сивилла. — Ты думаешь только о себе! Я для тебя что? Невидима, не существую? Я ни у кого не прошу помощи! Тебе подавай только то, что ты, ты хочешь! И думать не смей являться сюда!\".

ТЕНОР: Многие замечали, что главной защитной реакцией на боль у Айн Рэнд оказывался гнев. Но мало было прогневаться на виноватого. Нужно было ещё доказать, что он своим поступком или словами нарушил законы разума и морали. Барбаре объясняли, что она просто впала в грех эмоционализма и теперь расплачивается за него. Если Натан неосторожно выражал тревогу по поводу состояния жены, реакцией опять был гнев: \"Как ты смеешь беспокоиться о Барбаре, когда ты со мной?!\"

БАС: Не явилось ли заслуженным наказанием то, что и сама Айн Рэнд впала в тяжелейшую депрессию после завершения и опубликования своего гигантского труда? Столько лет она неслась, как мощный паровоз, к заветной цели и вдруг оказалась как бы на запасных путях. Ни шестизначные цифры продаж романа, ни восторженные письма читателей, ни гонорары не могли вырвать её из болота тоски. Натану она говорила, что он — единственная нить, ещё связывающая её с жизнью.

ТЕНОР: Не могло это быть связано с какими-то политическими событиями тех лет?

БАС: Конечно, в 1959 году на Кубе воцарился Кастро. Рука ненавистной Москвы придвинулась вдруг вплотную. Но никто из мемуаристов не упоминает связи этого события с состоянием Айн Рэнд. В романе \"Атлант расправил плечи\" её фантазия создала страшную картину наступления социализма в Америке. Можно сказать, что роман стоит в ряду таких антиутопий, как \"Мы\" Замятина, \"О, дивный новый мир\" Хаксли, \"1984\" Орвелла, \"451^о по Фаренгейту\" Брэдбери. Но вообще-то её политические взгляды не отличались богатством оттенков, не шли дальше противостояния коммунизму. Исходя из этого, она поддерживала сенатора Маккарти, осуждала Эйзенхауэра за его покладистость в переговорах с маршалом Жуковым, а Джона Кеннеди вообще объявляла новым Гитлером. Однако в маленьком королевстве сторонников, выстроенным ею вокруг себя, никто не смел спорить с ней. Любое инакомыслие изгонялось так же свирепо, как в России под Сталиным. \"Со мной нельзя быть нейтральным, — объясняла она. — Если ты не за меня, значит — против\".

ТЕНОР: И вот как раз, когда тоска отступила, когда способность радоваться жизни начала возвращаться, крепостная стена, отделявшая её королевство от остального мира, дала первую — незаметную для неё — трещину. И где?! Казалось бы в самом надёжном, самом укреплённом месте: в сердце ближайшего друга, возлюбленного, духовного наследника трудов всей её жизни.

БАС: Да, то, что случилось с Натаном, не укладывалось в их рациональные схемы, было непостижимым для него самого. Скромная, ничем не примечательная девушка среди слушателей в его аудитории. Светлоголубые глаза, скромный наряд. Ей двадцать лет, ему — тридцать. После лекции они обмениваются несколькими фразами, расходятся. И всё. Дальше начинаются дни, заполненные с утра одним главным вопросом: увидит он сегодня в аудитории это лицо или нет?

ТЕНОР: Всё же несправедливо говорить, что Патриция Галлисон была \"непримечательна\". С первых же её фраз Натан мог почувствовать — угадать — главное её свойство: необычайно радостное приятие жизни. Включая и приятие его самого. В какой-то момент она созналась, что с первой же встречи он заполнил ту нишу любви-надежды, которую она тайно лелеяла в душе с детства. \"Незримый ты уж был мне мил\", как поётся в опере \"Евгений Онегин\". Но она и мечтать не могла, что он обратит на неё внимание. Старше неё на десять лет, женатый, ближайший соратник прославленной Айн Рэнд. Патриции он казался настолько недоступным, что она вскоре приняла предложение одного из своих поклонников и вышла замуж.

БАС: На их свадьбе Натан едва владел собой. Стоя в очереди гостей, поздравлявших жениха и невесту, он мог думать только о том, что вот-вот ему предстоит прикоснуться губами к её щеке. Всё оставшееся время двигался и говорил, как манекен, слышал только дрожь в пальцах, несколько секунд лежавших в её ладони.

ТЕНОР: Они начали тайно встречаться. Но долго не позволяли себе кинуться в объятия друг друга. Она рассказывала ему о своём детстве, окрашенном чертами безумия родителей. Объясняла, что лекции по теории объективизма возвращали её в мир рациональных — то есть нормальных — людей. Созналась, что ей никогда не бывает скучно, потому что в душе её постоянно звучит таинственная музыка. Иногда она танцует одна в комнате. Часто танцует не просто так, а для него — воображает, будто он смотрит на неё. И это очень помогает в трудные минуты. После таких признаний долго ли могли они сохранить свои отношения в рамках строгой морали?

БАС: В жизни Натана до сих пор были только две женщины: Барбара и Айн Рэнд. Обе они одаривали его своей любовью лишь до тех пор, пока он блистал на том пьедестале, куда они его вознесли. Малейший сбой, срыв — и начинался долгий психологический анализ допущенной промашки. Патриция же полюбила его без всяких условий и оговорок, таким, каким он был. Воображаю, какое счастье и облегчение это приносило ему.

ТЕНОР: Но, с другой стороны, душа его разрывалась. Объятия Патриции принесли ему такое наслаждение, что он уже не мог отказаться от них. Сознаться Барбаре и Айн? Это вызовет такой взрыв горя и ярости, который он был не в силах встретить лицом к лицу. Оставался путь, выбираемый многими: тайный роман. Но он так привык гордиться своей честностью, так восхвалял моральные принципы в лекциях и статьях, что теперь чувствовал себя негодяем и лицемером, предателем всего, что было ему дорого до сих пор.

БАС: Айн Рэнд, конечно, заметила перемену в своём возлюбленном. Она настойчиво расспрашивала его о причинах, он ссылался на усталость, на депрессию, даже на частичную импотенцию. Всю жизнь Айн Рэнд претендовала на роль совершенства во всех планах — литературном, философском, эмоциональном. Если он был неспособен оценить это совершенство, если его обожание ослабевало на глазах, вина могла быть только в нём, и он обязан был начать работать над собой. Морально-логический кнут взвивался и падал, взвивался и падал, но впервые не мог произвести желаемый эффект.

ТЕНОР: Внутренние связи, державшие вместе этот спаянный кружок, начинают рваться, как рвутся волокна каната под непосильным грузом. Патриция развелась с мужем. Барбара тоже влюбилась и попросила у Натана согласия — разрешения — на роман. Он, скрепя сердце, согласился, но вскоре не выдержал — сознался ей в своей связи с Патрицией. Барбара пришла в ужас. Новость обернулась для неё двойным ударом: во-первых, она всё ещё любила мужа и надеялась воскресить их брак; во-вторых, теперь она попадала в положение лгуньи в её отношениях с Айн Рэнд, которая любила её и постоянно искала у неё совета и помощи и от которой она должна была теперь скрывать правду о её возлюбленном.

БАС: Сколько времени продолжался этот кошмар? Неужели четыре года? И все участники при этом встречались друг с другом, разговаривали, делали вид, будто коляска нормально катится по дороге жизни, разве что мелкие камешки отлетают из-под колёс. Когда Институт Натана Брандена устраивал бал, он танцевал со всеми тремя и научился выглядеть довольным и спокойным. Когда Патриция приняла участие в театральной постановке в Филадельфии, все остальные поехали смотреть спектакль, и Айн восхваляла талант и внешность юной актрисы, обняла её за кулисами.

ТЕНОР: Но шторм назревал. Айн обвиняла Натана в холодности, в том, что он всё время куда-то ускользал, растворялся, делался невидим. \"Ты здесь, и, в то же время, тебя как будто нет. Сегодня ты ведёшь себя как влюблёный, назавтра отступаешь в полумрак и захлопываешь дверь.\" Однако всё подносилось так, будто утрата любви к ней, великой Айн Рэнд, могла быть только симптомом умопомешательства и разрывом с философией объективизма. \"Остаться друзьями?! — восклицала она. — Думаешь ли ты, что я могла бы посвятить тебе \"Атлант расправил плечи\", если бы ты был только другом? Объявила бы тебя своим наследником и воплощением открытых мною философских истин?\" Под её напором Натан согласился пройти курс лечения у психоаналитика, но никаких результатов эти сеансы не принесли.

БАС: К лету 1968 года Натан понял, что силы его на исходе. Что так больше тянуться не может. Он написал большое письмо и вручил его Айн, прося прочесть тут же, при нём. Она отшатнулась и спросила: \"Это про то, что ты разлюбил меня?\" Потом, едва прочитав первую страницу, обрушила на него словесный ураган: \"Негодяй! Ничтожество! Фальшивка! Законченная свинья! Я не хочу быть с тобой в одной комнате!.. Всё было ложью! Твои восторги по поводу моего романа! Твоя преданность объективизму — ложь! Ты всё украл у меня! Создал ли ты хоть одну собственную идею? Ничтожество, вор!..\"

ТЕНОР: Но этот первый ураган был лишь предвестием того, что ждало Натана впереди. Почти два месяца тянулись попытки собрать обломки разбитого корабля, выстроить из них хоть маленькую шлюпку. Айн порывалась тут же низвергнуть своего наследника с пьедестала, на который она возвела его. Но тогда тысячи поклонников их обоих испустили бы вопль \"за что?\". Не могла же она ответить: \"За то, что разлюбил\". А ведь она ещё не знала всей правды. Лишь в конце августа Барбара, с согласия Натана, рассказала Айн о его любовной связи с Патрицией. Которая тянулась уже больше четырёх лет. \"Скажи мерзавцу, чтобы он немедленно явился сюда\", — приказала сивилла.

БАС: Она не пустила его в гостиную. Заставила сидеть в прихожей. Стояла над ним и осыпала проклятьями. \"Какое же ты ничтожество! Ты посмел отвергнуть меня! Ради какой-то мелкотравчатой пустышки… Чтоб ты провалился в такой же ад, в какой ты погрузил меня! Меня — которую ты объявлял главным сокровищем своей жизни, женщиной своей мечты!.. Ты нанёс мне рану, которую не мог бы нанести никто из врагов!.. Да если бы ты, действительно, был тем человеком, за какого ты себя выдавал, ты продолжал бы обожать меня, когда мне стукнет восемьдесят и я буду разъезжать в инвалидном кресле. Но ты никогда не был таким! Всё было притворством от начала до конца!.. Если бы у тебя оставалась хоть капля морального чувства, ты от стыда должен был сделаться импотентом на двадцать лет! А если этого не случится, значит твоя моральная деградация достигла зенита!\"

ТЕНОР: Свои проклятья Айн Рэнд перемешивала с угрозами. \"Твой спектакль закончен! Я создала тебя, я же тебя и уничтожу! У тебя не будет ни денег, ни карьеры, ни престижа! Я ославлю тебя перед всем миром! Остановлю публикацию твоих книг, добьюсь, чтобы тебя лишили диплома психолога! Сниму посвящение тебе с первой страницы моего бестселлера!.. Без меня ты был ничем и станешь ничем, когда я покончу с тобой!\".

БАС: Натан сидел молча, покорно принимал бичевание словами. Чувство вины за страдания, причинённые им самым дорогим людям, будто парализовало его. Вдруг Айн Рэнд прервала поток брани и угроз, подошла к нему вплотную и спросила: \"Ты рассказал Патриции про нас с тобой?\". Натан с трудом выдавил из себя покаянное \"да\". В тот же момент рука сивиллы взлетела и дважды хлестнула обвиняемого по щеке. Он мог бы увернуться, но выбрал покорно принять удары. \"А теперь убирайся\", расслышал он сквозь звон в ушах. Поднялся и, с горящей щекой, навсегда ушёл от женщины, которой он отдал восемнадцать лет своей жизни — самых главных лет.

ТЕНОР: Весть о разрыве между Айн Рэнд и Натаном Бранденом произвела настоящий шок и смятение в королевстве объективизма. Их роман всё ещё оставался тайной для всех непосвящённых, поэтому друзьям, читателям, журналистам оставалось только ломать голову: в чём причина? Айн Рэнд опубликовала большую обличительную статью, в которой объявляла, что мистер Бранден совершил недостойный поступок несовместимый с моральными принципами её философии. Натан признал свою вину, не раскрывая истинных причин. В жизни многих людей участие в движении, руководимом Айн Рэнд, играло важную роль, и крах этого движения обернулся сильным потрясением. Их гнев обрушился на Бранденов, обвинения и проклятья сыпались со всех сторон.

БАС: Нашёлся даже один бывший слушатель, который поднял вопрос, будет ли в категориях объективизма морально оправдано убийство Натана Брандена? Волна смятения катилась по королевству, разрывала дружбы и семьи. Новый духовный наследник Айн Рэнд, назначенный ею на место Натана, был кузеном Барбары, но он порвал отношения с ней до конца жизни. Натану и Патриции пришлось уехать от этой бури в Лос-Анджелес, где они поженились в следующем году.

ТЕНОР: Помните античную легенду о Персее, освободившем прикованную к скале Андромеду? Мне кажется, в нашей истории роль Персея исполнила Патриция: освободила Натана из восемнадцатилетнего плена.

БАС: За такое сравнение поклонники Айн Рэнд могут вас самого приковать к скале. Ведь вы отводите их кумиру роль дракона, собиравшегося пообедать невинной пленницей.

ТЕНОР: Создаётся впечатление, что кипевшие драмы совершенно заслоняли от участников жизнь остальной страны и мира. В том самом 1968 году, когда произошёл разрыв, в Америке бушевали протесты против войны во Вьетнаме, многотысячные толпы демонстрировали в поддержку прав негров, одно за другим случились два сенсационных убийства. Но даже имён Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди нет в воспоминаниях Барбары и Натана Бранденов.

БАС: Однако в следующем году одно событие привлекло внимание Айн Рэнд и привело её в полный восторг. Я имею в виду высадку американцев на Луне. Нил Армстронг и космический корабль \"Аполлон-11\" символизировали для неё то, чему она поклонялась всю жизнь: бескрайние возможности человеческого гения и упорства. Она была радостно возбуждена и с ликованием говорила друзьям: \"Вот, на что способен человек, если он устремляется к своей цели не взирая ни на какие препятствия\".

ТЕНОР: Другое радостное событие случилось — или почти случилось — в 1972-ом. Знаменитый голливудский продюсер Ал Рудди, создатель \"Крёстного отца\", предложил ей экранизировать \"Атлант расправил плечи\". Пятнадцать лет Айн Рэнд отказывалась продать права Голливуду, боясь, что студия исказит дорогие ей философские идеи, как это случилось при экранизации \"Источника\". Но Рудди сумел завоевать её доверие. Волнующая новость уже обсуждалась на пресс-конференциях, просочилась в газеты. Однако в последний момент Айн потребовала, чтобы в контракт был включён пункт, дающий ей право вето не только на стадии сценария, но и после завершения съёмок. Как её герой Рурк взорвал здание, сделанное не полностью по его проекту, так и она хотела иметь возможность сжечь ленту, стоившую десятки миллионов долларов, если что-то в ней покажется ей отступлением от её замысла. Конечно, ни один продюсер на мог согласиться на такое условие, и договор не был подписан.

БАС: Только после смерти Айн Рэнд в 1980 году Барбара Бранден решилась опубликовать свои мемуары \"Страсти Айн Рэнд\", в которых рассказала правду о клубке противоречивых чувств, связавших пятерых участников драмы. Натан Бранден ждал ещё дольше и отдал в печать свой рассказ только в 1999. Там, среди прочего, он привёл с горькой иронией главные заповеди культа Айн Рэнд, в создании которого он сам сыграл такую видную роль:

— Айн Рэнд — величайшая из людей, когда-либо живших на свете.

— \"Атлант расправил плечи\" — величайшее достижение человеческой цивилизации.

— Будучи величайшим философским гением, Айн Рэнд является главным арбитром в вопросах морали, разума и достойного поведения.

— Всякий, кто не ценит то, что ценит Айн Рэнд, и не осуждает то, что осуждает она, не может считаться настоящим объективистом.

ТЕНОР: Но, несмотря на публикацию этих правдивых и убедительных мемуаров, новые поколения поклонников Айн Рэнд продолжают считать Бранденов гнусными предателями, общение с которыми несовместимо с высокими требованиями объективизма.

БАС: В нашу задачу не входит обсуждать природу возникновения культов. Можно лишь отметить обязательную общую черту: и Рон Хаббард, создавший сайентологию, и Дэвид Кореш в Вэйко-Техас, и Джим Джонс в Гайане, и многие другие обещали своим последователям полное преображение их душевного состояния, освобождение и очищение жизни от всего низменного и грязного. То же самое обещала своим адептам и философия объективизма. Наше счастье, что в душе Натана Брандена не было страстей властолюбца, которые толкнули бы его превратить тысячи поклонников Айн Рэнд в крепко спаянную колонну фанатиков.

ТЕНОР: Да, это так. Но есть в ней одна черта, заслуживающая восхищения: доблесть. Маленькая женщина, лишившаяся семьи, оторванная от родной культуры, обделённая женским обаянием, чувством юмора, художественным вкусом, умением сливаться с природой, она отчаянно схватила единственное оружие, которое ей даровала судьба, — логический разум — и пошла с ним в атаку на весь мир. Для тысяч людей творчество и проповедь Айн Рэнд были и остаются канатом, который тянул и продолжает тянуть их души вверх. Должны ли мы радоваться, если тяга этого каната ослабеет или он вдруг лопнет под непосильным грузом?

Джон Чивер (1912–1982)

БАС: Если бы Голливуд заказал мне сценарий биографического фильма о Джоне Чивере, я бы начал с такой сцены: Бостон, 1974 год; раннее утро в неприбранной квартире; на столе, на полу, под кроватью — пустые бутылки, грязная одежда, апельсиновая кожура. Аспирант Бостонского университета, Лоренц Шварц, открывает дверь своим ключом, подходит к голому человеку, лежащему в кровати, будит его, помогает одеться. Они вместе выходят из дома, направляются к близлежащему дайнеру. Усевшись за стол, обитатель квартиры пытается закурить, но пальцы не слушаются, спички ломаются одна за другой. Официантка, не дожидаясь заказа, приносит ему стакан водки со льдом. Он начинает по-птичьи, поднеся губы к краю стакана, стоящего на столе, отхлёбывать. После нескольких глотков пальцы его перестают дрожать, и ему удаётся взять стакан рукой. Следующий кадр: знаменитый писатель Джон Чивер, в сопровождении Шварца, неуверенными шагами входит в университетскую аудиторию и начинает занятия со студентами.

ТЕНОР: Нет, я бы для начала выбрал другой эпизод — случившийся на восемь лет раньше. Джон Чивер беседует с психиатром и объясняет ему, что пришёл поговорить о нервном расстройстве своей жены. Она постоянно подавлена, огорчается и тревожится по пустякам, проявляет необъяснимую враждебность к своему замечательному супругу. Эта враждебность уже довела его до пьянства и импотенции. Необходимо что-то предпринять. Да, она согласилась подвергнуться обследованию, ждёт в приёмной. Входит Мэри Чивер, усаживается рядом с мужем, психиатр начинает расспросы. Наплыв. После часовой беседы психиатр остаётся с Чивером наедине и объясняет ему, что с женой всё в порядке, она не нуждается в помощи врачей. А вот ему срочно нужно заняться своим душевным здоровьем. Тревожные симптомы указывают на следующие расстройства: нарциссизм, маниакальная депрессия, эгоцентризм, бегство в мир иллюзий и безудержное фантазирование, позволившее ему выстроить эту защитную версию о психическом заболевании жены.

БАС: Когда я думаю о творчестве Чивера, мне на ум приходит такая метафора. Представим себе купца из сказки, приплывшего на корабле в неведомую страну. Его неистощимая фантазия способна наполнить трюмы корабля самыми разнообразными товарами. Проблема в том, что он не может уловить, какой товар будет пользоваться успехом на незнакомом рынке, а какой останется нераспроданным. Каждое утро он является в свою лавку с новой порцией товара и с недоумением и досадой смотрит на покупателей, равнодушно проходящих мимо изделий, столь похожих на те, которые ещё вчера шли нарасхват. Писатель Чивер часто приходил в растерянность от похвал, расточаемых каким-то его произведениям, и возмущался, когда редакторы и критика отвергали то, что казалось ему явной удачей.

ТЕНОР: При этом с фантазией своей он обращался очень осторожно. Так дрессировщик обращается с тигром, львом, слоном, когда не уверен в полной послушности своих зверей. Предпочитал срисовывать своих персонажей с живых людей, которых он хорошо знал. На страницах его рассказов и романов без конца всплывают образы и отдельные черты отца, матери, старшего брата, жены, её родственников, собственных детей. Фрейдистам в его биографии всегда будет раздолье. Ну чем, чем ему могла так досадить в детстве его мать, что он поносил её потом с таким же упорством, с каким его кумир Хемингуэй поносил свою?

БАС: Начать с того, что она не скрывала от него обстоятельств, сопутствовавших его рождению. У супругов Чивер уже был один сын, Фред, взаимная любовь их увяла, и они не имели намерения заводить новых детей. Однако во время большого банкета ассоциации бостонских торговцев оба выпили по нескольку \"манхеттенов\" и ночью забыли об осторожности. Джон был на семь лет младше брата и всегда болезненно ощущал себя обделённым родительским вниманием. Другой постоянный пункт обвинений: когда отец разорился и семья начала погружаться в нищету, мать \"унизилась\" до того, что открыла лавку сувениров. Маленький Джон не мог без презрения смотреть на отца, шатавшегося по дому без дела, но ещё сильнее презирал мать за её деловую хватку, практичность, умение ладить с поставщиками и покупателями.

ТЕНОР: Хотя вообще-то абстрактные ценности культуры ценились в семье Чиверов очень высоко. Мать зачитывалась романами и религиозными книгами, посещала театр, отец музицировал, тётка рисовала картины, а сын её стал пианистом. Чтение книг было главной страстью Джона Чивера с детства, он проводил часы, погружаясь в Диккенса, Шекспира, Фолкнера, Чехова, Филдинга, Флобера. Также любил театр, музыку. В школе, правда, успехами не блистал, перебивался тройками и двойками даже на уроках английского. \"Чего может добиться в жизни человек, не могущий освоить основы арифметики?\", — говорила его мать. Зато талант рассказчика открылся в нём очень рано. Учительница литературы была поражена, когда двенадцатилетний Джон сочинил у неё на глазах и рассказал перед классом историю в духе рассказов Киплинга.

БАС: Жалкое положение отца в семье вызывало сочувствие Джона и усиливало раздражение против матери. Та, в добавление к лавке сувениров, открыла ещё небольшой ресторан и работала в нём допоздна. Только когда уходил последний посетитель, она давала поесть мужу. \"Боже, чем я заслужил такое отношение?!\", — восклицал тот. Но при этом ни за что не согласился бы на работу, которую считал ниже своего достоинства. \"Все хозяйственные заботы — женское дело, — учил он сына. — Помни, что ты из рода Чиверов, что твои предки приплыли сюда в 17-ом веке.\" Понятия гордой нищеты были крепко усвоены Джоном на всю жизнь, и он предпочитал скорее голодать, чем унизиться до подёнщины.

ТЕНОР: Наиболее распространённым путём к самоутверждению для американского подростка был спорт. Однако и здесь Джону не повезло. Он был маленького роста. Перенесённый в раннем детстве туберкулёз оставил шрамы в его лёгких, так что путь в бейсбольную, футбольную или хоккейную команду был для него закрыт. Он выучился кататься на коньках, плавать, ездить на велосипеде и всю жизнь старался находить время для спортивных упражнений. Вообще придавал огромное значение своему внешнему облику: держался прямо, не толстел, пускался в долгие пешие прогулки, купался в холодной воде. Но это не могло принести ему того, о чём он мечтал, — признание и славу.

БАС: Признание и слава могли придти только из мира литературы. Он оставил школу и написал рассказ \"Исключённый\", который был вскоре напечатан в известном журнале \"Нью Рипаблик\". Опубликовать первое произведение в восемнадцать лет — немногие литераторы имели такую удачу в начале пути. Но пройдёт ещё много лет, прежде чем на свет появится самостоятельный и оригинальный писатель Джон Чивер. А пока он подрабатывал развозкой газет и проводил вечера со старшим братом, который взял его под своё покровительство. Иногда они застревали в городе заполночь, и их отец, недовольный этим, запирал двери дома. Однажды Фред попытался пролезть внутрь через боковое окно и наткнулся в гостиной на отца, поджидавшего его с пистолетом в руке. Впоследствии Джон утверждал, что он проснулся в своей спальне от выстрела и, спустившись вниз, увидел пулевое отверстие в стене. \"Зря ты это сделал, дэд\", — сказал побледневший Фред.

ТЕНОР: В начале 1930-х Фред Чивер неожиданно увлёкся идеями национал-социализма и уговорил брата совершить совместную поездку в Германию. Джон остался равнодушен к парадам под свастикой и расистской пропаганде, оценил только немецкое пиво. Фред же был в восторге от идей фюрера, от культа дисциплины и от великолепного качества всего, что имело на себе марку \"сделано в Германии\". По возвращении Джон пытался заинтересовать редактора в \"Нью Рипаблик\" своими путевыми впечатлениями, но тот остался равнодушным. На другом конце политического спектра у Чивера возникли контакты с представителями коммунистической прессы, которые объясняли молодому литератору, что он не напишет ничего путного, пока не отдаст своё перо на службу борющемуся пролетариату.

БАС: Где-то в это же время у Джона возобновились отношения с одноклассницей Айрис Глэдвин, которой он увлёкся ещё в школьные годы. Они случайно встретились на занятиях в скульптурной мастерской, открывшейся в Бостонском музее искусств. Их общение неизбежно привело к тому, что девушка познакомилась и с Фредом тоже, и тот загорелся ещё сильнее, чем его брат. У него к тому времени уже была приличная работа, и выглядел он солиднее и надёжнее. Практичная девушка выбрала Фреда, и вскоре они поженились. Неизвестно, как Джон пережил этот удар. Но писатель Чивер будет мстительно воскрешать брата и его жену в своих произведениях и дневниках много-много раз.

ТЕНОР: Однако центральная фигура рассказа \"Прощай, брат мой\" — того самого, которым Чивер откроет последний, самый большой свой сборник, опубликованный за три года до его смерти, — ничем не напоминает Фреда. Этот унылый адвокат, без конца меняющий службы, друзей, места проживания, способный видеть только плохое и тёмное, отравляющий семейные каникулы своим детям, братьям, матери, жене мрачными пророчествами о том, что их чудесный дом на краю утёса через пять лет смоет океан, что мать сопьётся, что невинная ежевечерняя игра в бэкгамон сведёт его родственников с ума, больше напоминает самого Чивера на пике его мизантропии. И когда рассказчик, доведённый до ярости чернотой, текущей из его брата, наносит ему на пляже удар палкой по голове, мне всегда казалось, что этот удар автор наносил себе — тому себе, который, сам того не желая, причинял столько горя и тоски самым близким для него людям.

БАС: Годы депрессии были унылой порой для Чивера. Рассказы не печатали, мелкие рецензии приносили гроши. Он мог бы умереть от голода в Нью-Йорке, если бы брат не подбрасывал ему по десять долларов в неделю. Другим спасительным поплавком оказался Яддо — Дом творчества для писателей, композиторов и художников, находившийся вблизи города Саратога. Директриса этого приюта для бедных муз ценила Чивера и старалась продлить его визиты. Но он часто искушал её терпение: купался в бассейне голым, выпивал, заводил любовные связи, удирал в город на ипподром и спускал на скачках последние деньги.

ТЕНОР: Одна из его возлюбленных вспоминала потом, что в его отношении к женщинам чувствовалась двойственность: с одной стороны, он жаждал их страстно, с другой стороны, тяготился своей зависимостью от этого влечения. Другая подруга навещала его в Вашингтоне, и, как только входила в квартиру, он тянул её на диван, и через пять минут всё бывало кончено. После этого осчастливленный Чивер отпускал девушку искать в городе других развлечений. Сам же впоследствии писал в дневнике: \"Я хотел жениться почти на каждой девушке, с которой я переспал. Я хотел жениться и иметь сыновей и дом, и я категорически отрицаю, что мною двигал только страх разоблачения, страх, что моя бисексуальность выплывет на свет\".

БАС: В конце жизни Чивер написал роман \"Фальконер\", в котором гомосексуальная любовь была описана страстно и убедительно. Большой вопросительный знак неизбежно вырастал в голове каждого читателя. Корреспондентка журнала \"Ньюсвик\" (между прочим, собственная дочь Чивера — Сьюзан) спросила его напрямую: \"Были в вашей жизни случаи гомосексуальных отношений?\" После некоторой паузы он сказал: \"Да, таких случаев было немало — в возрасте от девяти до одиннадцати лет\". Действительно, он любил шокировать знакомых рассказами о том, как они с одноклассником упоённо мастурбировали друг друга. Но после посмертного опубликования его дневников выяснилось, что эпизоды любовных отношений с мужчинами имели место на протяжении всей его жизни.

ТЕНОР: Встреча Чивера с будущей женой произошла в лифте. Мэри Винтериц работала секретаршей в заочной школе для начинающих литераторов, которая располагалась на том же этаже, что и контора литературного агента Чивера. Её сердце было отзывчиво на чужие несчастья, а молодой человек, оказавшийся перед ней, явно заслуживал сострадания: исхудавший, нервный и такой низкорослый, что рукава его пиджака закрывали кисти рук. Они начали встречаться, и вскоре обнаружили много общего: оба считали себя нежеланными детьми, оба знали что такое бедность и одиночество, оба были страстными книгочеями с детства. Мэри снимала маленькую комнатёнку, и, как она рассказывала впоследствии, Чивер просто незаметно вселился туда. Доступа к кухне у них не было, и Мэри жарила бараньи рёбрышки на электрической плитке и варила горошек в кофейнике.

БАС: Они поженились в марте 1941 года. Саркастичный Чивер писал в дневнике, что настроению невесты подошла бы слегка видоизменённая подвенечная клятва: \"Я снисхожу до того, чтобы принять тебя в качестве законного мужа\". В декабре Америка вступила во Вторую мировую войну, и вскоре начинающий писатель Джон Чивер был превращён в начинающего солдата. Недостаток образования и низкий коэфициент интеллекта не позволили ему подняться по лестнице чинов. Долгое время он оставался рядовым, и его жалование в военном лагере было мизерным. Зато ему повезло быть переведённым в войска связи. Здесь его сослуживцами оказались такие литераторы, как Ирвин Шоу и Вильям Сароян. А 22-ой пехотный полк, в котором Чивер служил до перевода, в 1944 году понёс тяжёлые потери при высадке в Нормандии и в последовавших боях на полях Европы.

ТЕНОР: Перевод в войска связи не был случайным. В 1943 году издательство \"Рэндом Хауз\" выпустило первый сборник рассказов Джона Чивера \"Как живут некоторые люди\". Друзья уговорили влиятельного офицера в Вашингтоне прочесть его. Книга произвела такое сильное впечатление на майора Шпигельгласса, что он нажал на нужные пружины, и соответствующий приказ был отправлен в штаб 22-го полка. В том же году Мэри родила дочь Сьюзен, и счастливый отец чувствовал себя на седьмом небе. Только весной 1945 года ветры войны унесли его на Тихоокеанский фронт военных действий. Он видел истощённых жителей Манилы, бродящих среди разрушенных домов, неубранные трупы, бумажные японские деньги, плавающие в лужах, однако в настоящих боях участвовать ему не довелось.

БАС: Примечательно, что Чивер оказался почти единственным писателем своего поколения, в творчестве которого военные впечатления не оставили никакого следа. Хемингуэй, Мэйлер, Воннегут, Сароян, Шоу, Сэлинджер и многие другие пытались художественными средствами проникнуть в грозную тайну феномена войны. Чивер явно избегал этой темы так же, как он всю жизнь избегал соприкосновения со страстями политики. Только частный человек интересовал его и только во взаимоотношениях с другими частными людьми. Общественная сторона индивидуума для него не существовала. В дневнике он однажды записал: \"У меня нет памяти на боль\". Похоже, у него также не было памяти на военные и политические баталии, потрясавшие его современников.

ТЕНОР: Возможно, именно эта особенность сделала его в послевоенные годы любимым автором \"Ньюйоркера\". Именно пристальное вглядывание в повседневную жизнь было характерным для рассказов, печатавшихся в этом журнале. Но Чивер умел разбавить реалистическую канву неожиданным вторжением фантастического элемента. В рассказе \"Исполинское радио\" (1947) герой покупает жене новый приёмник. Она пытается слушать музыку, но в звуки Моцартовского квинтета вдруг начинают вторгаться телефонные звонки, шум пылесоса в соседней квартире, постукивания поднимающегося лифта. Дальше — больше и хуже: из репродуктора доносятся голоса других обитателей дома, семейные ссоры, плач детей, любовные стоны, крики женщины, избиваемой сожителем.

БАС: Вернувшийся с работы супруг застаёт жену в слезах. \"Зачем ты слушаешь, если это приводит тебя в такое расстройство? — восклицает он. — Я выложил четыреста долларов за этот приёмник, чтобы ты могла получать удовольствие от музыки, а ты…\" Но жена безутешна. Она обнимает мужа и взывает к нему: \"Какая ужасная жизнь приоткрылась мне! Правда ведь, мы с тобой не такие?! И никогда не были такими. Мы всегда были добры друг к другу, и у нас двое замечательных детей, и в нашей жизни нет ничего тайного и грязного, и мы не проводим дни в ссорах из-за денег, и мы счастливы, правда ведь — мы счастливы?\"

ТЕНОР: И тут муж срывается. Все накопившиеся в нём тревоги и обиды вдруг изливаются на жену. Почему она до сих пор не заплатила за платье, а ему сказала, что заплатила? И когда она научится бережнее обращаться с деньгами? Его положение на службе ненадёжно, фирма вообще может закрыться. \"Ты ужасаешься тому, что соседи в квартире 11-С планируют присвоить бриллиант, потерянный их гостьей, а сама не отдала родной сестре ни цента из наследства, причитавшегося вам обеим. И хладнокровно пошла на аборт, убила нашего ребёнка!\"

БАС: Чивера не зря сравнивали с Чеховым. Такое же пристальное вглядывание в людские слабости, душевную мелкость окружающих, в убожество жизни, часто спрятанное за приукрашенным фасадом. \"Ведь мы не такие!\" восклицает жена, но рассказ — устами мужа — безжалостно отвечает: \"Такие — и даже хуже\". Не исключено, что многих читателей привлекал именно этот грустный взгляд писателя на мир.

ТЕНОР: И всё же Чивер никогда не принимал позу сатирика-моралиста, выносящего обществу безжалостный приговор. Во всём его творчестве лейтмотивом проходит порыв человеческой души — столь свойственный и ему самому: стать лучше. В начале 1950-х в его дневнике появилась такая запись: \"Я приближаюсь к моему сорокалетию, не свершив ничего из того, что я был намерен свершить. Не достиг даже творческого совершенства, над которым я бился всё это время. Убогое положение, занимаемое мною, — не результат злой судьбы, а моя вина. Где-то в середине пути мне не хватило сметки и мужества овладеть тем, что было мне дано… Мелкость, посредственность моих трудов, безалаберность моих дней — из-за всего этого мне так трудно вставать по утрам… Каждое утро я говорю себе: ты должен ковать крепче, работать напряжённее, оставить что-то, чем твои дети могли бы гордиться… Потом провожу пять-шесть часов за пишущей машинкой, в сломанном кресле, всё подвергая сомнению, начиная с себя, глядя, как рушатся стены моей души\".

БАС: Легко себе представить, как человек столь безжалостный к себе мог обращаться со своими близкими. Жене приходилось терпеть постоянные сарказмы в свой адрес за плохо приготовленную еду, за жалкую учительскую зарплату, за участие в организации \"Женщины-избирательницы\", за \"неправильное\" воспитание детей. Дочь Сьюзен росла упрямой, замкнутой, толстела на глазах и была трагически далека от той белокурой стройной красавицы, какой мечтал её видеть отец. Его любовь к ней выражалась бесконечными попрёками, запиранием еды, поучениями, шлепками. От сына он требовал, чтобы тот участвовал в спортивных играх, улучшал отметки и перестал говорить и смеяться \"как женщина\". Сьюзен начала настоящую охоту за спрятанными крекерами, пирожками, шоколадками, сыром, рылась в шкафах и холодильнике и в результате съедала вдвое больше того, чего ей недодавали за столом. \"Это была война не на жизнь, а на смерть\", — вспоминала она потом.

ТЕНОР: После двенадцати лет брака взаимное охлаждение супругов стало бросаться в глаза окружающим. Холодность жены рождала в душе чувство одиночества, одиночество нужно было глушить выпивкой, от выпивки учащались случаи импотенции, они, в свою очередь, усугубляли холодность жены. В какой-то момент они даже обсуждали возможность разойтись на время. Запись в дневнике: \"Я — как заключённый, пытающийся сбежать из тюрьмы неверным путём. Возможно, дверь открыта, а я всё рою туннель чайной ложкой. И возможно, это только углубляет яму под моими ногами\". И тут же — неожиданно — строчки полные нежности: \"Мэри утром, спящая, выглядит, как та девушка, в которую я влюбился. Её круглые руки лежат поверх одеяла. Каштановые волосы рассыпаны. Непреходящее ощущение серьёзности и чистоты\".

БАС: Дневник Чивера — это, конечно, произведение особого рода. Я бы поставил его в один ряд с дневниками Кьеркегора, Толстого, Кафки. Освобождённый от тревоги \"заплатят мне за эти строчки или нет?\" он даёт перу лететь по бумаге свободно, запечатлевая поток собственных чувств и порывов, со скоростью судебного стенографа. Сюда же вплетаются мимолётные впечатления, зарисовки уличных сценок, лиц прохожих и пассажиров в поезде, запах ветра с реки, стук каблучков по асфальту, женское плечо, покрытое загаром. Это у Хемингуэя он научился открывать колдовство, таящееся в нанизывании казалось бы случайных деталей, и наслаждаться им. Но именно дневник приоткрывает нам, как безнадёжно он был прикован к самому себе. \"Что я сейчас чувствую? Как выгляжу в глазах других? Как отнесутся ко мне эти люди? Где мне достать денег, чтобы оплатить растущую стопку счетов?\" Даже когда он вопрошает, какими вырастут дети или как вызвать улыбку жены, всё возвращается к нему, замыкается на нём самом: мои дети, моя жена.

ТЕНОР: Русский поэт Тютчев говорил, что цель его беспорядочного существования каждый день заключается в одном: избежать сколько-нибудь длительного общения с самим собой. Чивер же, наоборот, большую часть дня проводил наедине с собой. Даже когда он садился за пишущую машинку, ему было трудно отвлечься от себя и уделить достаточно внимания вымышленным персонажам. Именно поэтому из рассказа в рассказ у него кочуют те, кто оставил глубокий след в его душе: властная самоуверенная мать, брат, пытающийся поучать всех окружающих, печальная жена, обделённая чувством юмора, непослушная дочь, способная срезать отца убийственной остротой.

БАС: И ещё он очень боялся стареть. Герой рассказа \"О, юность и красота!\" пытается в сорок лет поражать друзей любимым трюком своей молодости: превращает домашнюю мебель в спортивные препятствия и устраивает забег, перепрыгивая по очереди через стул, кушетку, кресло, детскую кроватку, тумбочку. Силы и ловкость уже не те, он падает, ломает ногу, но не сдаётся. В конце рассказа жена, пытаясь дать сигнальный выстрел для очередного забега, случайно подстреливает мужа. (Не всплывает ли здесь опять тень Хемингуэя и несчастного мистера Маккомбера?) В других рассказах герои с тоской разглядывают в зеркале появляющиеся морщины, седые волосы, вылезший живот. Да и в жизни Чивер доходил до безрассудаства, пытаясь доказать себе и другим, что птица юности не покинула его. Перенеся тяжёлый инфаркт, он уже через неделю выпивал прежнюю дозу коктейлей, катался на велосипеде, купался в холодной воде и танцевал джигу на столе.

ТЕНОР: В течение двадцати лет Чивер пытался написать настоящий большой роман, и наконец его усилия увенчались успехом. Реакция критиков на выход \"Хроники семейства Уопшотов\" (1957) была смешаной. Один писал, что автору не удалось вырваться из традиций журнала \"Ньюйоркер\". Другой восхвалял роман как настоящую семейную сагу, разворачивающуюся в прибрежном городке к югу от Бостона, \"блестяще сочетающую кипучую весёлость, печаль и нежность\". Третий отмечал сюжетную разбросанность, выражал мнение, что роман похож на связку рассказов. Четвёртый объявлял автора — при всём его даре сатирика и стилиста — сентиментальным подростком.

БАС: В своё время я честно дочитал роман до конца, но далось мне это нелегко. Там время от времени всплывают картины, написанные пером настоящего художника. Но неспособность — или нежелание — автора создавать сквозной сюжет рождала во мне ощущение обмана. Так бывает и в повседневной жизни: твой собеседник сопровождает рассказываемую историю вставными анекдотами, приятными улыбками, многозначительными паузами, мечтательным закатыванием глаз, и ты не сразу понимаешь, что по сути ему нечего рассказать. Он просто упивается потоком своей гладко льющейся речи, он любит говорить и радуется тому, что законы вежливости не позволят тебе просто встать и удалиться. Впоследствии я прочитал в дневниках Чивера, что он и сам чувствовал эту главную слабость \"Хроники\". Не раз он пишет про старого Уопшота: \"Он неважен, он незначителен, он никому неинтересен. Любовь нигде не всплывает на этих страницах, и проза выглядит манерной\".

ТЕНОР: Сыновья старшего Уопшота, Мозес и Коверли, пополнили толпу подростков, захлестнувшую американскую литературу в 1950-е годы. Холден Колфилд Сэлинджера, Лолита Набокова, Коллин Фенвик Трумена Капоте, Нил Клугман Филипа Рота и множество других — это всё ровесники и бунтари против мира родителей. Растущее благополучие в стране расширяло горизонты возможного для юного поколения. У многих теперь была своя комната, свои карманные деньги, свой радиоприёмник, порой даже своя машина. Литература, музыкальный мир, телевиденье, кино вынуждены были подстраиваться к вкусам пятнадцатилетнего потребителя. Вспомнить только такие фильмы, как \"Вестсайдская история\", \"Бунтарь без причины\", \"На восток от Эдема\".

БАС: Автор великолепных рассказов Джон Чивер в его попытках писать роман напоминает мне замечательного лодочного мастера, который бы поставил перед собой задачу пересечь океан. Лодочник не умеет строить большой корабль, но он тешит себя иллюзией, будто достигнет цели, связав между собой двадцать-тридцать отличных лодок. Именно таким сооружением представляется мне \"Хроника семейства Уопшотов\" — скоплением неоконченных рассказов о главе семейства, его жене, двух сыновьях, покинувших родной дом уже в первой части, эксцентричных тётках. Побочные персонажи появляются без всякой связи, исполняют свою короткую роль, иногда просто роняют две-три реплики и исчезают. Мы пытаемся проникнуться сочувственным интересом к главным героям, но и они, по авторскому произволу, пропадают на десятки страниц. Ветры большого повествования разрывают лодочную флотилию, выбрасывают на берег обломки.

ТЕНОР: Да, редакторы и критики не раз спрашивали автора, что стало, например, с девушкой Розали, покорившей сердце старшего сына Мозеса? Куда девалась незаконная дочь главы семейства, Леандра Уопшота? Но Чивер отмахивался от их претензий и отказывался что-то менять в романе. В своих импровизациях он следовал художественному инстинкту, а не логике драматического действия. Когда персонажи наскучивали ему, он оставлял их и выводил на сцену других. Ему казалось, что в этом он следует примеру обожаемых им британских классиков: Филдинга, Стерна, Теккерея.

БАС: Большое место в романе занимают куски из дневников Леандра Уопшота. Их обрывистый стиль, с коротко обрубленными предложениями, напоминает стиль дневников самого Чивера. Ведение дневника занимало огромное место в его жизни. Он всюду возил с собой пачку тяжёлых блокнотов и заносил в них самые интимные мысли и переживания. Инстинкт не обманывал его — художественная насыщенность этих текстов была захватывающей. Но дневники Леандра, внешне похожие по стилю, оказываются скучным перечнем житейских мелочей, занимавших неинтересного старого человека. В них не было и тени душевной боли, безжалостного суда над самим собой, сверкающих на страницах дневника автора романа об Уопшотах. В лучшем случае — сентенции, прославляющие дар жизни и красоту мироздания.

ТЕНОР: Человек слаб и грешен, говорит нам Чивер, но желание лучшего никогда не умирает в нём. Каким-то образом его персонажи находят выход из бездны отчаяния и одиночества. После смерти старого Уопшота сыновья обнаруживают записку с наставлениями им: \"Никогда не занимайся любовью, не сняв штанов… Пиво на виски — слишком много риска… Держись прямо. Восхищайся миром. Цени нежную любовь женщины. Полагайся на Господа\". А недобрую богатую родственницу Джустину постигает кара: куратор из музея Метрополитен объявляет ей, что полотна Тициана и других итальянцев, которыми она так гордилась, являются подделкой. Но автору этого мало: он насылает на замок старухи пожар и сжигает его дотла.

БАС: Во время чтения романа я продолжал недоумевать, каким образом эта разваливающаяся конструкция могла завоевать успех у читателя, получить Общенациональную премию за лучшую книгу (1958), принести автору членство в престижном Институте искусства и литературы. И лишь в главе 34-ой я нашёл возможное объяснение. Сто лет спустя после войны за освобождение негров в Америке 20-го века началась скрытая гражданская война за освобождение от клейма позора адептов однополой любви. Среди образованных людей всё сильнее нарастало стремление защитить гомосексуалистов от гонений, помочь им обрести человеческое достоинство. В главе 34-ой с большим сочувствием описаны гомосексуальные порывы, пережитые Коверли Уопшотом, а потом — и его отцом. \"В том, кто любит, нет места для глупости и злобы\", — говорит Уопшот-старший. Мне кажется, роман Чивера вынесло к славе таким же ветром, каким в своё время была вознесена \"Хижина дяди Тома\".

ТЕНОР: Действительно, в начале 34-ой главы автор честно предупреждает, что в ней речь пойдёт о гомосексуализме и предлагает тем, кого это не интересует, пропустить её. Так прямо коснуться этой темы до Чивера посмел только Джеймс Болдуин в книге \"Комната Джованни\", но её действие разворачивается во Франции. Когда молодая жена оставила Коверли Уопшота, он чувствовал себя очень одиноким. И ухаживания молодого начальника, его приглашение отправиться вместе на десять дней в Англию взволновали его. \"В его глазах мир должен был быть таким местом, в котором подобный порыв не подвергался бы осуждению\". Но секунду спустя он представил себе, как, поддавшись порыву, он утратит любовь всех прелестных женщин, которых ему предстоит встретить в жизни, и отшатнулся от соблазнителя. Спору нет, невидимая гражданская война продолжается и в наши дни, и в ней по-прежнему можно погибнуть, как это убедительно показано в фильме \"Горбатая гора\".

БАС: Соблазны кинематографа не миновали Чивера. Он боялся Голливуда, он видел череду писателей, чей талант был размыт служением целлулоидному идолу. Но безденежье донимало так сильно, что в конце 1960 года он принял предложение киностудии Фокс писать адаптацию романа Лоуренса \"Пропавшая девушка\". Оказавшись оторванным на шесть недель от семьи, он задыхался от одиночества в роскошном номере гостиницы в Беверли Хиллс и счастлив был встретить старого знакомого по Дому творчества в Яддо. В дневнике появилась запись: \"Провёл ночь с К. К чему это может привести? Может быть, грех произошёл от стечения обстоятельств. Ведь это случалось всего три раза в моей взрослой жизни. Я знаю свою неуправляемую натуру и пытаюсь удерживать её рамками творчества. Искренне надеюсь, что это не повторится… Надеюсь, я не принесу боли тем, кого люблю\".

ТЕНОР: Страх разоблачения преследовал Чивера всю жизнь. Но в конце 1950-х гомофобия в стране поднялась на новую ступень. В штате Массачузетс однополая любовь считалась \"отвратительным и постыдным преступлением против природы\" и каралась тюремными сроками. Коллега Чивера по Совету управляющих колонии Яддо, профессор Арвин, попал в тюрьму за то, что у него нашли порнографические открытки гомосексуального характера. Семнадцатилетняя Сьюзен спросила у отца, как это могло случиться и почему этих людей преследуют так жестоко. Он не нашёл, что ответить, и вышел из комнаты сердитый и подавленный.

БАС: После рождения третьего ребёнка арендованный домик в окрестностях Нью-Йорка стал тесен семейству Чиверов, и решено было переезжать. Городок Оссининг на левом берегу Гудзона привлёк их внимание своими живописными улочками, обвивавшими прибрежные холмы. Вопрос, как всегда, упёрся в деньги. С конца 1940-х Мэри получала каждый квартал небольшие суммы из наследства, оставленного ей умершей бабушкой, но гордый супруг отказывался принимать эти деньги для хозяйственных нужд. Теперь накопленные десять тысяч пошли на уплату аванса, и в начале 1961 года семья вселилась в двухэтажный дом, окружённый вязами, имевший посреди участка пруд с игрушечным домиком для уток, фруктовый сад, луг и живые изгороди из тиса. Мэри была счастлива, а Джон говорил, что выплаты банку заставят его в течение ближайших двадцати лет писать по рассказу в неделю, а вечера тратить на сочинение пьес и сценариев.

ТЕНОР: Несмотря на расширение жизненного пространства, миру не суждено было установиться в семье. Подросшая Сьюзен больше не обливалась слезами, слушая попрёки отца, а отбривала его репликами, отточенными в долгой семейной войне. \"У тебя в разговорах всегда звучало только две струны, — говорила она. — Одна — история наших предков, другая — твоё детское чувство удивления перед миром. Но теперь обе струны порвались.\" Или: \"Ты говоришь не то, что думаешь, и думаешь не то, что говоришь\". Когда в доме гостил её друг-студент, Чивер следил, чтобы они спали в разных комнатах, требовал, чтобы не обнимались на диване в гостиной.

БАС: Поток попрёков в адрес жены тоже не ослабевал. \"Жить с интеллектуалкой, — писал Чивер, — это всё равно, что впустить в дом гремучую змею. Она не умеет сложить столбик простых чисел или постелить постель, но будет читать тебе лекции о внутреннем символизме произведений Камю, пока обед подгорает на плите\".

ТЕНОР: Кипевшая ярость искала выхода. В рассказе \"Океан\" жена героя настолько рассеяна, что начинает поливать лужайку во время сильного дождя. Или случайно заправляет салат мужа не уксусом, а бензином. В другой раз, вместо соли и перца, сыпет в телячьи котлеты отраву против жуков. \"А может, это уже не случайность, но преднамеренность?\" — думает муж. В рассказе \"Образованная американка\" герой вынужден после рабочего дня сидеть с четырёхлетним ребёнком, убирать дом, чистить серебро, потому что жена погружена в благородные общественные кампании и в писание критической биографии Флобера. Однажды муж возвращается домой и обнаруживает ребёнка в жару, оставленного в спальне без присмотра. Оказывается, жена уехала в город на какой-то митинг, а нанятая присматривать девчонка ушла домой помогать матери. В конце безжалостный автор даёт ребёнку умереть.

БАС: По сути Чивер всю жизнь оставался моралистом, воображавшим, что он знает, какую роль положено играть каждому, и возмущавшимся, когда эта роль не выполнялась. Его дневник переполнен обвинениями себе за то, что он не достиг в семье и обществе статуса непререкаемого авторитета, не поднялся до уровня той роли, которую можно было бы считать достойной. Из этого постоянного мучения и родился, я думаю, один из лучших его рассказов — \"Пловец\".

ТЕНОР: По свидетельству Сьюзен, этот расказ был уцелевшим обрывком сожжённого романа. Солнечное летнее утро наполняет сердце героя, Неда Меррила, беспричинной радостью жизни, и в голове его рождается славная затея: оставить жену на попечении друзей, с которыми они накануне вечером слегка перебрали, и отправиться в свой дом ВПЛАВЬ! Да-да — плыть, переходя из бассейна в бассейн на участках многочисленных богатых знакомых, населявших их округу.

БАС: Когда я читал этот рассказ в первый раз, мне по-детски хотелось, чтобы затея удалась. Чтобы в каждом доме друзья радовались появлению Неда, как это случилось в домах Грэхемов и Банкеров, угощали выпивкой, просили задержаться. Но когда он в середине пути наталкивается на дерево, окружённое опавшей жёлтой листвой (что случилось с летом?), на чью-то запертую калитку, на бассейн без воды, я понял, что путешествие в пространстве превращается в путешествие во времени. Стоя у дома Велчеров и глядя на объявление \"продаётся\", Нед пытается вспомнить, когда эти друзья решили расстаться со своим чудесным домом? И когда он с женой в последний раз отказались принять их приглашение на обед? Неделю назад? Месяц? Год?

ТЕНОР: Именно в этой сцене в голове героя всплывает вопрос, который Чивер должен был много раз задавать себе: \"Неужели моя память слабеет? Или я так упорно дрессировал её не помнить ничего неприятного, что разрушил её способность отличать фантазии от правды?\" В очередном доме хозяева пытаются выразить ему сочувствие по поводу обрушившихся на него бед — он заявляет, что не понимает, о чём они говорят, что никогда он свой дом не продавал и что с детьми не случилось ничего плохого. Они ждут его дома и встретят, когда он завершит свой оригинальный заплыв.

БАС: Солнце сменилось холодным ветром с дождём, мускулы пловца ослабели, он уже с трудом — пользуясь лесенкой, такой позор! — вылезает из очередного бассейна. В какой-то момент ему нужно пересечь двухполосное шоссе, и он вынужден долго стоять на обочине в своих мокрых трусах, а из пролетающих машин его осыпают насмешками, кто-то запускает пустой банкой из-под пива. Потом он оказывается в общественном парке и плывет в бассейне для отдыхающих, натыкаясь на других купальщиков, держа голову над сильно хлорированной водой, подчиняясь грубым командам спасателей на вышках. И, наконец, финал: в холодных сумерках Нед подходит к своему дому и видит, что оборванный ветром жёлоб повис над окном, ворота гаража поржавели, все двери заперты. Дом тёмен и пуст. И судорога сострадания сжимает сердце читателя.

ТЕНОР: Рассказ имел огромный успех, Голливуд снял фильм по нему с Бертом Ланкастером в главной роли. В 1964 году вышел роман Чивера \"Скандал в семействе Уопшотов\", два новых сборника рассказов. Журнал \"Тайм\" напечатал большую статью о нём, поместил портрет на обложке. Впервые бедность отступила, пришло признание, и семья Чиверов получила возможность путешествовать по свету. Они побывали в Италии и Египте, Японии и Корее, Англии и Испании, отдыхали на Майорке и Кюросао.

БАС: В Советской России у Чивера сложилась репутация критика американского общества, и он трижды побывал там по приглашению Союза писателей, подружился со своей переводчицей, Татьяной Литвиновой. Его гонорары в рублях невозможно было превратить в твёрдую валюту и увезти из страны. Закупив достаточное число меховых шапок и деревянных матрёшек для подарков, он предложил оставшиеся деньги Литвиновой, чтобы та могла хотя бы купить себе пальто. Но та заявила, что подаренные деньги она потратит на поддержку подпольных публикаций Самиздата. Чивер, всеми силами избегавший вмешательства в политику, дарить деньги не стал.

ТЕНОР: Просветы появились и в делах амурных. Жизнерадостная вдова, Сара Спенсер, жившая неподалёку, многие годы, получая \"Ньюйоркер\", первым делом искала в нём рассказы Джона Чивера. Познакомившись с ним и узнав, что он чувствует себя ужасно одиноким, потому что жена отправила его спать в другой комнате, она предприняла необходимые шаги, чтобы развеять его одиночество.

БАС: В дневнике появилась запись: \"Я пригласил её в ресторан в Покипси, а потом мы устроили весёлую борьбу на её кушетке… \"Вам бы нужен молодой человек, а не я\", говорю я ей. \"И два, и три, и четыре молодых человека\", отвечает она\". Чивер даже сознался ей в своих гомосексуальных порывах. Но разбитная вдова заверила его, что это вздор, что она в жизни не встречала мужчину, умеющего так откликаться на женские ласки. Видимо, импотенция как-то испарилась под гостеприимной крышей миссис Спенсер.

ТЕНОР: В эти же месяцы способность Чивера влюбляться в мужчин тоже была вознаграждена. В писательской колонии Яддо он встретил старого знакомого, композитора Неда Рорена, который к тому времени привлёк к себе внимание как автор весьма откровенной книги о геях. В течение недели двое были неразлучны: разъезжали по округе в автомобиле Чивера, пикниковали, пили джин из термоса, занимались любовью два-три раза в день и однажды настолько забыли об осторожности, что устроились под столом для пинг-понга. Правда, впоследствии Рорем не без удивления вспоминал, что из всех анатомических даров ему доставался только рот возлюбленного — ничего другого.

БАС: Зато на литературном фронте дела вскоре опять пошли вниз. Завершение романа \"Скандал в семействе Уопшотов\" сам Чивер так комментировал в своём дневнике: \"Когда я дописал его, моим первым инстинктивным порывом было покончить с собой или сжечь рукопись\". Пять лет спустя был закончен и опубликован роман \"Буллит-Парк\". Про это произведение один критик писал, что оно перегружено чёрным юмором, другой — что в погоне за диковинным и абсурдным автор уже окончательно махнул рукой на правдоподобие. Пока я читал \"Буллет-парк\", мне несколько раз хотелось снять телефонную трубку, позвонить Чиверу и спросить: зачем вы заставили меня читать первую главу про семейство Хаммеров, покупающих дом в городке, если потом они исчезают из повествования на сто двадцать страниц? Только я проникся сочувствием к семейству Нейлсов и их заболевшему сыну-подростку, как они провалились в небытие на восемьдесят страниц. И эти восемьдесят страниц будут посвящены воскресшему Хаммеру, разъезжающему по всему свету в поисках какой-то жёлтой комнаты. Только для того, чтобы на последних двадцати страницах свести оба семейства в нелепом эпизоде: обезумевший Хаммер пытается совершить ритуальное убийство сына Нейлсов путём сожжения его на церковном алтаре. Неужели вам наплевать, верит читатель вашему рассказу или нет?

ТЕНОР: Мне кажется, беда Чивера-романиста и беда Чивера-человека вырастали из одного корня: всякий новый знакомый и всякий выдуманный персонаж слишком быстро наскучивали ему. Бесконечное многообразие человеческих чувств и характеров не увлекало его. Живых людей он провоцировал сарказмами и всякими едкими замечаниями, чтобы сделать их поинтереснее для себя, персонажам приписывал всякие экстравагантные поступки и черты, чтобы заинтересовать читателя.

БАС: Кажется, он воображал, что всем людям свойственны одни и те же желания и все эти желания ему заранее известны: иметь хорошую работу или капитал, хорошее жильё, почётное положение в обществе, любовь жены и детей, успех у женщин, крепкое здоровье, привлекательную внешность. И в этом убеждении он был очень близок тысячам благодарных читателей журнала \"Ньюйоркер\".

ТЕНОР: В его произведениях почти нет героев, увлечённых какой-нибудь абстрактной идеей, забывающих себя в благородно-жертвенном порыве или в религиозном экстазе. Попытки жены Мэри принять участие в общественной жизни только раздражают его, порыв дочери ехать в Южные штаты, чтобы принять участие в борьбе за права негров, вызывает град насмешек.

БАС: К писателям, пытавшимся выйти за рамки маленького индивидуального \"я\" он относится с открытой враждебностью. В какой-то момент пишет эссе \"Чего никогда не появится в моём следующем романе\", куда включает пародию на Холдена Колфилда. В письме редактору \"Ньюйоркера\" называет Сэлинджера \"шестисортным\". В рассказе \"Мир яблок\" явно выводит в пародийном виде Роберта Грейвса, знаменитого мэтра британской литературы, автора исторического бестселлера \"Я, Клавдий\" и множества других книг и сборников стихов.

ТЕНОР: В этом рассказе старый поэт Аза Баскомб вот уже сорок лет живёт в уединённой вилле в горах Италии (Грейвс жил на Майорке) и снисходительно принимает текущих к нему поклонников. Рисуя внутренний мир поэта, Чивер явно наделяет его всеми слабостями и порочными порывами, присущими ему самому. Баскомб увенчан многими литературными наградами, призами и медалями, но тоскует по Нобелевской премии. Проснувшись ночью, он с ужасом осознаёт, что не может вспомнить имя Байрона и наутро начинает отчаянно тренировать свою память. Вместо весёлых детских стихов из-под его пера вдруг начинает выползать похабщина и порнография. В общественном туалете он любуется идиотским лицом педераста, за деньги предлагающего себя всем желающим. На концерте классической музыки занимает себя тем, что мысленно раздевает певицу. Баскомб мечется: где искать спасения от этого наваждения?

БАС: Только в церкви — туда автор и приводит своего героя. Религия занимала важное место в жизни Чивера. Молитва перед трапезой была обязательным ритуалом в его доме. В 1955 году он прошёл обряд конфирмации. В дневнике и письмах друзьям объяснял, что главным импульсом для этого было безмерное чувство благодарности Творцу за дар жизни. В том числе — и благодарности за любовный экстаз. \"Прожив много лет как гибрид человека и таракана, я обнаружил недавно, что таракан исчез… В нашем появлении на свет таится любовь, даже если мы были зачаты дряхлой парой в дешёвом отеле\". В церкви он посещал раннюю службу, потому что в неё не включалась проповедь. Его литературный вкус не позволял ему примириться с тавтологией и грамматическими ошибками, делаемыми проповедником.

ТЕНОР: И всё же религия не могла помочь Джону Чиверу в безжалостной войне, которую он вёл с собой каждый день. \"Нет, сегодня я не прикоснусь к спиртному до самого ланча. Ну, хорошо — дождусь полудня и там позволю себе один стаканчик. Нет-нет, глоток джина, который я сделал, поднимаясь в спальню, не засчитывается.\" На следующий день первый стаканчик мог прорваться уже за завтраком, а дальше следовали другие. Очень часто необъяснимые вспышки его раздражения против домашних происходили от того, что он искал возможность проскочить мимо них к буфету или в кладовку. Бутылки с джином и виски запасливо прятались в платяном шкафу, в письменном столе, на книжных полках, даже в кустах рядом с автомобильным въездом.

БАС: Попытки обращаться к психиатрам не приносили успеха. \"О чём я буду с ними беседовать, если они не читали моих книг? — жаловался Чивер. — Они не читали даже Диккенса, Флобера, Гончарова. Единственное, о чём они хотят говорить, — моя мать. И пытаются убедить меня, что я ненавижу женщин. Смешно! Знали бы они, какое любовное письмо я получил вчера от Хоуп Ланге!\" Под свои частые измены он подводил теоретическую базу. Вина за них лежала не на нём, а на обществе, которое упрямо пыталось сохранять мораль ушедшей в прошлое эпохи. Раньше пожизненный союз мужчины и женщины был необходим для успешного выращивания урожая и воспитания детей. В индустриальную эпоху, когда работа разбрасывает членов семьи порой на недели и месяцы, порой на десятки и сотни миль, соблюдать правила моногамного супружества практически невозможно.

ТЕНОР: Роман Чивера с актрисой Хоуп Ланге тянулся штрих-пунктиром через многие годы. После того как она разошлась со своим мужем, режиссёром Эланом Пакулой, они встретились в Нью-Йорке, и это событие было отражено в дневнике Чивера: \"Мы содрали одежду друг с друга и славно провели три или четыре часа, перемещаясь с дивана на пол и обратно. Я был не на высоте, но наплевать… Мы имели вдоволь всего: в ход шли пальцы, языки, титьки и попки, объятия до треска костей и серьёзные объяснения в любви\". Хоуп потом отзывалась о Чивере с теплом, говорила, что это самый горячий мужчина из встреченных ею в жизни. Правда, слишком занятый собой, не очень отзывчивый на нужды партнёрши. \"Мне он нравился, но жить с ним я бы не могла. В нём слишком много от школьника.\"

БАС: Вспомним, что в рассказе \"Пловец\" бывшая возлюбленная тоже говорит герою: \"Когда ты повзрослеешь?\". Ну, разве мог бы взрослый серьёзный мужчина, даже подвыпив, хвастаться своими любовными приключениями перед женой и детьми? \"Он мог изменять, мог напиваться в городе, — рассказывала Мэри, — но к обеду всегда исправно возвращался домой.\" Наблюдательная Сьюзен потом писала, что отец её не любил говорить о чувствах — только о фактах, событиях, сценках, поступках. Он был сосредоточен на том, что можно видеть, слышать, обонять, ощущать, мог подробно рассказать, что он проделывал с такой-то дамой в таком-то отеле, но не о том, какие эмоции это в нём пробуждало.

ТЕНОР: Устав от измен мужа, Мэри тоже завела роман с женатым чёрным публицистом и рассказывала о нём своему психиатру. Она стала нарядно одеваться, занималась йогой, аккуратно посещала парикмахерскую, писала стихи, которые впоследствии были опубликованы в сборнике под названием \"Нужда в шоколаде\". Мало того — она потеплела к собственному мужу и ненадолго вернула ему доступ к своей постели. Тот не мог поверить своему счастью, и это нашло отражение в дневнике: \"Я оседлал мою возлюбленную и мы умчались в счастливое путешествие, какого у меня уже давно не бывало\".

БАС: Из рассказа в рассказ у Чивера проходит образ жены, разочарованной в муже, недовольной своей судьбой, обуреваемой странными порывами. Муж же, как правило, видит себя бодрым, внимательным к жене и детям, разумным, немного опечаленным несовершенством мира. Но сын Федерико, слушая разговоры родителей за столом, однажды взял лист бумаги, написал на нём слева \"он\", справа — \"она\" и стал рисовать чёрные галочки под соответствующим местоимением каждый раз, когда один из собеседников наносил другому словесный укол. Через полчаса под \"он\" скопилось 25 галочек, а под \"она\" — только три.

ТЕНОР: Жалобы на одиночество — лейтмотив всего творчества Чивера, его дневников и писем. Он активно общался с сотнями людей, но это общение часто нагоняло на него скуку. Похоже, он часто говорил окружающим неприятные вещи только для того, чтобы придать общению остроту, разрушить пресность разговоров о погоде и процентах на закладную. Люди отшатывались от него, и так это и тянулось по кругу: спасаясь от дракона одиночества, он попадал в пещеру дракона скуки, вступал с ним в сражение, побеждал, но при этом снова оказывался один на один с самим собой.

БАС: Смены настроения у отца болезненно били по детям. Сьюзен доставалось за то, что у неё долго не было ухажёров. Потом ухажёры появились, дочь приводила их в дом, но Чивер обращался с ними коварно: приглашал, например, вместе косить луг или пилить поваленное дерево и там, наедине, говорил им что-то такое, что они уходили взбешёнными. Старший сын, Бен, тоже приводил в дом своих друзей и подруг, но доставалось и им. В одного начинающего поэта Чивер вдруг запустил стаканом из-под виски. Подругу, пытавшуюся защищать Бена, обозвал \"шлюхой\". Когда Бен женился, молодые долго бедствовали, и сыну часто приходилось просить денег у отца. Чивера возмущали не сами просьбы, а то, что они делались — как он полагал — по требованию жены. (\"Не сумел поставить себя в семье!\") Младший сын, Фред, уже в тринадцать лет был ростом выше отца и при случае просто отпихивал его, если тот слишком донимал его попрёками и угрозами.

ТЕНОР: С одной стороны, детям в семье Чиверов с малолетства объясняли, что внешность неважна, а главное — суть, душа человека. С другой стороны, делясь впечатлениями о встреченных людях, отец давал в первую очередь внешние приметы. Женщина была либо \"очень привлекательна\", либо \"выглядела классно\", либо была \"шикарной блондинкой\", либо была никем. Мужчина был либо \"одет с иголочки\", либо имел \"отличный загар\", либо \"тюремную бледность\", либо \"бегающие глаза\". \"Выглядеть кем-то важно потому, что это отражает внутренние достоинства\", объяснял он окружающим.

БАС: Заповеди достойного поведения, внушавшиеся ему отцом, Чивер старательно передавал своим сыновьям. Первая была: \"никогда не делайте женскую работу в доме\". Вторая: \"никогда, ни в коем случае не занимайтесь мастурбацией; это саморазрушительно, это закроет вам путь к женщине!\" Каково же было их удивление, когда после смерти отца из его дневников они узнали, что сам он предавался этому пороку вполне регулярно. Одна из записей: \"Во время суходрочки я воображаю, как скоро окажусь между ног Хоуп или в горле у Неда\". В другом месте он сознаётся, что ему необходимо иметь два-три оргазма в неделю. А как их получить, если жена так холодна и неприветлива?

ТЕНОР: В 1971 году Чивер вдруг нашёл себе странное занятие: стал вести литературный кружок в тюрьме Синг-Синг. Отчасти его вдохновил на это пример Чехова, который вдруг оставил на время писание рассказов и отправился в далёкое путешествие, чтобы увидеть своими глазами каторгу на острове Сахалин. Чиверу не пришлось покрывать тысячи миль, тюрьма располагалась прямо в Оссининге, но была местом не менее опасным, чем Сибирь с её морозами и медведями. Как раз в те месяцы взбунтовались заключённые одной из тюрем на севере штата, и администрация Синг-Синга боялась, что огонь бунта перекинется и на их заведение. Заключённые, являвшиеся на занятия в литкружок, говорили Чиверу: \"Из тебя получится отличный заложник\".

БАС: Большинство обитателей тюрьмы были чёрными или латино-американцами. Литературных способностей они не проявляли, приходили в основном, чтобы спорить и переругиваться. Но Чивер ощущал странную близость с ними, всегда принимал их сторону в их стычках с надзирателями и администрацией. Сьюзен потом писала в своих воспоминаниях: \"Отец отождествлял себя с заключёнными. Как и они, он был одновременно виновен и неповинен, как и они — отрезан от общества, отделён от него, но только не решётками и вооружёнными охранниками, а чем-то посложнее\".

ТЕНОР: С одним из \"студентов\" по имени Доналд Ланг у Чивера завязались дружеские отношения. Поначалу тот отнёсся к преподавателю с недоверием, считал, что он является в тюрьму только для того, чтобы было о чём рассказывать на светских вечеринках. Но постепенно лёд таял, и в какой-то момент Ланг сказал Чиверу: \"Всё же не понимаю, где такой шибздик, как ты, набирается духу являться в наше разбойничье гнездо\".

БАС: Впоследствии Чивер способствовал условно-досрочному выпуску Ланга из тюрьмы, помогал ему найти работу и жильё, даже купил автомобиль. Это из разговоров с Лангом он черпал яркие описания тюремной жизни, которые потом всплывут в романе \"Фальконер\". На счастье Чивера и его семьи доброта по отношению к закоренелому преступнику не привела к трагическому исходу, как это случилось с Норманом Мэйлером десять лет спустя. Мэйлер опубликовал свою переписку с сидевшим пожизненно убийцей Генри Эбботом. Книга стала бестселлером, либеральному истеблишменту удалось добиться выпуска заключённого. Выйдя на свободу, тот вращался в литературных кругах, заводил романы, шатался по ресторанам. Но уже через три месяца натура взяла своё, и Эббот ни за что, ни про что, на глазах у прохожих, зарезал юношу-официанта.

ТЕНОР: Среди заключённых Чивер чувствовал себя на месте, но попытки преподавать в университетах безотказно приводили к резкому подскоку ежедневных доз алкоголя. Мне кажется, нехватка формального образования делала для него, при его самолюбии, пребывание в академической среде мучительным. Деньги он тратил безалаберно, роман \"Буллит-Парк\" успеха не имел, и в начале семидесятых он снова был беден, оттеснён в тень, поэтому согласился вести курс в университете штата Айова. Однако летом 1973 его сразил первый инфаркт, и преподавательская карьера повисла на волоске.

БАС: В больнице у пациента начались галлюцинации. Ему казалось, что он в российской тюрьме в Москве и что по коридору больницы проезжают не контейнеры с обедом для больных, а тюремные фургоны с арестованными. Он рвался убежать, сдирал с себя провода датчиков и кислородные трубки, так что его пришлось привязать к кровати. Сьюзен принесла газету с хвалебной рецензией на сборник рассказов — он вообразил, что ему подсовывают протокол его признаний в шпионаже для подписи, и швырнул газету на пол.

ТЕНОР: Всё же, оправившись от инфаркта, осенью он поехал в Айову и провёл там обещанный курс, а на следующий год поехал преподавать в Бостонский университет. Эпизоды, подобные тому, которым вы хотели бы начать биографический фильм о Чивере, случались там не раз. Всё закончилось тем, что Фред Чивер должен был приехать в Бостон, вынести на руках пьяного брата из квартиры и отвезти его домой. Джон Апдайк, из дружеских чувств, взялся довести студентов, записавшихся на курс Джона Чивера, до конца семестра.

БАС: В апреле 1975 года случилось невероятное: Джон Чивер согласился пройти месячный курс лечения от алкоголизма в ньюйоркской больнице. Он оказался в одной палате с четырьмя другими алкоголиками, каждый из которых имел свою историю жизненного провала: неудачливый вор, разорившийся владелец кафе, безработный матрос, покрытый татуировкой, танцор, уволенный из балетной труппы. Ни пациенты, ни врачи слыхом не слыхали о литературных достижениях Чивера. Соседи по палате издевались над его странной манерой говорить, злились на ироничные смешки, испускаемые им по самым неожиданным поводам. Наблюдающий врач записала в журнале: \"Ему не нравится видеть себя в негативном свете, и он одновременно осмеивает манеры бостонского бомонда и пытается подражать им. Стараюсь уговорить его отказаться от позы фальшивой весёлости и стать вровень со своей человеческой природой\".

ТЕНОР: Помогла ли работа врачей или в Чивере возродилась столь свойственная ему жажда жизни, но второе чудо произошло: он вышел из больницы излеченным. Ни капли спиртного в течение дня, а вечерами — посещения групп Анонимных алкоголиков, где участники обменивались рассказами о своей судьбе и помогали друг другу сохранять трезвый образ жизни.

БАС: Дочь Сьюзен однажды поехала с отцом на такое собрание и была поражена тем, что она там услышала. Впервые в жизни она столкнулась с взрослыми людьми, которые говорили о своих чувствах так, будто они несли ответственность за них, могли их как-то контролировать. В её кругу это было абсолютно не принято. Если она сердилась на своего возлюбленного за флирт с другой женщиной или впадала в панику, когда он проводил викенд с женой и детьми, ей было привычно обвинить в своих страданиях его и только его. Бывшие же алкоголики рассказывали, как они пытаются изменить собственные реакции на происходящее вокруг них.

ТЕНОР: Сьюзен заметила, что изменилось и отношение отца к ней и к семье. \"Казалось, он впервые стал замечать нас\", пишет она. К жене Чивер старался быть внимательнее и добрее. Однажды, вернувшись домой, та рассказала, что видела в антикварном магазине вазу, которая ей очень понравилась, но показалась слишком дорогой. Чивер немедленно поехал в магазин и купил вазу для неё. Вскоре и творческие силы вернулись к нему, и он смог возобновить работу над романом \"Фальконер\".

БАС: Многие герои рассказов Чивера осуществляют те порывы, которые он сам явно испытывал в душе, но не решался превратить в действие. В рассказе \"Взломщик из Шейди Хилла\" герой, оставшись без работы, по ночам залезает в дома богатых друзей и крадёт их бумажники. В рассказе \"Просто скажи мне — кто?\" ревнивец подходит на перроне к человеку, которого он подозревает в связи со своей женой, и без лишних слов сбивает его с ног ударом кулака. Героиня рассказа \"Пять-сорок-восемь\" под дулом пистолета заставляет лечь лицом в грязь начальника, который сначала соблазнил её, а потом уволил. В уже упоминавшемся рассказе \"Прощай, брат мой\" герой бьёт палкой по голове занудного брата. В романе \"Фальконер\" снова всплывает малоприятный брат. Но теперь палка превращается в кочергу, и брат погибает.

ТЕНОР: Я бы назвал этот роман \"раскрепощением Джона Чивера\". Впервые он позволил себе ничего не выдумывать, а писать только то, что ему довелось увидеть или испытать самому. Наркомана Фаррагута суд объявляет виновным в убийстве брата и отправляет в тюрьму Фальконер. Тюремный быт описан великолепно благодаря долгому общению с заключёнными Синг-Синга. Состояние наркомна, оставшегося \"без заправки\", с большим знанием дела воссоздано пером бывшего алкоголика. Снова всплывают мучительные отношения с братом, матерью, отцом, летают обвинения, уже знакомые нам по рассказам и дневникам.

БАС: Опять достаётся жене героя. В тюрьме Фаррагут вспоминает, как после тяжёлого инфаркта он был отправлен домой для выздоровления и взывал к жене, прося проявить хоть немного доброты к нему. \"Доброта? — спросила жена. — Что ты сделал когда-нибудь для меня, чтобы заслужить мою доброту? Что я имела от тебя? Пустая и бессмысленная жизнь. Подёнщина, пыль, паутина. Автомобиль, который не заводится, и зажигалка, которая не загорается. Клинический алкоголизм и наркомания, переломы рук и ног, сотрясение мозга, а теперь ещё и сердечный приступ… Единственный выигрыш для меня от твоего пребывания в больнице: три недели стульчак в туалете оставался сухим…\"

ТЕНОР: Любимая тема Чивера — тема одиночества — достигает апогея в тюремной обстановке. Бывшей мимолётной возлюбленной Фаррагут пишет: \"Вчера вечером смотрел комедию по телевизору. Там показали, как женщина слегка тронула мужчину за плечо — только слегка, но я потом лежал в кровати и плакал\". В середине романа — блистательное описание зарождающейся гомосексуальной любви, многими оттенками напоминающее отношения Чивера с его возлюбленными. Даже чудесное освобождение героя из тюрьмы Чивер не стал выдумывать — взял готовым из \"Графа Монтекристо\" (беглец прячется в саване умершего соседа, и его выносят на волю).

БАС: Глубокие любовные переживания наполнили жизнь Джона Чивера с момента встречи с аспирантом Университета Айовы, Эланом Гурганусом, в 1973 году. Его письма к Элану полны неподдельной нежности: \"Бесценный Элан, как приятно было получить твоё письмо и говорить с тобой по телефону. Это не стон отвергнутого любовника, но спокойный и ясный зов. Я так люблю тебя. Мне радостно знать, что ты существуешь, даже там, далеко, на берегах Айовы… Помнишь, я говорил, что всегда хочу оставаться любящим, но необязательно любимым? Это полная чепуха\".

ТЕНОР: Гурганус был приветлив и почтителен с Чивером, но на его любовные призывы не откликался. Другое дело — Макс Зиммер. К моменту встречи с Чивером в Университете Штата Юта (Солт Лэйк Сити) он успел покинуть сначала мормонскую церковь, потом — жену, потом — инженерную профессию, и целиком отдался литературе. Чивер взялся помогать ему на этом пути, уговорил покинуть Юту ради Восточного берега, устроил ему место в колонии Яддо. Хотя тридцатилетний Макс без большого энтузиазма принимал ласки шестидесяти-пятилетнего возлюбленного, их роман продолжался до самой смерти Чивера, и в дневниках обоих этим отношениям посвящено много страниц.

БАС: По мере своих сил Чивер помогал карьере своих возлюбленных. Рассказ Гургануса он устроил в \"Ньюйоркер\", Зиммера ввёл в литературный мир, рекомендовал издателям его произведения. Но сам угрызался порой корыстностью своих усилий. В дневнике писал: \"Как жестока, ненатуральна и черна моя любовь к З[иммеру]. Я пожираю его молодость, загоняю в трагическую изоляцию, лишаю собственной жизни. Любовь должна была бы учить, показывать нашему возлюбленному то, что мы знаем об источнике света\". Но и Макс тяготился иногда положением, которое он занял в доме Чивера. \"Раз он решил, что это нормально для меня находиться рядом с его женой и детьми, я тоже принял это как нормальное положение дел… Наверное, так ведут себя люди на Восточном берегу, думал я. Но сидеть за семейным столом всего лишь час спустя после того, как мы занимались наверху любовью, мне было мучительно тяжело\".