— В безумии близнецов есть — и это правда — призыв, или приказ, который они обращают ко мне. Это не зов к разрушению, в нем, наверное, больше трагедии. Но всегда ли женщины должны уступать безумию мужчин? Мы обе любим Полиника и Этеокла, но ход их мыслей непереносим, Креонта — тоже: такие мысли ведут к войне и смерти. Имеем ли мы право не говорить того, что думаем сами?

— Если хочешь объявить Фивам о том, что ты думаешь, это будет стоить тебе жизни, Антигона.

На следующий день Гемон отвел меня на командный пункт Этеокла. В почти пустой комнате стоял огромный стол с планом города и вылепленным рельефом местности. Меня поразили размеры Фив: высота и мощь крепостных стен и неприступность семи их врат. Я — фиванка и с гордостью заявила Этеоклу, когда он появился:

— Фивы теперь — главный город Греции и лучше всех охраняемый.

Этеоклу приятно было это слышать, но не возразить он не смог:

— Ты же хочешь, чтобы я отдал Полинику то, что мы создали, и то, что еще предстоит сделать?

Спорить с Этеоклом у меня нет сил, да и не затем я сюда пришла.

— Ты просил меня изваять скульптуры нашей матери, я сделала два барельефа, вот они.

Из огромного мешка, который Железная Рука помог мне донести, я извлекла оба барельефа. Я вдруг испугалась, какие они тяжелые, какие большие и насколько ощутимо в них Иокастино присутствие. Я не сразу определила им место и не нашла ничего лучше, как прислонить их к макету крепостной стены и фиванских ворот. Тотчас я пожалела об этом, но было поздно: оба барельефа уже нашли свое место в стене. Встав по обе стороны укрепленных ворот, они стали гигантскими, исполненными противоположного смысла, образами города. Они дышали любовью к Иокасте, но вместе с тем явились доказательством неустранимого антагонизма между моими братьями. Маска безразличия слетела с Этеоклова лица, и, пока мы вместе рассматривали барельефы, все чувства проявились у него на лице. Вышли ли эти барельефы из-под моей руки или, придя из отстраненной глубины человеческого существования, стали новым воплощением образа нашей матери?

— Никогда бы я не осмелилась исполнить эти барельефы, если бы ты не попросил меня, Этеокл, и если бы Исмена не поддержала меня.

— Ты больше нас любила мать, Антигона.

— Когда я работала над барельефами, я поняла, что Полиник не сможет прервать нить, которая все еще связывает его с нашей матерью. Если будет война, он и тебя увлечет за собой, тебя, всех нас — в Иокастину гибель.

Этеокл не отвечал, молчание объединяло нас какими-то счастливыми узами и тяжелейшим грузом ложилось на наши плечи.

— Чего ты ждешь от меня, Антигона? — спросил он в конце концов.

— Сделай первый шаг к Полинику.

— Я и делаю его, я заказал тебе барельефы. Я отправлю тебя с ними к нему.

— Я пойду, но что я смогу передать от тебя Полинику?

— Хватит и барельефов. Если Полиник захочет их увидеть, он поймет, какую он всегда отбрасывал тень на мою жизнь и что я тоже имею право на частицу света.

— Эта частица — Фивы.

— Только Фивы.

— Тебе нужен этот город, чтобы вынести существование Полиника.

— Не просто его существование, Антигона, а свободу его существования. Именно эту Полиникову свободу я так любил. Она была мне тягостна, непереносима, но я все еще люблю ее. Как Иокасте, Полинику достаточно существовать, чтобы быть свободным и царствовать. Но теперь это уже не так, из-за меня, которому всегда надо было прилагать столько усилий, чтобы занять свое место и показать, что я имею право на самостоятельное, независимое существование. Как Эдип, я должен без устали трудиться над загадкой, которая толкает меня к разгадке. Полинику всегда все было ясно, но я сумел загадать ему загадку, достойную его, и эта загадка — я сам. Ему не понять, как я, столь чувствительный к его чарам, к его гениальности, иногда даже — к доброте, мог неустанно бороться с ним, создавать ему неудобства, даже смущать его уверенность бытия, подвергать сомнению его божественное право, избранничество. Ему никогда не понять этого. Он знает, что я всегда буду мешать ему стать новым воплощением Иокасты и хозяином памяти о ней. Такова отведенная мне роль, таково чрезмерное требование моей ненависти и моей несчастной любви к нашему несравненному брату. Человек этот, созданный для счастья, не был предназначен для страданий. Теперь же, по моей вине, он страдает так же, как и я, и это справедливо.

Ты сумела отразить наше страдание на двух ликах нашей матери, сможет ли Полиник увидеть это в созданных тобой барельефах и понять, что оно означает? Это единственная надежда остановить войну, ты смогла вызвать эту надежду к жизни. Попробуй теперь сделать так, чтобы она перестала быть лишь надеждой, иди к Полинику.

— А если Полиник поймет, что сделаешь ты?

— Делать должен он. Он — царь Аргоса. Если он оставит мне Фивы и захочет идти войной на Азию, я присоединюсь к нему со своим войском.

— Ты посмеешь вовлечь Фивы в это безумие? А Полиник, чтобы не воевать с тобой здесь, должен будет делать это в Азии? Что за чудовищная мысль, Этеокл! В твоих рассуждениях нет никакой меры, никакой справедливости. Ты думаешь только о том, как победить.

— Так надо, Фивы — это я.

У меня не было больше сил выносить его высокомерие: «Нет, это неправда!»

Мы стояли друг против друга, как враги. Еще несколько мгновений назад, когда рассматривали запечатленные в барельефах Иокастины образы, мы были близки как никогда. Этеокл был глубоко задет, но сдерживал себя, я же — нет, слезы уже текли по моему лицу. Ничто не сможет сгладить наш разлад — я проиграла, навсегда. Мне не вынести этого. Но мне не хотелось, чтобы он видел, что я плачу.

— Я хочу уйти… сию минуту, — умоляюще проговорила я. — Помоги… Спрячь барельефы в мешок.

Этеокл исполнил мою просьбу — с неожиданной нежностью он поддержал меня, но молчать я не могу, мне нужно сказать, пусть он знает. «Полиник тоже не имеет права сказать: „Фивы — это я“, — кричу я. — Хватит, хватит вашей гордыни!»

Рыдания душили меня, слезы текли по щекам. Этеокл молчал, он вел меня, потому что я ничего не видела из-за этих никому не нужных слез. Я не хочу больше знать, кто он, куда идти. Я резко вырываю руку: не надо меня поддерживать!.. И иду дальше, пошатываясь и вздрагивая, если оступаюсь. С трудом открываю глаза: непроглядную тьму сменяет резкий белый свет.

X. СВЕТ В ПОГРЕБЕ

Счастье было мимолетным: быть рядом с Этеоклом, впервые оказаться совсем близкими, ощутить это, и снова, в который раз, столкнуться со стеной непонимания и с уверенностью, что трагедия неизбежна.

Потом моя рука оказалась в очень нежной руке, но как можно любить меня и в то же время быть Этеокловым другом и помощником, который останется с ним до конца? Да, это написано в его преданном взгляде, и он исполнит под началом моего брата все невозможное, что замышляют близнецы. Я пришла в ужас от той любви, что почувствовала в руке, тоже сделавшейся для меня преступной. Изо всех сил крикнула я: «Убирайся!» — и в ожесточении, надеясь смертельно обидеть Гемона, вырвала свою руку из его ладони.

Потом я бежала, ничего не видя перед собой от слез, застилавших глаза, и Гемон оставил меня в покое. Я добилась того, чего хотела, — я осталась одна, печальная плакальщица, которую никто не понимает. Дорога была пустынна — никого, я шла по ней, спотыкаясь, брела по бесконечным переулкам. Пусть я шлепаю по лужам, по грязи, — хорошо бы упасть в эти лужи, что остались после недавней грозы, грохота которой я даже и не слышала.

Устала я, слишком устала — и остановилась, а какая-то маленькая девочка обняла меня за колени и поцеловала. Я, конечно, снова разревелась, потому что, когда сама была такой же маленькой, поступала точно так же, и колени Эдипа представлялись мне его вторым лицом, до которого было легче дотянуться. До многого в моей жизни было не дотянуться, все было для меня слишком высоко.

Подошла незнакомая женщина с ребенком на руках, протянула чашу с водой. «Совсем свежая», — сказала она. Вода была восхитительна, я выпила ее, но ни поблагодарить, ни улыбнуться этой женщине у меня не хватило сил: я увидела ее, и слезы снова полились из моих глаз. Женщина подумала, что слезы принесут мне облегчение, я не обиделась, мы молчали и какое-то время шли рядом. Что за горе у меня, ей было неизвестно, но она разделила его со мной, потом остановилась из-за девочки. Женщина улыбнулась, поцеловала меня в плечо, и это, видимо, принесло мне облечение.

Снова я осталась одна и снова шла вперед — зачем? Мешок с барельефами резал плечо, я сбросила его на землю. Пусть с барельефами этими, которых я так боялась и которые принесли мне столько любви и пустых надежд, будет что угодно. Ничем они не смогли помочь; может быть, в них нет и любви, но я любить их больше не могу. Пусть кто-нибудь подберет их и бросит в костер, только пусть поторопится. Однако не так-то это просто — я слышу шаги Железной Руки и убегаю. Не хочу, чтобы он увидел меня такой. Не оборачиваясь, я махнула ему рукой: ничего мне не надо. Подобрав мешок, он удалился. Убежал, как Клиос.

Ноги мои скользят по раскисшей земле, я спотыкаюсь даже о мельчайшие камешки — пусть я упаду, — но я не падаю. Неумолимая Антигона, ты неумолима по отношению к самой себе, и ты идешь с той же настойчивостью, будто Эдип все еще шагает впереди и уводит тебя неизвестно куда, неизвестно зачем.

Но теперь впереди никого нет, а идти, чтобы достичь неизвестного места их злой судьбы, заставляют меня мои братья. Это худшая дорога из всех, которые мне суждено было пройти. Силы мои на пределе, я еле тащусь, но внутри живо необъяснимое упорство, которое и заставляет меня передвигать ноги. После нищих окраинных переулков ноги вынесли меня на дорогу, которая полого сворачивает к садам, к деревьям, а в конце ее — Гемон; большой и высокий, он взволнован и ждет меня у калитки.

У меня не хватает сил, чтобы крикнуть, но этого и не надо: он бросается навстречу, я — к нему. Я не понимаю, каким образом, я ведь еще живая, оказываюсь у него в объятьях. Он — тут, он прижимает меня к себе, и я могу плакать, не стесняясь своих слез, открыто. Я всхлипываю, и мой гнев, и мои страхи прорываются наружу вместе с рыданиями.

— Этеокл… Какой стыд… Он хочет, чтобы я пошла к Полинику… Но зачем? Только с этими барельефами?.. Он хочет все оставить себе… Как можно?.. Немыслимо!..

Гемон поддерживает меня, обнимает, берет на руки. Он молчит, не собираясь осуждать Этеокла. Он молчит, но слушает меня, даже когда это не я, а какая-то безумная вопит:

— А Полиник?.. Разве можно любить его? Предатель… Пойти на Фивы с кочевниками… И это он… Фиванец… Этеокл не лучше, оба они воюют наперекор моему и Исмениному сердцу… И после всего этого любить их?.. Да по какому праву?.. По какому праву?..

Гемон не спорит со мной и не соглашается с тем, что я говорю, — он слушает. Меня слушают, и я позволяю увести себя, почти втащить в дом, где наконец-то я и оказалась — какое счастье!

Он внес меня в комнату, снял измазанные грязью сандалии, подвел к очагу, и я начала в тепле приходить в себя. Гемон вышел, К. своими женственными пальцами снял с меня мокрое платье, вымыл мне ноги, вытер меня, переодел в другое платье, которое, должно быть, дала ему Исмена. Усадив у очага напротив себя, он молча глядел на меня, и его слегка затуманенный взор действовал успокаивающе. Плакать я перестала, больше не стыдилась, что кричала: тогда так было нужно. Вздохнув, я почувствовала, что в груди стало легче, уже можно было дышать свободно… Или это я заснула в тепле близ очага? И не во сне ли слышится чей-то глуховатый голос? Кто это говорит: К. или я?

«Близнецы погрязли в преступлении, — звучал голос, — это правда, но они погружаются в него с любовью, с ненавистью, с диким величием. Преступление — это тоже дорога, по которой можно идти. Куда ведет эта дорога — неизвестно, но как ты можешь отрицать ее, разве смогла бы ты осудить преступников, ты, кто был им послан? Почему именно им? Неизвестно. Так было тебе предписано. Судьба близнецов слишком сурова, она возвышается над тобой, ты ничего не можешь сделать для них. Только любить. Такими, какие они есть, — ничего больше».

Глаза мои открылись. Что, я действительно спала? К. сидел передо мной, молчал, устремив на меня свой взгляд.

— Это ты сейчас говорил?

К. не ответил.

— Значит, говорила я? — не унималась я.

— Что-то говорило.

Больше он ничего не сказал, но это уже не имело значения: мне нужно встать, пойти к Гемону и Железной Руке. Наступил вечер. Как это может быть? Ведь я отправилась к Этеоклу ранним утром. Неужели я так долго у него пробыла? Конечно, затем я, не помня себя, блуждала в извилистых переулках.

Груз судьбы моих братьев по-прежнему давит мне на плечи, но с этим можно жить. Как-то жить. Гемон рассказал, что Железная Рука убрал из погреба обвалившиеся туда камни. Он укрепил на стене масляный светильник, чтобы видна была лестница, и, спускаясь вниз, я с удовлетворением всматривалась в тускловатые волны света, спокойно исходившие от стен. Трепетный свет этот неизменно сползал во мрак погреба, где рождались размашистые тени. Бегом я спустилась вниз по лестнице, стараясь поспеть за потоком этих световых частиц. Когда глаза привыкли к полутьме, я увидела Гемона.

— Антигона, ты пришла помочь мне, — раздался его чудный голос, — какая удача! Постой, возьми этот кувшин.

Мгновение мы стояли рядом, потом начали подниматься по лестнице. Гемон ничего не заметил и хотел было взять с собой светильник.

— Оставь, — попросила я, — он так красиво отбрасывает свет. Позови остальных, присядем тут на минутку и посмотрим на него вместе.

Гемон привел Железную Руку и К., свет перед нами пробегал по грязной стене погреба и, погружаясь во тьму, производил такое впечатление, будто приближаешься к чему-то прекрасному, но от созерцания этой красоты не возникает желания завладеть ею.

Когда мы вернулись в дом, я спросила Гемона:

— Уже темно, неужели я так долго была у Этеокла?

— Несколько часов. Этеокл никого так долго не принимает. Мне пришлось отказать посетителям и отправить их.

— А когда я вышла?

— И у тебя, и у него был несчастный вид. На него я не осмеливался поднимать глаза, а когда захотел помочь тебе, ты оттолкнула меня. К счастью, там был К., он сделал знак, чтобы я удалился.

— Ты был там, К?

— С трудом, Антигона, как всегда, с трудом. Барельефы твои принес домой Железная Рука, Когда мы встретились с ним дома, он цедил сквозь зубы пословицу. Невеселую… Скажи ей, Железная Рука.

— Сколько бы… н-ни было у волков к-когтей, с-с-сколько бы н-ни было у них зубов, ш-шкуру им с-свою не поменять, в ней и умрут.

Может быть, Железная Рука был прав, и Полиник с Этеоклом — лишь грабители, которые ничего, кроме своей волчьей жизни, не знают? Есть мне не хотелось, мне нужно было побыть одной, и я вышла в сад. Близнецов не переделать, и мне не стоит надеяться, что они действительно способны измениться. Все думают, что у меня ничего не выйдет, но право попробовать у меня есть. Из моих попыток может ничего и не выйти, но я могу хоть немного осветить тьму, как тот светильник на лестнице, ведущей в погреб, а потом тихо погаснуть.

Клиос, наверное, будет танцевать сегодня вечером, глядя на звезды. Может быть, он вспомнит об Антигоне и, как обычно, скажет себе, что имеет смысл все, что делает нас счастливыми. На мгновения.

Казалось, необъятный звездный рисунок вот-вот начнет свой танец, как делал это крохотными шажочками свет на воспетой мною стене погреба. Не буду же я стоять как столб, когда боги лесов, морей и гор танцуют повсюду для себя самих под покровом ночи.

И я тоже — после пережитого несчастья и перед тем, которое еще не свершилось, — я тоже могу танцевать для себя самой, для моей тени и той в чем-то бесконечной и несовершенной частицы бытия, которая была дана мне в акте моего существования. Я вышла в середину прекрасного травяного круга, который с таким старанием подготовили в саду Гемон и Железная Рука. Радость, царственная неколебимость исходили от почвы, они настроили и осветили инструмент моего тела. Руки и ноги подчинялись уже не мне, движения их были записаны у меня в памяти, их сила, порыв прожиты и предписаны мне свыше — на небесах.

Я танцевала для тех, кого люблю, и тех, кого не люблю, для тех, кого знаю, и для тех, кого никогда не узнаю. В танце моем были новый Эдипов путь и преступные замыслы близнецов. В конце концов я стала танцевать для себя самой, я изо всех сил восславляла земное существование. Ничего больше, только дикое земное существование, его огромное тело из всех земных голосов и его бесконечную смертную материю.

Смутно почувствовала я, как рядом со мной, посреди травяного круга, начали свой танец еще двое: Гемон и Железная Рука. Но мне их не видно, потому что взгляд мой прикован к хвале и невинности, что разлиты повсюду.

К. тоже рядом, негромкое его пение настолько же чисто и бесконечно, как свет звезд. Танцоры мои, как и я, сняли одежды, но их так поглотил танец, движения, что они не могут меня видеть. Глаза их полуприкрыты, взгляд, обращенный внутрь, созерцает в них самих танцующую частицу собственного бессмертия — они прекрасны. И это мне открывают они сокровенный свет, чьим временным образом являются они сами и которого они по природе своей не знают.

В это мгновение пламя, освещавшее лестницу, которая ведет в погреб, начало трещать, светильник погас, будто это я сделалась его светом и земля перестала притягивать меня.

Я уже не та, что танцует на травяном круге в саду, я отрываюсь от земли, расту в грозном дуновении радости. Вот я уже над крышами, над крепостными башнями и стенами, я врезаюсь в сверкающий ночной покров, там, где-то высоко над Фивами. Я — тьма, я — свет, я — ничто, я перестаю быть чем-либо и с вершины огромного небесного древа смотрю на мою земную Антигону, Гемона и Железную Руку и слышу чистый голос К., который ведет меня в небесах.

Танцоры обращают ко мне свои вдохновенные лица и медленным, гибким движением, преисполненные радости, опускаются на землю, засыпая. И тогда исчезает мой крылатый полет, но мое влюбленное небесное восхождение не рассеивается, оно просто перестает быть, становится мечтой, счастливым берегом, желанием крепко заснуть, тело мое тоже соскальзывает на землю, и я засыпаю.



Проснулись мы от холода. Железная Рука уже встал. Гемон повернул ко мне голову, взял за руку и поцеловал с необычайной нежностью и смирением.

— Как ты была прекрасна, когда танцевала, нам казалось — это богиня, что живет в твоей телесной оболочке.

— Вы тоже, когда танцевали, были красивыми.

— Но мы не танцевали, мы только смотрели на тебя.

Гемон помог мне подняться, я рада, что они забыли восхитительные мгновения своего танца, когда, как огромные воздушные и земные звери, совершали при свете луны свой любовный танец. Все это существовало лишь для меня и для моей внутренней сокровищницы.

Мы вернулись в дом и с наслаждением стали греться у очага.

— Чтобы идти к Полинику, — произнес Гемон, — тебе надо переодеться в мужскую одежду.

— Я часто так делала. Когда мы уходили с Высоких Холмов, я оделась пастухом, никто не узнавал меня. И мне даже очень шло.

— В этом я не сомневаюсь, — вырвалось у Гемона, и я была рада, что нравлюсь ему, как любая женщина — мужчине, который нравится ей.

Уже слишком поздно, пора спать. В вышине светила продолжали свое блаженное плавание в небесах, не желая ничего видеть, ни о ком думать.

XI. ПОЛИНИК

Переодевшись в пастушечью одежду, я вспомнила, как на меня смотрел Константин, когда я покидала Высокие Холмы. Не такими ли глазами увидит меня и Гемон перед опасным путешествием в Полиников лагерь? Железная Рука сопровождал меня, и, когда мы выходили из гигантских ворот Дирке, до нашего слуха донесся быстрый цокот копыт. Это Гемон нагнал нас на колеснице, в которую был запряжен черный жеребец, чья шкура блестела на солнце. Гемон легко остановил его, скорее — резко, а не изящно соскочил с колесницы и сообщил, что Этеокл разрешил ему сопровождать нас в продолжение целого дня пути. Гемонова сила, радость, солнце, выглянувшее из-за тучи, блестящий черный скакун — все это ослепило меня, и я почувствовала, что сама тоже становлюсь частью величия этого утра.

Железная Рука, который любит лошадей, не мог равнодушно смотреть на сверкающую красу жеребца, — он начал обтирать его соломой, от удовольствия что-то бормоча про себя.

— Его зовут Нике, — сказал Гемон, — это самый красивый жеребец Этеокла.

— Ц-царь, — произнес Железная Рука. — Этеокл хочет, Антигона, чтобы ты передала этого жеребца от него Полинику.

Черный полубог, которого я должна передать в дар Полинику, испугал меня. Что задумал Этеокл? Не слишком ли много берет он на себя, делая такой царский подарок, он присваивает себе ту роль, что, скорее, принадлежит Полинику.

— Он что, отправляет Полинику Нике в знак мира? — начала я расспрашивать Гемона.

— Не знаю. Этеокл всем сердцем любит этого коня, но меньше, чем Полиника, — он так говорит брату о своей любви.

— И так же не говорит ему о Фивах, не так ли?

Гемон промолчал — не надо задавать слишком много вопросов надежде, говорил мне К., — впрочем, пора было и в путь.

Железная Рука придержал коня, а я с Гемоном поднялась на колесницу. Он протянул мне вожжи, и я испугалась: столько прошло времени с тех пор, когда я ездила на лошади или правила колесницей.

— Помнится, раньше ты не уступала в этом братьям, такое не забывается. Нике прекрасно чувствует удила, достаточно чуть тронуть вожжи.

Выяснилось, что лошадью я могу править по-прежнему, и это обрадовало меня, тем более — на глазах у смеющегося Гемона.

— А теперь в галоп, вон до того дерева.

Нике рванулся вперед, я едва сдерживала его бег, не понукая, у этого коня поразительно легкий ход, можно подумать, что копыта его не касаются земли и он летит по воздуху или стремительно движется по воде. У дерева я без малейшего усилия заставила его остановиться и обернулась к Гемону. На лице его было восхищение, которое весьма несправедливо предназначалось скорее мне, чем Нике. Я радостно потянулась к Гемону, и движение это родилось не иначе как в самой глубине, в загадочной тьме моего существа.

Я уже пустила Нике рысью и не могла насмотреться на то, как плавно поднимаются и опускаются его копыта. Есть и еще кто-то, кто летит над нами и несколько отстраненно смотрит, как стоит на колеснице переодетая в юношу Антигона, окруженная любящими ее мужчинами. Какое удовольствие получает эта Антигона от взглядов Гемона и проявления привязанности Железной Руки, как волнуют ее их желание, прекрасный день и сияние черного скакуна. Да та ли это Антигона, что шла за Эдипом по дороге и так долго терпела мрачную усмешку, горькое разочарование и любовь Клиоса?

Вечером Гемон предупредил нас, что вскоре нам встретятся разоренные места. После сражения с Этеоклом часть Полиниковых кочевников взбунтовалась. Он обуздал их, прибегнув к помощи других, но мы увидели много разрушений и убитых, оставшихся непогребенными.

Гемон поднялся, Железная Рука почистил и взнуздал коня. Юноша нежно поцеловал меня.

— После такого долгого дня тебе еще скакать всю ночь, — заволновалась я.

— Я привык и буду щадить коня, чтобы въехать в Фивы галопом и показать Этеоклу и Креонту, как я тебя люблю.

Оказавшись за пределами земель, находившихся под контролем Фив, мы увидели следы отступления Полиникова войска и бунта кочевников. Ничего, кроме сожженных домов, разоренных, брошенных полей, бесколесных телег, колесниц и обилия невыносимых мерзостей. Трупы людей и коней, непогребенные, разлагающиеся, невообразимая вонь от гниющей мертвечины, где еще копошатся грифы, не сожранные вспугнутым зверьем руки, ноги, даже головы, уже отделенные от тел и почему-то брошенные хищниками.

Обогнув холм, мы натолкнулись на насаженные на кол скелеты: они стояли в ряд, и наполовину обглоданные лица некоторых из них были обращены к небу и страшно изуродованы торчащими из отверстых ртов кольями. При нашем появлении тяжело взлетали стаи воронов и грифов, облюбовавших это ужасное место… Никогда не могла я себе представить, что можно настолько обесчестить человека после его смерти.

Я едва не упала с колесницы при виде всего этого, но, к счастью, Железная Рука поддержал меня. Мне была непереносима мысль, что все эти тела, чьи души остались блуждать между нами, оставлены, брошены и не преданы земле. Железная Рука понимал мое состояние, и, добравшись до небольшого источника, мы решили совершить общий ритуал в память тех, чьи останки встретились на пути и не были преданы земле — не удостоились этой чести.

Мы отдали дань матери-земле, потом — воде, камню и огню. Мы бросили в пламя костра немного соли и прочли молитвы, предназначенные для поминовения мертвых. Затем, несмотря на опасность, решили следовать далее другой дорогой.

Сделав многодневный круг, мы достигли, наконец, широкой тропы, которая вела в Полиников лагерь. Тропа постепенно превращалась в просторную дорогу — по ней беспрестанно шагали отряды, скакала конница, катились колесницы. Мне была хорошо известна эта бешеная деятельность, которую разводят вокруг себя мои братья.

Мы оказались у сторожевого поста. Воин, под началом которого были дозорные, увидев бронзовую печать, что дал мне с собой Этеокл, произнес:

— Идите, царь ждет вас.

— Как он может нас ждать?

— Приходил посланец из Фив.

Это сообщение изумило меня, но тут же — на наших глазах — другой нарочный галопом ринулся к Полинику. Железная Рука тем временем тщательно вымыл колесницу, до блеска начистил упряжь Нике, и черный скакун заснял, привлекая к себе внимание всех, удостаивавших его взглядов.

Лагерь, к которому мы приближались, был намного больше, чем я полагала. Походил он на огромное колесо, обод и поперечины которого состоят из выстроившихся в ряд ярких шатров. В центре — белый с золотом, увенчанный солнечным диском шатер Полиника, куда все и стекается.

Когда мы вошли в лагерь, Железная Рука под восхищенный шепот солдат, выходивших из шатров, чтобы взглянуть на него, пустил Нике в легкий галоп. Мы, как и положено, остановились перед входом в шатер моего взрослого брата, где он и сам ждал нас, и лицо его светилось радостью. Железная Рука соскочил с колесницы, чтобы помочь мне сойти на землю, но Полиник опередил его. Он снял меня с колесницы, на мгновение нежно задержав в своих объятьях, и поставил на землю перед собой, чтобы лучше рассмотреть. Я тоже пожирала его глазами: как он красив, как высок — он просто создан для того, чтобы управлять этим огромным колесом из людей и расцвеченных шатров, которое совершает вокруг него гигантское круговращение.

Ему понравился мой пастушечий наряд, и он проговорил, будто мы расстались только вчера: «Ты все такая же красивая, малявка, и, что лучше всего, ты все такая же, Антигона. — Он обернулся к Железной Руке: — Ты был хорошим проводником моей сестре. Вы отлично защищались, когда на вас напали дезертиры, ты умело скрыл ваши следы и выбрал неожиданную дорогу. Мне все известно о вашем путешествии, потому что со дня нашего последнего сражения мой брат научил меня ничего не упускать из виду и собирать сведения обо всем. Ты верный человек и ловкий, мне нужны такие люди. Когда ты проводишь Антигону в Фивы, станешь одним из моих воинов?»

Железная Рука почтительно склонился перед Полиником и ответил: «Нет».

— У тебя есть свой клан?

— К-Клиоса!

— Ты не хочешь служить ни царю, ни городу?

— Не хочу.

Железная Рука произнес это совершенно естественно, не отводя глаз от Полиникова лица, и это понравилось моему брату. Мне бы хотелось стать как Железная Рука и никогда не сомневаться при выборе между «да» и «нет», но я так не умею.

Нике почувствовал, что конюшни где-то поблизости, и от нетерпения сделался еще краше. Полиник подошел к нему, нежно провел рукой и со все возрастающим восхищением начал оглядывать скакуна.

— Этеокл просил меня передать тебе этого коня. Нике — самый любимый его жеребец.

— Бесподобный. Этеокл хочет мне сделать такой подарок, но надо еще, чтобы я принял его. От него!.. Я желаю видеть, как умен, быстр этот конь, каков он под наездником, — все! Железная Рука, встань со мной на колесницу.

Я не собиралась оставаться тут совершенно одна, пока он развлекается. Воин держал Полиникову лошадь:

— Я с вами, я взяла твоего коня!

Полиник уже был на накренившейся под его тяжестью колеснице, он что-то крикнул мне, — наверное, соглашался. Я бросилась к коню, испуганный воин пробормотал: «Только царь…» — но я была уже на вздыбившейся подо мной лошади. Воин отлетел в сторону, и скакун понес меня вперед в бешеном галопе. Полиников конь, на которого, наверняка, никто не садился, кроме моего брата, взбрыкивал что было сил, но я почувствовала, что ему не удастся сбросить меня, и ощутила прилив радости.

Мы догнали колесницу, на которой Полиник изучал ход Нике. Видя, что я обгоняю их и лошадь безудержно несет меня вперед, Полиник крикнул, воодушевляясь: «Вперед, еще быстрее…»

Почувствовав, что я больше его не сдерживаю, конь ускорил бег, но перестал отбиваться. Колесница с грохотом нагоняла меня: «Быстрее», — торопил Полиник. Он пустил Нике в полный галоп — Этеоклов скакун догнал меня, мгновение лошади летели рядом, но потом без видимого усилия черный жеребец обошел нас и намного обогнал.

«Останови!» — крикнул Полиник, соскакивая на землю. Когда я была рядом с братом, он повис на своей лошади, взяв ее под уздцы, и помог мне остановиться.

— Только ты смогла справиться с этой лошадью, — в словах Полиника звенела радость. — Она всех, кроме меня, сбрасывает на землю. — И, поскольку к нам подошел Железная Рука, продолжил: — Но какова всадница, какое мужество, и это у девицы, которую все считают воплощенной кротостью!



— Ну и подарок сделал мне Этеокл, — сказал Полиник, когда мы вернулись в лагерь. — Слишком хорош. Как отплатить ему, как сравняться?

— Зачем равняться?

— Так надо. Надо найти жеребца, который стоил бы этого, и я найду его.

Тем вечером Полиник устраивал праздник и предложил мне присутствовать на нем, но дорога и безумная скачка слишком утомили меня. Мне больше не хотелось думать ни о моих непредсказуемых братьях, ни об их соперничестве. Мне хотелось спать и забыть обо всем.

Во сне бились о скалы огромные водные валы. Ночь была непроглядна, сон сковал мои члены, и я не смогла понять, в море я или стою на берегу и внимаю буре. В грохоте волн до меня долетали неясные обрывки фраз, прерываемые криками ярости. Голос принадлежал Полинику и, поднимаясь от пенных волн, тонул в бурунах. Мой брат был рядом, он кричал, расхаживая по моему шатру. Но Полиник ли это? Он бледен, сер, он страдает — где его внешний блеск? Неужели Этеоклу удалось увлечь брата в безысходность ночной тоски? Я начала молиться о появлении света, но Полиник не выдержал.

— Какова все-таки ловушка, — взорвался он, — послать такого красивого скакуна! Владыка коней, царь, как же найти ему равного? Да и существует ли он? Подарок от Этеокла, который лучше всех моих. Но ты не выиграл, братик, я найду его! А если я не смогу отправить тебе равного подарка, я верну Нике и заберу его снова силой в Фивах, не сомневайся!

Я встала. Наконец он увидел меня:

— Антигона… Я пришел сказать, что уезжаю. На несколько дней, с Нике и Железной Рукой. Ничего не бойся и жди меня, мне нужно найти такого же жеребца.

— Мы будем искать его вместе, и я помогу тебе.

Тьма рассеялась, Полиник откинул полог моего шатра, и с первыми лучами солнца передо мной снова явился мой взрослый брат, властный, улыбающийся, излучающий сияние, — такой, каким я знала его всегда.

Он вышел, так и не ответив мне. Когда я закончила одеваться, Железная Рука подвел мне хорошего жеребца, и мы догнали Полиника, который с видимым удовольствием гарцевал на Нике. Сопровождали нас несколько кочевников на низкорослых, косматых лошадках.

— Это лучшие мои союзники, — указал на них Полиник, — люди из синего клана, а тот — их глава, Тимур. И люди, и лошади необычайно выносливы, и охотники они удивительные, скоро мы с ними начнем против Этеокла такую войну, что ему и не снилась.



День шел за днем, а мы все перебирались от одного коневода к другому. Видели мы много очень красивых коней, но беспощадные глаза Полиника, Железной Руки и Тимура моментально находили какие-нибудь изъяны, да и действительно ни один из них не выдерживал сравнения с Нике. Так наше безрезультатное странствование и не прекращалось. Полиник все больше привязывался к своему черному скакуну, и нетерпение его дошло до предела. Однажды ночью мне приснилось, что я в лодке, на море, и мне надо пройти между двумя гигантскими скалами, которые выдаются далеко в море и преграждают путь мощному водному потоку. А навстречу плывет лошадь — волны почти скрыли ее, но она продолжает свой путь. Я узнаю великолепную голову Нике, и, когда скакун подплыл ближе, мне удалось набросить на него уздечку. Тут Нике выпрыгнул из волн и начал свой бег по водам. Я думала, что этот конь спасет мою лодку, но течение становилось все быстрее, и Нике уже с трудом продвигался вперед. Тотчас появился другой скакун, и вдвоем им удалось галопом пронестись по гребням волн и преодолеть опасное место. Утром я рассказала свой сон.

— К-какого цвета… в-второй скакун? — спросил Железная Рука.

Я поняла, что не помню, но Полиника это не смутило:

— Он белый… Этеоклу нужен белый жеребец.

И тут я вспомнила, что лошадь из сна действительно была белой.

— Ну вот, — сказал Полиник, — ты видела его во сне, значит, он существует.

Железная Рука отвел нас на берег моря к коневоду, который продавал коней владыкам Азии. У него тоже не оказалось державного коня, которого мы ищем, но что-то заставило меня спросить его:

— Где живет коневод, у которого есть белый жеребец?

Мужчина сделал вид, что не знает, но вопрос напугал его. Я была уверена, что избрала правильный путь, и повторила: «Где?» — улыбаясь в ответ на его «не знаю».

Дальше упираться было невозможно — тем более что за мной стояли мой великолепный брат и Тимур.

— На севере, — произнес коневод, — у моего брата Пармениоса был белый жеребец, но, кажется, он его продал.

Мы отправились к Пармениосу — это был богатый торговец. Он знал, кто такой Полиник, и явно хотел угодить ему, потому и показывал нам все пастбища. Лошади у него были прекрасные, но ни одна не могла сравниться с Нике. Сейчас, говорил он, белых коней нет.

Тем не менее я чувствовала вокруг него что-то белое, оно было скрыто от нас, но притягивало мой внутренний взор. Посреди ночи я вместе с Железной Рукой и Тимуром вышла из шатра и решила последовать глухому голосу своего наития. Шли мы долго и в конце концов оказались на опушке лесочка, сквозь деревья просвечивало что-то белое: там, на привязи, паслась очень красивая, но немного тяжеловатая белая кобылица — воды и сена у нее было вдосталь. Я подошла к ней, погладила, ощупала живот — как я и думала, кобыла была жеребая.

Кобылу мы увели с собой. Пармениос на следующий день продолжал упорно твердить, что белый жеребец у него действительно был, но он его продал. Почему белая кобыла была спрятана, объяснить он не мог. Полиник приказал ему не выходить из дома, Тимур же с Железной Рукой провели красавицу кобылу по всем его выгонам, около одного они услышали ржанье и в конце концов нашли подземную конюшню — вернее, настоящую крепость, в которой был спрятан восхитительный белый жеребец, существование которого мы предчувствовали.



Пармениос был в отчаянии: коня этого он любил страстно и продавать его отказывался. Брат предложил ему громадную сумму, и Пармениос понял, что, упирайся он дальше, Полиник заберет жеребца силой, но сил сказать «да» ему не хватило. Пока Пармениос думал, Железная Рука повел меня взглянуть на кобылу еще раз. Он ее внимательно осмотрел и ощупал и заявил, что маленький жеребчик, которого она родит, ни в чем не уступит своему родителю. Пармениос понял, что отказываться далее невозможно, и согласился.

Счастью Полиника не было предела, и ему не терпелось тут же сравнить обоих коней. Он вскочил на Нике, Железная Рука взял белого жеребца, и на наших с Тимуром глазах эти великолепные кони и несравненные всадники проделали упражнения в кругу, а потом пустили коней галопом, чтобы выяснить, кто быстрее на равнине. Даже всегда бесстрастные кочевники не могли скрыть удовольствия и восхищения. Жеребцы — каждый в отдельности казался несравненным — стоили друг друга, и их очевидное соперничество очень нравилось Полинику.

Ему хотелось посмотреть на них одновременно и без всяких помех. Железная Рука предупредил, что кони начнут наскакивать друг на друга, но это не остановило Полиника — ему именно этого и хотелось. Полиник сам снял с коней недоуздки, и они, неоседланные, с раздувающимися ноздрями, нервно дрожа шкурой, оказались друг напротив друга. Соперничество распаляло коней — гривы их встали дыбом, копыта выбивали фонтаны земли, они ржали, вставая на дыбы. Первым пострадал белый жеребец: кровь полилась по его длинной белой шее, но и Нике недолго оставался целым и невредимым.

Стоя между Железной Рукой и Тимуром, в ужасе смотрела я на эту великолепную схватку: любое движение, любой поворот лишь подчеркивали совершенство конских тел. Но скоро мы стали испытывать беспокойство: эти земные существа, подобные чуду, в своей ярости и неукротимости стали походить на создания почти сверхъестественные, и их открытое соперничество переросло в жестокую схватку. Лишь Полинику было не до сожаления: радость переполняла его, он только знай подзадоривал коней своими криками. Неужели он не понимал, что если жеребцы — или один из них — повредят себя, то все его путешествие, весь долгий поиск скакуна, равного Нике, будут обречены на провал? Конечно, все это Полиник прекрасно знал, но наслаждение, которое он получал от совершенства обоих сошедшихся в схватке коней и дикой красоты зрелища, которое становилось все жестче, целиком завладело им. Вид крови, струящейся по шкуре его коня, был невыносим для Пармениоса, он повернулся к нам спиной и двинулся к дому.

Кони снова встали один перед другим на дыбы — один раз, еще, копыта ударили в чужую грудь. Ни один из соперников не думал уступать в быстроте и безумии, никто из них не мог одержать в этой битве верх, и все очевиднее становилась угроза трагического исхода.

Мне были видны только головы жеребцов, их обезумевшие зрачки, губы, вздернутые так, что обнажились зубы. Да разве это кони — передо мной чудовища с царственными головами, передо мной мои братья, которые готовятся убить друг друга. Видеть это я больше не могла, я бросилась к жеребцам — их нужно разнять. Но у меня не хватало сил, из глаз скакунов летели молнии, зловеще белели их пасти, пена летела клочьями. Кто-то из них укусил меня, я закричала, получив жесточайший удар по голове, и упала — сейчас эти чудовища растопчут меня.

Откуда-то возник Полиник, его мощный кулак обрушился на морду Нике, такой же удар получил Свет, и кони отступили. Полиник кажется мне огромным — разве у него волосы? — это грива вздымается у него на голове, и он, усмиряя коней, не по-человечески кричит, а ржет, и ржание его еще громче, чем у этих двух жеребцов. Полиник поднял меня, вынес из-под копыт. Над нами просвистела веревочная петля, и Нике уже пригвожден к земле Тимуровым арканом, вторая петля обвилась вокруг шеи Света. Железная Рука и кочевники схватились за веревки, кони встали, но развести их не удалось. Полиник передал меня Железной Руке, бросился на жеребцов и с невероятной силой взнуздал их. Он ласкал их и бил, и, получив еще по одному удару, усмиренные скакуны перешли в руки Тимура и кочевников.

Железная Рука отнес меня в дом к Пармениосу, жена его смыла с меня кровь — чужую!.. Удар, что я получила, оглушил меня, но ранена я не была. Железная Рука тем временем уверял опечаленного Пармениоса, что оба жеребца целы.

Подошедший Полиник все еще дрожал от лихорадочного буйства недавней схватки:

— Какая битва, сколько пыла, что за несравненные кони! То, что я и хотел, — они действительно равны друг другу, ни в чем не уступят… И ты хороша со своей великой душой — она, видишь ли, не может это видеть и бросается между ними! Бледная, волосы дыбом, такая же дикая, как они, и считает, что может противопоставить свою доброту их дикому естеству. Это жизнь, вот такая, настоящая, разнузданная, такая, какую мы, Этеокл и я, любим; такую жизнь, не понимая этого, любишь и ты, и Железная Рука тоже, который, когда увидел, что ты упала, решил меня убить. И ты посреди всего этого, самая красивая, самая безумная, и Тимур, который не сводит с тебя глаз, и тут орлом взвивается его аркан, чтобы защитить тебя. Хватит реветь, Антигона, я горд тобой, да, очень горд моей маленькой дикой сестричкой. Это все было опасно, это был даже безумный поступок, но что это была за схватка, что за зрелище и что за удовольствие мы испытали!

Вернулся Железная Рука, он вместе с Пармениосом осматривал коней и ухаживал за ними.

— Оба скакуна, — проговорил Пармениос, — показали себя равными. При продаже я настоял, чтобы имя моего коня — Свет — не было изменено. Изменено должно быть имя черного жеребца: неправильно будет звать его по-прежнему Нике, будто он одержал победу над моим жеребцом. Отныне ему имя — Мрак.

— Отныне, — с восторгом согласился Полиник, — я буду скакать на коне по имени Мрак, которого Этеокл не смог правильно назвать. — Он обернулся к Железной Руке: — Что бы ты сделал, если бы из-за меня погибла Антигона или была ранена?

Железная Рука не ответил, но туча, набежавшая на его лицо, ясно говорила, что мысль об убийстве родилась в голове этого добрейшего человека.

— Ты бы смог один убить меня?

— Н-не один…

— С кем?.. С Тимуром?.. Восхитительно! Ну и страсти разгораются из-за тебя, малявка! Мой верный Тимур тоже был готов убить меня. И все из-за тебя!

Полиник весь светился, ему нравилось жить среди сильных чувств, которые рождаются из-за его присутствия:

— Антигона в конском аду. Что за зрелище! Оно причинило вам боль и наслаждение, как и мне!

— Да, — признался Железная Рука. Гнев еще не утих, но улыбка уже осветила лицо, на котором появилось то выражение, что бывает у мужчин, игравших вместе в одну и ту же опасную игру.



Обратный путь был долгим, и я то и дело чувствовала, как на мне останавливается пронизывающий взгляд Тимуровых глаз, которые странно мерцали на его синем лице. Если взгляды наши встречались, он тут же отводил глаза. Тимур и Железная Рука не разговаривали, но их объединяли глубокие дружеские чувства. Тимур, кроме своих людей, говорил только с Полиником, который был единственным греком, понимавшим его язык. Когда мы вернулись в лагерь, Тимур с Полиником проводили меня до шатра. Здесь глава кочевников, сделав рукой очень красивый жест, в котором выразилось не только приветствие, но и поклонение, простился со мной. Не отрывая от меня глаз, Тимур добавил несколько слов, которые Полиник перевел мне:

— Я счастлив, что увидел тебя: теперь, благодаря тебе, я смогу пойти дальше. Я твой друг.

«Спасибо», — только и смогла ответить я, но он видел, что я взволнована. Его пронзительный взгляд немного смутил меня. Синее лицо склонилось передо мной, и Тимур исчез.

— Мне надо возвращаться в Фивы, — сказала я Полинику, — когда ты посмотришь мои барельефы?

Занятый своими мыслями, брат рассеяно ответил: «Завтра или позже».

Грусти моей он не заметил. Мне захотелось очутиться в Фивах, и чтобы рядом был К., и чтобы он пришел укрыть меня, как старшая сестра, которую мне всегда так хотелось иметь, и чтобы я заснула, окруженная нежностью. Во сне меня мучили темные волны, они бились в разрушенную скалу, на которой стояла я. Это волны гнева, и сквозь их рев до меня стал доноситься Полиников голос и его крики.

«Ты вместе с Мраком не одержишь надо мной верх, брат, Свет равен ему, но, избежав этой западни, я не заметил за ней другой. Так вот и моя жизнь идет от одной западни до другой. Блуждая в поисках Света, я упустил время: слишком поздно нападать на Фивы в этом году, а ты успеешь за это время расширить и укрепить остальные ворота. Ты в который раз обыграл меня: в будущем году ворота будут закончены и победу одержать станет труднее».

Я еле различала в темноте что-то огромное — это Полиник, и даже больше, чем Полиник, — это темная масса бьется прямо в мою скалу и заставляет ее сотрясаться от ударов. Мне страшно, а мне не должно быть страшно, я спала в собственной постели, в своем шатре, где нет никаких волн, никакой бури, никакой скалы.

— Что это за грохот я слышу, Полиник? Что это за волна, которая не существует, но бьется в моем шатре?

— Это мои мысли, сестра, те мои мысли, что без устали бьются о выступы черных Этеокловых скал, попадая в подземные ямы, вырытые для меня. В детстве он был слабее меня. Он сделал из своей слабости право, право забрать себе Фивы, священную землю, мой нетленный царский венец.

Благодаря тебе я нашел Света, я распознал первую Этеоклову западню, но тут же попал в новую. Пусть возводит новые ворота, я начну с ним войну, к которой он не готов.

— Зачем, Полиник?

— Из-за Фив, из-за того, что мы оба должны дойти до конца, исчерпать наши силы. Если мы и бредим, то в этом есть и твоя вина, Антигона: не брось ты нас, как ты это сделала, ты, может, и смогла бы заставить нас жить в реальности. Вместо этого ты побежала за нашим отцом, а нас предоставила бурным страстям. Я видел Эдипа в Колоне, он изменился, но нужна ли была для этого ты?

Его вопрос поверг меня в смятение.

— Видишь, ты не можешь ответить, — произнес Полиник, наслаждаясь моим смущением.

— Нет, не могу, это правда. Он ушел, и я пошла за ним, потому что не могла не пойти.

— А если бы пошла не ты, а Исмена?

— Исмена? Она бы вернула его.

— Так было бы лучше для него.

— Нет! — заорала я изо всех сил. — Нет! Я в этом совершенно уверена… — Но мое неистовство только рассмешило Полиника.

— Как красиво кричишь, точно так же, как когда бросалась между жеребцами. Этот крик значит, что Эдип во что бы то ни стало должен был прозреть, каким был, но я между тем не имею права быть тем, кто я есть, я не имею права стать Фиванским царем. Для этого-то ты и явилась сюда — чтобы расставить мне Этеокловы западни и сказать об этом?

— Я пришла лишь для того, чтобы показать тебе барельефы Иокасты, которые Этеокл заставил меня исполнить.

— Заставил?

— Да, я не хотела их делать… Не могла. Исмена долго рассказывала мне об Иокасте и о вас. Под звук ее голоса эти барельефы постепенно рождались у меня под пальцами.

— В муках?

Да, в муках.

— В Этеокловых и Исмениных муках тоже. Тебе захотелось, чтобы к ним добавились и мои. Это столь необходимо, Антигона, что, жизни мало? Зачем ты заставляешь нас так часто страдать, почему беспрестанно становишься на нашей дороге? Эдип ушел из Фив, и ты заставила его взять тебя с собой. Он что, действительно должен был стать чем-то вроде мудреца, праведника, просветленного аэда?

Этеокл украл у меня фиванский трон, мы из-за этого воюем, а как иначе? Мы сражаемся друг с другом, мы заставляем друг друга страдать, но таким образом мы живем ярче, значительно ярче. Он наносит мне великолепные удары, глубокие, неожиданные, я делаю то же самое. Подумай о Мраке, о Свете, которого ты ему приведешь, обо всем, что значат эти пылающие мысли, горящие для другого, подумай о радости обрести другого, о том, как одержать над ним верх или сравняться с ним.

Тебе бы хотелось, чтобы мы заключили мир, чтобы Фивы стали мирным, полусонным городом, который живет мелкими радостями. Но Фивы не такие, это великий хищник, которому необходимо небо, боевой скакун, алчущий сражения. Тебе бы хотелось, чтобы я оставил Этеокла в покое, чтобы я стал добреньким царем жирненьких подданных, которые славят добрые чувства, но чувства, как и боги, — дикие; когда их усмиряют, они умирают, и добренькие цари расстаются со своими тронами. Этеоклу нужен равный ему противник, мне — тоже, эта борьба нам нравится, а ты хочешь помешать нам получить от нее удовольствие. Ты могла бы тоже найти себе удовольствие, полюбить мужчину, завести дом, детей. Ты же предпочла заниматься нашим отцом, побираться ради него, заставить сострадать его несчастью и дочерней преданности всю Грецию. Ты нашла в этом своеобразное и, наверняка, немалое удовольствие, зачем же ты теперь хочешь отнять у нас наше, которое состоит в том, чтобы попытаться победить великолепного противника?

Полиников голос бьет меня, ударяется в сердце, и каждый раз, как волна его голоса ударяет в скалу, что существует во мне, я чувствую, как от нее откалывается кусок и она начинает медленно оседать.

Через полог шатра начинает сочиться свет, Полиник перестает быть той темной массой, той вспенившейся и бурлящей волной, что пугала меня. Я начинаю угадывать его движения, руки, привычный блеск волос, голос его звучит мягче, это уже не хриплый рокот бури.

— Почему это все, — спрашивает он меня, — Эдип, Клиос, Этеокл, Исмена, да и я сам, позволяем тебе смущать наше существование, ставить под сомнение желания, наши безумные замыслы и наш бешеный вкус к жизни? Да, почему это мы тебя любим — я никогда не задавал себе этого вопроса, но об этом вопиет твое молчаливое присутствие. Мы любим тебя, потому что ты красива — не так, как была Иокаста, не так, как Исмена, — твоя красота не бросается в глаза, она притягивает к себе, это красота великих небесных иллюзий. Но ты не только красива, сестричка, ты так убедительна в своем безумии, ты так удобно окружила себя этим безумием…

Полиник рассмеялся, и смех его, похожий на львиный рык, согрел меня своим жаром — я чувствую, что любима, но смех этот одновременно и напугал меня, потому что в раскатах его я услышала, как опасно переплелись наши пути, которые на самом деле разные. Вставал новый день, голос Полиника теплел, он уже чаровал меня.

— С тобой начинаешь верить в богов, в тех, что просвещают и озаряют. Начинаешь верить в небеса, в светила, в жизнь, в музыку, в неизбывную любовь. Ты по-прежнему та, что устремляется в бесконечность надежды, и та, что увлекает нас с собой благодаря своим прекрасным глазам, своим рукам, готовым помочь, благодаря ладоням, привыкшим к трудам, рукам, которым ведомо лишь сострадание.

Туман рассеивался, небо светлело, и Полиников голос все набирал и набирал светлое очарование. Он медленно кружил вокруг меня, не спуская с меня глаз, смотрел, будто никогда не видел. Он был очень несчастлив, и это его печаль молила меня, это ее тихие прикосновения слышала я в его голосе. Но действительно ли это он говорит со мной? Я не уверена, я различаю лишь обволакивающие меня звуки, они успокаивают, они напоминают мне время, когда он был маленьким мальчиком, который, заигравшись в свои жестокие игры, часто падал и ушибался. И он шел ко мне осушить свои слезы, он шел, чтобы я обвила его своими руками, которые были короче, чем у него, чтобы я потерла ему ушибленное место и поцеловала. За этим же он пришел и сегодня: я должна помочь ему забыть Этеоклову тьму и только что пережитый им смутный и непонятный рассвет. Он надеется, что я сейчас открою ему свои объятия — разве я могу отказать ему в этом, разве я перестала быть его маленькой сестричкой, той, у кого есть власть над утешением?

Я встаю, обнимаю его и понимаю, что так и осталась прибежищем его тайной боли. Он прижимается ко мне, мы укачиваем друг друга, как когда-то, и я чувствую, как в нем просыпается радость, а вместе с ней и необузданная сила. Ладони его скользят по моим рукам, подбираются к плечам, а голос нежно повторяет: «Сестра моя, моя сестра».

Я обхватываю руками его тело, я продолжаю прижимать Полиника к себе, но мне бы хотелось, чтобы он высвободился из моих объятий и, как бывало, вернулся к своим играм. Я поняла, что это невозможно, и молчавшая дотоле мысль жестко заявила свое: «Он не смог взять мать, теперь он хочет взять сестру».

Желание защитить его, успокоить так велико, я просто раздавлена происходящим во мне, желание, наполняющее меня и возвращающее образы детства, отнимает силы, и я покорно прижимаюсь к нему.

«Мы погибли, — в замешательстве думаю я, — Гемон погиб, а Этеокл не сможет, никогда, никогда не сможет этого простить».

Лицо Полиника склоняется к моей груди, он с такой тоской и угрожающей нежностью целует меня в грудь, что силы покидают меня. Властные руки сжимают меня в сильных объятиях, звучит шепот: «Моя сестра, сестра, любовь моя».

И эти слова спасли меня. При их звуке тело мое напряглось, отказалось повиноваться, я выскользнула из кольца его рук, мои руки больше не обнимают того, кто был ребенком и вдруг перестал им быть. Мое неожиданное сопротивление привело Полиника в ярость, его пальцы переплелись с моими, он стал пригибать меня к земле, как делал это когда-то во время наших детских игр. Но он не знает, что я вырубала из скалы громадную скульптуру морского Слепца, и, чтобы исполнить ее, нужно было без остатка отдаться ощущению материала.

После стольких битв и любовных сражений Полиник проникся такой уверенностью во власти своих рук, что ему и в голову не приходит, что я могу не подчиниться. Когда его руки натолкнулись на мои каменные пальцы, он не мог и представить себе, что это препятствие непреодолимо. Он настаивал, его желание и натиск нарастали, и он не заметил, что его собственная сила, отталкиваясь от меня, заставила его сгибаться передо мной, как сгибались перед ним мы с Исменой. А так как он сильнее сжимает руки — сильнее сжимаются и мои каменные пальцы. Неожиданно Полиник понял, в чем дело, он прекратил борьбу, и страшный крик вырвался у него: «Хватит!.. Остановись!»

Я разжала пальцы, руки его упали вдоль тела, недужные, слабые. Лицо Полиника свело судорогой боли, но ему удалось выжать из себя улыбку:

— Неплохо получилось, а жаль.

Я молчала, не отводя взгляда.

— Ты победила меня… Невероятно! Я иду к массажисту, мне не удержать в руках оружия.

Полиник удалился, снова обретя уверенность и надменное счастье своего существования. Я осталась одна, не в силах прийти в себя от того, на что он посягнул. В шатре — страшный беспорядок, вошел Железная Рука, который ждал за пологом, не понадобится ли его помощь. Он видел, каким выходил Полиник — «Оббузданный».

Железная Рука сообщил, что к отъезду все готово и мы можем отправляться в путь вместе со Светом, как только я захочу.



Вскоре появился Полиник — массажист при виде его руки пришел в ужас. «Твоя сестра, — сказал он, — была ученицей Диотимии, великой целительницы. Ей наверняка известны снадобья, которых я не знаю, потому что я лечить буду долго».

— Я работала вместе с Диотимией, я попытаюсь.

Усадив Полиника перед собой и не обращая внимания на причиняемую боль, я начала массировать его руки, возвращая им способность двигаться. Постепенно мне стало понятно: чтобы вернуть уверенность и снять судороги, мне достаточно лишь держать его руки в своих ладонях. Полиник весь, без остатка, отдался радости существования, ярости жизни, и меня привела в восхищение такая полная естественность, такая свобода в абсолютном отрицании истин, которые он не признает. Во взгляде его синих глаз была уверенность, что я не смогу умыслить несчастье ни ему, ни Этеоклу, ни Фивам, да это и не столь важно. Важно лишь то, что в данный момент я в его глазах целительница, лечащая его руки, и что в своем безумии привыкший всегда быть победителем, он был готов уничтожить и меня.

Но если бы я умыслила что-нибудь, внезапно понимаю я, войну можно было бы остановить. Полиник не мог бы продолжать ее с такими руками. Но я не хочу и не могу совершить ничего подобного.

— Ты исцелила меня, — Полиник с величественной легкостью высвободил свои руки из моих ладоней. — Вражда между Этеоклом и мной, наша борьба направлена не друг против друга, это борьба против неба, против человеческой жизни, которая слишком стесняет нас, слишком тесна для нас. Хватит иллюзий: я ни от чего не откажусь, он — тоже. Ты пришла сюда показать мне барельефы. Показывай. Я заставил тебя долго ждать, может быть, потому, что боялся.

Я достала барельефы из мешка и прислонила к белому, упругому пологу шатра.

Мы долго смотрели на нашу мать.

— Быть великолепным в славе — просто, — проговорил Полиник. — Быть же великолепным в поражении и беспрестанном сравнении — вот этого я бы никогда не смог.

Напрасно я ждала, что он добавит еще что-нибудь, он был взволнован, но не произнес более ни слова, убрал в мешок барельеф, на котором Иокаста в своем величии восхищенно смотрит на мальчика — на него. Себе он оставил тот, где лицо ее омрачено тягостной Этеокловой судьбой.

— Почему так?

— Потому что за Этеоклом будущее. Будущее ночи, против которой должны бороться остатки света. Из простой отваги, Антигона.

На следующий день мы покидали лагерь. Свет уже был запряжен в колесницу и от нетерпения раздувал ноздри, когда к нам подошел Полиник. Скоро снова начнется война, и я больше не увижу его или увижу при страшных обстоятельствах. Я не могла, не могла оторваться от Полиниковых глаз, от его прекрасных движений, от лица, на котором, впрочем, уже читалось нетерпеливое стремление к другим подвигам, к другим радостям. Обнимая его, я снова произнесла Эдиповы слова в Колоне: «Ты царь, сын мой, и даже больше: ты настоящий царь, как твоя мать была настоящей царицей».

Наверное, он забыл их, потому что услышал, кажется, с радостью. И тогда я напомнила ему то, что еще сказал Эдип и что он не захотел тогда услышать: «Настоящему царю — а ты настоящий царь — не нужен трон, чтобы царствовать».

Полиник промолчал, поднял меня как соломинку и бесцеремонно затолкал в колесницу, на которую, к счастью, уже вспрыгнул и Железная Рука. Он сунул мне в руки вожжи, протяжно гикнул, как кочевники на своих лошадей, пустив Света в галоп. Я едва устояла на ногах, и, когда мне удалось придержать лошадь, лагерь оказался уже далеко позади. Там лишь клубилось, золотилось облако: мой взрослый брат, его смех, его сияние, его рискованная слава — все потонуло в пыли.

XII. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Голова моя была занята неудавшимся свиданием с Полиником, глаза застилала печаль расставания. Свет тем временем уже сам сменил галоп на восхитительную рысь. Железная Рука сел, чтобы лучше следить за движениями жеребца, и непроизвольно кивал от удовлетворения, губы его раскрылись в восхищенной улыбке. Мой взгляд повторил путь его взгляда: передо мной ритмично вздымались лопатки, смело опускались в беге ноги, я видела гармоничные пропорции шеи, потряхивание головы, слышала шум конского дыхания. Да, точно так же бежал Мрак, еле касаясь копытами земли, — во сне мне с такой точностью явилась эта картина, когда он летел передо мной по водам.

Я передала вожжи Железной Руке, села на его место и по его примеру погрузилась в созерцание движений совершенного тела. Час за часом вспоминала я Этеоклов отказ от Мрака, пылкую Полиникову охоту за Светом, великолепные подарки, которыми они обменялись, — это сказало мне о близнецах и их противоборстве больше, чем все, что я знала до тех пор.

Мы не торопились, потому что щадили силы жеребца, которого хотели доставить Этеоклу в прекрасном виде. Через несколько дней пути навстречу нам показался всадник — это был Гемон. Он вручил своего коня Железной Руке и встал рядом со мной на колесницу. Он был в восхищении, что снова видит меня, но в не меньшее восхищение привела его красота скакуна. Меня даже задело, что приходится делить с белым скакуном восторг Гемона. «У меня ничего не вышло», — проговорила я.

Гемон кивнул и не произнес ни слова, только, восхваляя Света, протянул к нему руку. Я не смогла справиться с обуявшей меня печалью. «Так чего же хотят мои братья?» — вырвался у меня глупый вопрос.

Гемон указал мне глазами на ничем не сдерживаемый бег жеребца, за которым он следил с видимым удовольствием. Я не поняла, тогда он поднял глаза к небу и указал на двух хищных птиц, выписывающих в небе огромные круги.

— Как они… расправить крылья.

Я даже немного разозлилась на Гемонов ответ, но вечером, когда я повторила тот же вопрос, задав его К., тот только рассмеялся и согласно кивнул: «Это правда».

— Ну, а я тогда чего хочу?

— Ты тоже хочешь расправить крылья, Антигона. По-своему.



На следующий день Этеокл призвал меня в себе в крепость.

— Итак, Полиник не смог перенести моего подарка, — начал он, как только я переступила порог. — Он захотел отправить мне скакуна красивее моего.

— Не красивее, а равного ему по красоте.

— В этом и смысл?

— Он сказал: «Этеокл мне ровня».

— Я никогда не мог поверить в это равенство, не верю и сейчас. Полиник — гений, я же лишь бедняк, нуждающийся во власти.

Я выставила перед ним исполненный мною барельеф — тот, на котором улыбается Иокаста, сияющая от Полиникова солнца.

— Он не оставил ее себе? — удивился брат.

— Он оставил себе другую, ту, на которой, как говорит Гемон, тень твоего страдания.