У меня отвисла челюсть. Как Катрис может требовать подобного? Как она смеет вести себя так, будто я совершила что-то недостойное? Да, она оплакивает погибшего сына. Я понимаю. И все же… ее предложение просто курам на смех. Никто из ее чокнутой семейки больше никогда не прикоснется ко мне!
Глава двадцать восьмая
— Но он уже съел целое ведро, — говорит она.
— Ох, — жалобно сказала я, делая шаг в сторону, чтобы дать ему войти. — Думала, тут кое-кто другой.
— О, вот как? Ну что ж, тогда…
— Кое-кто в фиолетовом платье, вопящий во весь голос? — уточнил он.
— Но у меня есть еще.
Дориан прошел мимо с привычным изяществом. Он без лишних вопросов старался слишком не приближаться, будто догадывался о моем отвращении к прикосновениям.
Муж доволен.
— Ну, вроде того.
— Дамо раньше никогда не приходил в кухню. Это значит, ты ему нравишься, — говорит он, лукаво поглядывая на нее.
Она откладывает газету и идет в кухню приготовить еще риса с гхи.
Я закрыла дверь.
Да, я знаю, что Дамо меня любит. Он пришел поздравить меня с днем рождения. Я знаю, о чем он думает. А вот что у тебя на уме, мне никогда не понять.
Король пожал плечами. Немедленно отыскал в комнате вино.
— Она тебя больше не побеспокоит, — наполнил бокал. — Я отсылаю ее.
— Да, поэтому она и орала как резаная. Мне ее немного жаль.
— Прекрати, — отрезал Дориан. — Ее проблемы тебя не касаются. Она слишком меркантильна. А я не меценат.
— Да, точно.
Она возвращается с рисом для Дамо, но муж не обращает внимания на ведерко. Движением брови предлагает ей сесть и кладет на стол перед ней маленький, завязанный шнурком тряпичный мешочек. Она вынимает оттуда две крупные тяжелые золотые серьги, затейливо украшенные снаружи, но полые внутри, иначе под их весом разорвались бы уши. Филигранная гайка скрывает штифт и винт. Она не верит своим глазам. Неужели ей и вправду принадлежат теперь эти куну́кку?[44] Так вот почему ювелир сновал туда-сюда весь последний месяц. Всю жизнь она восторгалась кунукку. Их продевают не сквозь мягкую часть уха, а через изгибающийся ободок наверху, где он истончается, подобно губе морской раковины. Нужно проколоть хрящ, а потом расширить отверстие, вставляя в него листья пальмы арека, пока оно не станет достаточно большим, чтобы поместился толстый стержень. Многие женщины носят только сам стержень, а по особым случаям, когда присоединяют кольца, те торчат над ушами, как сложенные ладони.
— Еще раз повторяю: эта орущая женщина — не твоего ума дело. Тем более сейчас, когда тут такое творится.
Я сморщилась.
В отличие от большинства невест, которые приносят драгоценности в качестве приданого, у нее были лишь обручальное кольцо, тонкое золотое минну, которое он надел ей на шею во время церемонии, да еще пара золотых гвоздиков, ее собственных, которые ей подарили в детстве, когда впервые прокололи уши в пять лет.
— Да уж… Хотя меня столько народу не любит… О господи! Чуть не забыла. Волузиан у тебя?
Она поверить не может, что муж помнил про ее день рождения, ведь никогда раньше он никак не давал этого понять. И теперь нет слов уже у нее. Муж не заглядывает в газету, но он земледелец и потому внимательно следит за датами и временами года. Слышно, как вдалеке пучки листьев шмякаются о ствол дерева — звуки трапезы Дамо. Не впервые она задумывается, а не в сговоре ли эти два гиганта.
Когда она собирается с духом и решается посмотреть ему в глаза, муж улыбается. Не говоря ни слова, он выходит, прихватив ведро с рисом; он будет спать на койке рядом с Дамо, пока Унни навещает дома свою жену.
Дориан отцепил меч и снял плащ. Лицо его помрачнело, когда я упомянула демона.
— Да… я подчинил его себе.
— Можно… вернуть его обратно?
Когда Дамо в Парамбиле, земля дрожит под его ногами. Звук кормежки — треск веток, шуршание листьев — успокаивает ее. Но спустя несколько дней Дамодаран возвращается на лесную делянку — как и тамб’ран, он лучше себя чувствует, когда работает. Без него тишина в Парамбиле кажется всеобъемлющей.
Дориан окинул меня взглядом.
— Уверена? Будет лучше, если мы его изгоним.
Той ночью она уже засыпает, как вдруг появляется муж. Она подскакивает, встревоженная, недоумевая, что случилось. Его фигура заполняет дверной проем, заслоняя свет. Но лицо спокойное, ободряющее. Все хорошо. В одной руке он держит крошечную масляную лампу, а другую протягивает к ней.
Я вспомнила лапы Волузиана у себя на горле… Если снова потеряю контроль, могу и не выжить. Но я теперь буду сильной. А дух нужен для того, что ждет впереди.
— Да, — твердо ответила я. — Я хочу его вернуть.
Дориан пожал плечами.
Она осторожно высвобождается от спящего ДжоДжо, берется за протянутую руку, и муж без малейшего усилия поднимает ее на ноги. Ее пальцы остаются в уютной нежности его ладони, когда они вместе выходят из комнаты. Новое ощущение — держаться за руки, ни один не отпускает руки другого. Но куда они идут? Сворачивают в его комнату.
— Призову его попозже. А пока не будем портить момент. Твой демон не сильно веселый, знаешь ли.
Дориан подошел к окну. Поднял брошенное платье.
Внезапно стук сердца становится таким громким, что она уверена: эхо, разносящееся под крышей, разбудит ДжоДжо. Кровь приливает к членам, как будто ее телу известно, что должно произойти, даже если разум отстает на пять шагов. В этот момент она не может знать, что ночи, когда он будет тихо приходить и уводить ее с собой, станут для нее самыми желанными; она не знает, что так, как сейчас дрожат ее губы, будет трепетать все тело; это сейчас леденеют внутренности, а ноги подкашиваются — вместо этого она будет чувствовать прилив возбуждения, гордости и влечения, когда увидит, как он стоит рядом, протягивая руку, желая ее.
— Какое милое…
— Я собиралась надеть его, но… — Я махнула головой в сторону окна. — Там… армия.
Но сейчас она ощущает лишь панику. Ей шестнадцать. Она имеет некоторое представление о том, что должно произойти, хотя знание это случайное, почерпнутое из наблюдений за прочими божьими тварями… но она не готова. Как это вообще делается? И даже если бы она могла заставить себя задать этот вопрос, кого бы она спросила? Даже с мамой говорить о таком было бы ужасно неловко.
Дориан аккуратно положил платье на кресло и глянул в окно.
— Да, там армия. Твоя и моя. Точнее, часть армии.
Он ласково предлагает ей лечь рядом с ним на высокой тиковой кровати; он видит, что она напугана, дрожит, вот-вот расплачется, зубы у нее стучат. Вместо того чтобы утешать словами, он притягивает ее поближе, одна рука лежит у нее под головой, укрывая, обнимая. И ничего больше. Так они лежат долго-долго.
— До сих пор не могу поверить…
— Они никуда не денутся. Так что не вижу смысла прятаться.
Постепенно дыхание ее успокаивается. Тепло его тела унимает дрожь. Это и есть то, о чем сказано в Библии? Иаков возлег с Лией. Давид возлег с Вирсавией. Ночь тиха. Сначала она слышит пение звезд. Потом голубь курлычет на крыше. Слышит трехнотный напев соловья. Тихое шарканье в муттаме и сдавленное чавканье — наверное, Цезарь поймал свой хвост. И мерный стук, который она не может опознать. А потом ее осеняет: это стучит его сердце, громко и почти в одном ритме с ее.
— Я уж было понадеялась…
Этот низкий глухой стук успокаивает, напоминает, что она в объятиях мужчины, за которого вышла замуж четыре года назад. Она вспоминает, как деликатно он заботился о ее нуждах, как раздобыл газеты, как провожал в церковь в первый раз и как он теперь каждое воскресенье провожает ее до пристани. Он выражает свою любовь не напрямую, а в этой заботе, в том, с какой гордостью смотрит на нее, когда она воспитывает ДжоДжо или когда читает ему вслух газету. Сегодня вечером за ужином он заявил о своих чувствах открыто, но без слов, вручив вот эти драгоценные серьги, символ зрелой женщины, мудрой жены. Нынешний момент мог наступить в любой из дней их совместно прожитых лет, но он ждал.
Он ничего не ответил, только посмотрел выжидающе. Хотелось заговорить, но что сказать? Я снова подошла к окну.
Через некоторое время он приподнимает голову и смотрит ей в глаза; чуть изогнув бровь, вопросительно наклоняет голову. Она понимает, что он спрашивает, готова ли она. Правда в том, что она не знает. Но знает, что доверяет ему, она верит, что он привел ее сюда, потому что знает, что она готова. На этот раз она не отворачивается, она выдерживает его взгляд и смотрит прямо в глаза, прямо в его душу, впервые за те четыре года, что она его жена. И кивает.
Солдат оказалось куда больше, чем я ожидала. И это не все, кто будет сражаться против Катрис. Моя маленькая рать в разномастном снаряжении пестрела сбоку. Воины Дориана, в темно-зеленых рубахах под кожаными доспехами с эмблемой золотого дуба, стояли рядом. Так много… Скоро подойдут другие полки Дубового Царства. Остальные подтянутся, как только по стране пройдет слух, что я направилась в Хаймор — если я туда поеду.
Господь, я готова.
— У всех поступков в жизни, — пробормотала я, — есть последствия. Я отказала Лейту, он похитил меня, а ты…
Я не смогла окончить фразу. Наверное, и не надо было.
Он нависает над ней, ведет и направляет, помогая принять его. При первой острой боли она закусывает губу, заглушая вырвавшийся вскрик. Он замирает и участливо отступает, но она тянет его вниз, пряча лицо в ложбинке между его плечом и грудью, чтобы он не стал свидетелем ее потрясения, ее неверия в то, что происходит. Вплоть до момента, когда он взял ее за руку и повел в эту комнату, они не прикасались друг к другу, даже случайно. И даже держа его за руку, даже лежа в его объятиях, она не могла приготовиться к этому. Она чувствует себя совсем дурочкой, ей стыдно, что она не знала, никогда даже не представляла, что загадочное «откроется в свое время», как сказала некогда Танкамма, означало принять его буквально внутрь себя. Ее словно предали все те женщины, которые утаили от нее это знание, которые могли бы подготовить ее к случившемуся. Его невероятная нежность, его внимание к ней противоестественно соседствуют со жгучей болью, которая сменяется тупым противным ощущением. Ритмичные толчки усиливаются, становятся все чаще. Как это вообще должно закончиться? Что она должна сделать? И ровно в тот момент, когда она начинает опасаться, что он ее сломает, когда готова крикнуть, чтобы он остановился, тело его коченеет, спина выгибается, лицо, искаженное болью, становится неузнаваемым — как будто это она нечаянно поломала его. Она, наивный участник и напуганный наблюдатель. Он пытается сдержать мучительный стон, но безуспешно… и, содрогнувшись, замирает. Он лежит на ней тяжелым грузом, опустошенный, кожа его влажна от пота.
— Жалеешь? — спросил король. — О том, что я сделал?
В голове у нее сумбур, но она ликует, когда до нее доходит, что она выдержала испытание. Ей хочется смеяться — и над тем, что ее вот так прокололи и прижали, и над его внезапной беспомощностью. Она не просто вытерпела, но именно ее тело, ее вклад в то, что произошло, лишило его силы и привязало к ней. С опозданием, постепенно восстанавливая самообладание, она осознает, что обрела полноценную женственность, сама того не понимая. Секунды тикают, и его вес давит так, что дышится с трудом, но, как ни парадоксально, она не хочет, чтобы он отодвинулся, не хочет, чтобы заканчивалось это чувство власти, могущества, гордости и господства над ним.
Он говорил уверенно и спокойно, как обычно, но могу поклясться, в голосе прозвенела еле уловимая нотка страха.
Кийо не раз говорил, что я еще пожалею об этом. Стоит ли обрекать на смерть всех этих мужчин и женщин… ради чего? Чести? Или все-таки отмщения? Еще не поздно ответить на письмо Катрис, выйти за ее племянника и заключить мир…
Внутри все сжалось. Выхода нет. Я не смогу быть женой родственника Лейта, не вспоминая о заточении и насилии. Я ни за что не позволю Катрис или кому-либо еще считать меня и мой народ мелочевкой. В конце концов, Лейт не только изнасиловал меня. Эти девочки… они тоже пострадали. Я защищаю свой народ. Я Терновая королева. Я — Терновое Царство.
Вспышка в памяти: Дориан заносит клинок над Лейтом… Наверное, я должна была скривиться от отвращения. Но я ощутила… спокойствие.
В последующие годы, в тех редких случаях, когда его появление в дверях с протянутой рукой было ей не слишком удобно, она все равно никогда не отказывает, потому что в нежных объятиях и совсем неутонченных действиях, которые за ними следуют, муж выражает то, что не может сказать словами, то, что ей необходимо слышать, и то, что она впервые начинает чувствовать сейчас, лежа под ним, — что она неотъемлемая часть его мира, ровно так же, как и он — ее мир. Сейчас она не может вообразить, что удовольствие, которое видит на его лице, она и сама будет время от времени испытывать и что найдет способ ненавязчиво направлять его и руководить его действиями так, чтобы ей было приятно. Сейчас она настолько наполнена им, что кажется, будто он разделил ее надвое, но вместе с тем впервые с момента замужества она ощущает себя цельной, завершенной.
— Нет, — Я посмотрела Дориану прямо в глаза. — Я не жалею. Я… рада, что ты это сделал. — Мой голос слегка дрожал. — Очень рада.
Лицо Дубового короля вытянулось от недоумения. Он привык к моей человеческой рациональности и милосердию. Долго, наверное, готовился выслушивать гневные речи. Ожидал, что я буду орать и беситься, как и тогда, когда он подарил мне Терновое Царство.
Постепенно его напряжение, распирающее ее внутри, ослабевает, опадает, и он наконец перекатывается на бок, только бедро остается лежать поверх ее бедер. С его уходом внутри начинает саднить, она остается беззащитной, с ощущением пустоты между ногами в том месте, которое прежде было плотно запечатано от всего мира. Она больше не уверена в этой самой интимной части себя, которая, кажется, изменилась навсегда. По бедрам стекает влага. Ей хочется помыться, но все же, несмотря на жгучую пульсирующую боль, она не торопится уходить, наслаждаясь этим ощущением крепко спящего рядом мужа, — голова прижата к ее плечу, рука лежит на ее груди, в точности как делает его сын.
Такой Дориан возбуждал — и смущал. Я отвернулась к окну и призналась:
— Но… я боюсь. Я не хотела начинать войну. И уж конечно, не знаю, как ее вести.
В последующие дни она гораздо свободнее разговаривает с ним за ужином — не только о хозяйственных делах, но делится мыслями, чувствами и даже воспоминаниями, не дожидаясь от него ответов. Слушать — это и есть для него говорить, в этом внимании и состоит его красноречие, редкое свойство, и он щедро наделен им. Муж единственный среди известных ей людей использует два уха и один рот именно в таком изначальном соотношении. Она любит его так, как прежде и не представляла. Любовь, думает она, это не обладание, но ощущение, что там, где когда-то заканчивалось ее тело, оно теперь заново начинается в нем, расширяя ее возможности, ее уверенность и ее силу. И, как бывает со всем редким и драгоценным, новое знание приносит новые тревоги: страх потерять его, страх, что это сердце перестанет биться. Ведь это означало бы и ее собственный конец.
Дориан подошел. Встал позади, все еще стараясь не приближаться.
— Это у тебя в крови, — сказал он. — Король Бурь был великим стратегом.
А Парамбиль продолжает жить в своем ритме: голодные рты надо кормить, манго мариновать, рис обмолачивать, Пасха, Онам[45], Рождество… цикл, прекрасно ей известный, с которым она сверяет свои дни. Для стороннего наблюдателя все остается по-прежнему. Но после той ночи всякая отстраненность между мужем и женой исчезает.
— Но я — не он. И не хочу быть такой, как он.
«Господь, благодарю Тебя… — повторяет она в своих молитвах. — Я не буду рассказывать никаких подробностей. К тому же чего бы Ты не знал о моей земной жизни? Но у меня есть вопрос. Когда пять лет назад мой муж убежал от алтаря, я слышала Твой голос, сказавший: „Я с вами во все дни“. Ты с ним тоже разговаривал? Ты ему сказал: „Вернись“? Ты сказал: „Она та, которую Я избрал для тебя“?»
Гаденький голосок у меня в голове заметил: «Но ты, по словам Кийо, назвалась королевой Бури».
Она ждет. «Потому что это я, Господи. Я его единственная».
— Ты можешь наследовать его гениальность без его жестокости, — сказал Дориан.
глава 7
— Наверное, но все же… не знаю, что делать. Поможешь мне?
Мы поглядели друг на друга. Его лицо опять будто озарилось изнутри.
Мама лучше знает
— Конечно. Не за тобой одной охотится Катрис. Именно я прикончил несчастного уродца, помнишь? — Свет в лице Дориана угас. Он наклонился ко мне, напряженно вгляделся в лицо. — И я бы тысячу раз сделал это снова, если бы смог. С войной или без нее.
Такой искренний, такой бесстрашный… По спине побежали мурашки.
— Война еще не началась. Ты не представляешь, что будет дальше.
Однажды утром, в свой девятнадцатый год на земле, она просыпается уставшей, не в силах подняться, придавленная одеялом тоски. ДжоДжо старается ее развеселить, плетя для нее мячик из листа кокосовой пальмы.
— Ох, Эжени… Еще как представляю. Мы победим, ты и я. Станем сильнейшими правителями этого мира. Катрис знает это, но горе и ярость ослепляют. Захватим Рябиновое Царство. Поделим его… А после… покорим этот мир. Вместе. Королевство за королевством падут к нашим ногам…
— Сверху-снизу, сверху-снизу, потом снизу-сверху, снизу-сверху, понятно? — приговаривает он, забывая, кто его научил этому. Ему десять, и он уже выше своей Аммачи, которая скоро станет в два раза старше него, но когда они остаются вдвоем, он ведет себя совсем как малыш. Встревоженный ДжоДжо помогает ей по кухне, но даже от простого раздувания углей она задыхается.
Я смотрела на него — и видела будущее. Нехорошие предчувствия крепли. Я видела, как мы уничтожаем армию Катрис… Видела себя… и бури, сотрясающие мир. Неловко засмеялась.
После обеда она возвращается в спальню и просыпается, только когда прохладная ладонь мужа гладит ее лоб. Невероятно, но солнце уже садится. А она ничего не приготовила на ужин; она разражается слезами. Муж взглядом прогоняет ДжоДжо прочь.
— Мне хватит и одного королевства.
Отчего эти слезы? — без слов спрашивает он.
Человеческая сторона моей натуры вернула меня на землю.
— Это сейчас ты так думаешь. — Его взгляд, полный восторга, переливался всеми мыслимыми оттенками зеленого и золотого. Я тонула в его глазах. Отражалась в них. Красавица. Королева. Почти богиня… — Эжени, тебе суждено стать королевой-воительницей, равных которой не было и нет. Память о тебе будет жить в веках. Слава твоя переживет славу короля Бурь. Ты поведешь армии — могущественная, бесстрашная, прекрасная. Катрис покажется тебе грязью под ногами…
Она лишь мотает головой. Он настаивает.
Я смутилась, вспомнив видение, которое посетило меня в Преисподней. Моя душа тогда искала душу Кийо, но в полусне увидела именно Дориана. Мы стояли на утесе перед армиями, излучая сияние и величие. На руках у меня был младенец, а на голове — корона.
— Ты должен простить меня. Не понимаю, что на меня нашло.
Никогда не рассказывала ему об этом. Это было лишь искушение, а не видение будущего. Пытаясь разрядить обстановку, спросила:
— А ты, Дориан? Не станешь ведь прятаться в тени.
Судя по выражению его лица, он знает, что причина гораздо серьезнее.
— Дорогая моя Эжени, — сказал он с привычной ухмылочкой, — ты, как всегда, мне не веришь. — И приосанился: — Разумеется, я буду рядом.
Я рассмеялась. Дориан, он и есть Дориан.
— Разделишь власть и славу?
С тех пор как их брак был подтвержден физически, она доверяется мужу во всем, за исключением случаев, когда дело касается ее матери. Ей стыдно признаться ему, какой нищей была ее жизнь до замужества. Когда ей исполнилось шестнадцать, она набралась смелости попросить Самуэля сопровождать ее в поездке, чтобы навестить мать, она уговорила Самуэля испросить разрешения у тамб’рана. Тот согласился. К Самуэлю она обратилась, потому что не хотела ставить мужа в неловкое положение, если придется отказать ей. Она написала матери, сообщив дату приезда. И заранее решила, что если сочтет положение матери бедственным, заберет ее с собой в Парамбиль. Она могла лишь надеяться на понимание мужа — мужчина вовсе не обязан заботиться о своей теще. За два дня до отъезда пришло письмо от матери, в котором она категорически запрещала ей приезжать, подчеркивая, что будет только хуже. Мать добавила, что ее деверь обещал, что скоро они все вместе поедут в Парамбиль. Разумеется, этого так и не случилось.
— Ну… чуть-чуть. — Его веселость испарилась. — А еще я буду охранять тебя. В какую бы войну ты ни вступила, какой из миров ни решила бы захватить… Даже если вернешься к ремеслу шамана… Тебя больше никто не обидит, пока я жив. Клянусь. — Он подошел ближе, но так и не коснулся меня. Голос Дориана звенел от страсти… Я почти ощущала ее всем телом… — Всегда.
Я перестала улыбаться. Верю ему. Кийо не оправдал надежд. С Дорианом будет иначе.
— Я беспокоюсь за маму, — выговаривает она наконец, всхлипывая, и чувствует облегчение, что смогла признаться в том, что так долго таила от него. — Я сердцем чую, что с ней плохо обращаются, что она даже голодает. После смерти отца мой дядя не был добр к нам. В письмах мама пишет обо всем что угодно, только не о себе. Я чувствую, как она страдает.
Черт! Все это время я как последняя идиотка пыталась оттолкнуть его. Верила ли ему до конца? Нет. Я знала, что он защитит меня. Перед самым пленением поняла, что люблю и его, и Кийо… Словно душа и тело разрывались пополам. Две половинки моей натуры будут вечно бороться друг против друга. Но прямо сейчас мне не нужна человеческая половина, которая разумно требует мира. Мне нужна та часть, которая не побоится броситься вперед, пробудить силу. Мне нужен Дориан. Именно его любовь поможет мне стать могущественной и непобедимой.
Я взяла его за руку. Медленно, неуверенно. Это было грандиозно. Думаю, он тоже понимал. За последние две недели ко мне не прикасался никто, кроме мамы. Мутило даже от мысли, что к моему телу когда-нибудь притронется мужчина. Глаза Дориана слегка расширились, он затаил дыхание.
Громадная, как наковальня, ладонь мужа остается лежать у нее на лбу, но лицо его застывает.
Я держала его руку, чувствуя тепло длинных сильных пальцев. Сколько магии таится в прикосновении, в физической близости… Так же осторожно я положила его руку себе на бедро и шагнула вперед. Дориан сглотнул, и… впервые за все время нашего знакомства я увидела его нерешительным.
— Эжени…
Я прижала палец к его губам и, встав на цыпочки, поцеловала. Его губы раскрылись навстречу, теплые и жаждущие. Прижалась сильнее, помогла обнять меня и второй рукой… Король отстранился. Его снедало желание… Но Дориан покачал головой.
Назавтра они с Самуэлем уходят еще до того, как она просыпается. Их не видно весь день, и даже с наступлением ночи они не вернулись. Она места себе не находит от тревоги.
— Нет, нет… слишком рано.
— Мне решать, рано или нет.
На следующий день на тропе, ведущей от пристани, задевая кусты разросшейся маниоки, появляется повозка, запряженная буйволами. Рядом с погонщиком сидит Самуэль. А из-за плеча его выглядывает знакомая фигура.
Я снова поцеловала его, крепче… Желание стремительно охватывало мое тело… До этого самого момента я думала, что никогда не захочу мужчину. Но сейчас… Дориан, его напряжение и пронизывающая нас сила… Я так долго противилась страсти, что она вскипела внутри — и вырвалась наружу… Как в той деревушке, где я едва не отдалась ему вопреки обязательствам перед Кийо.
Теперь обязательств больше нет.
Она и позабыла высокий мамин лоб, ее тонкий нос, и то и другое выделяются на лице, потому что мама страшно исхудала, волосы ее поседели, а щеки ввалились из-за выпавших зубов. Как будто прошло не семь лет, а все пятьдесят. Робко выбираясь из повозки, мама сжимает в руках свои жалкие пожитки: Библия, серебряная чашка и узелок с одеждой. Мать и дочь приникают друг к другу, роли их поменялись: это мать возвращается в безопасность дочерних объятий, рыдает у нее на груди, не скрывая более унижения минувших лет.
Дориан вернул поцелуй… такой же жаркий. Его руки заскользили по моим бедрам. Страсть охватывала его, он готов был забыться в море любви. Но голос разума снова вернул его к реальности. Думаю, мир был бы в шоке, узнай он о высоком моральном облике Дубового короля. Дориан снова отстранился, но на этот раз я не позволила ему заговорить.
— Ты хочешь, чтоб тот кошмар и дальше преследовал меня? — спросила я резко. — Хочешь, чтобы, вспоминая о последнем сексе, я вспоминала Лейта?
— Муули, — начинает мать, когда может наконец говорить. — Благослови Господь твоего мужа. Сначала, когда я его увидела, то подумала, что-то случилось с тобой. А он только глянул вокруг и сразу все понял. «Собирайтесь, поехали», — только и сказал. Муули, мне было так стыдно, потому что твой дядя был совсем нелюбезен — даже воды не предложил. А потом она вылезла и заявляет, что я задолжала им денег за… за то, что дышала, наверное. А твой муж поднял вот так палец. — И она вытягивает вверх указательный палец, как будто проверяет направление ветра. — «Ни слова больше, — сказал он. — Мать моей жены не должна так жить». Я отряхнула прах с ног моих на тот дом и ни разу не оглянулась.
Я расстегнула все пуговки на хлопковой блузке с короткими рукавчиками, ухватила Дориана за руки и заставила коснуться моих грудей. Сегодня бюстгальтера на мне не было… Теплые ладони Дориана легли на обнаженную кожу.
— Позволь мне запомнить это, — хрипло сказала я почти приказным тоном, — на всю жизнь. Закончи то, что начал…
Самуэль, усмехаясь, все же бранит молодую хозяйку:
Больше уговаривать не пришлось. Дориан принялся играть с моими сосками. Довел меня до постели и мягко опрокинул. Поцеловал в губы, потом — вниз по шее, к груди… Обхватил губами сосок… Сначала нежно посасывал, теребя языком, потом принялся покусывать… Стремительным движением стянул с меня джинсы. Они упали на пол. Дориан на секунду присел на кровать, глядя на меня, обнаженную.
Ожидание его прикосновений превращалось в муку… Я потянулась к Дориану, расстегнула штаны и украшенный каменьями пояс. Он поднялся с кровати, полностью избавился от одежды. Встал передо мной, прекрасный в своей наготе. Идеальное мраморное божество, которое я уже видела однажды. Глядя на рельефные мышцы, на его мощь и твердость его естества, я почувствовала, как мое тело неистово отзывается на его зов. Раньше я жаловалась Кийо на отсутствие прелюдии. Сейчас, с Дорианом, мне это не нужно — хотя уверена, он бы растянул ее на долгие часы, и к черту армии.
— Почему ты ничего не сказала раньше тамб’рану? Твоя мать жила как побирушка на церковной паперти! У нее был только крошечный уголок на веранде, где ей позволяли расстелить циновку.
— Не медли, — взмолилась я, приспуская с бедер трусики. — Не медли…
Мать пристыженно опускает голову.
Дориан стащил их, взял меня за лодыжки и подтянул к себе… Мои ягодицы оказались на самом краю кровати. Поднял мои ноги, наклонился вперед… и вошел, застонав от теплоты и влажности внутри меня.
— Твой муж посадил нас в лодку, — говорит она. — Он сказал, что сам поедет другим путем.
Я вытянула руки над головой. Выгибаясь всем телом, смотрела, как он ритмично проникает. Дориан тоже не сводил с меня взгляда, словно хотел вобрать всю до капли. В сексе среди бела дня есть что-то особенное. Ничего не скрыть. Все явно. Уязвимо. В такие моменты нетрудно потерять уверенность… Но только не под этим взглядом — исполненным не только страсти, но восхищения и обожания.