“Годалю тут нелегко пришлось бы”, – мысленно хмыкнул Армистон.

Той ночью в постели жена спросила, почему он так ворочается.

– Белый рубин не дает мне покоя, – уклончиво ответил писатель.

Решив, что ему снится сон, она успокоилась и погрузилась в дремоту.



Иногда великим авторам приходится проживать жизнь своих персонажей, так сказать, во плоти. Иначе эти персонажи не были бы такими достоверными. В образе вора Годаля Армистон создал поистине сверхчеловека. Вот уже десять лет он посвящал ему все свои рассказы. Годаль был для него как открытая книга: Армистон думал его мысли, видел его сны, решал его проблемы, ввязывался вместе с ним в немыслимые приключения. Годаль же, в свою очередь, платил ему сторицей. Благодаря этому великому мошеннику некогда бедствовавший начинающий писатель превратился в самого высокооплачиваемого автора в США. Годаль подарил Армистону достаток и роскошь. В деньгах Армистон давно уже не нуждался. Одни только журнальные издания приносили ему немалые суммы. Книги же окупались и того лучше, обеспечивая неизменный ежегодный доход, совсем как правительственные облигации, только с гораздо большим процентом. Хотя все свои невероятные преступления Годаль совершал на бумаге, для автора он был живым существом. Более того, он и был Армистоном, так же как Армистон был Годалем.

Неудивительно, что следующего вторника Армистон дожидался с огромным волнением. Ведь благодаря простодушному рассказу его нового знакомца у великого Годаля появилась возможность превзойти самого себя и не только совершить очередную сенсационную кражу, но и заявить о себе как о величайшем в мире детективе.

Так что не Армистон, а Годаль открыл тем вечером жене дверь автомобиля и препроводил ее к роскошному крыльцу дома Уэнтуортов. Он поднял глаза и внимательно осмотрел фасад. “Нет, – сказал он себе, – с улицы внутрь не проникнуть. Надо будет осмотреть дом со всех сторон”. Его взгляд остановился на железных решетках, защищающих глубоко посаженные окна фасада. На поверку решетки оказались из закаленной стали, утопленной в армированный бетон. Все удаленные уголки дома были защищены так же надежно, как государственный монетный двор.

“Значит, ему должны открыть изнутри”, – отметил Армистон.

Дворецкий оказался глух как пень, что было крайне странно. Зачем нанимать глухого для руководства всем штатом прислуги, особенно когда речь идет о семье со статусом Уэнтуортов? Армистон с любопытством оглядел дворецкого. Тот был еще не стар, так что о милости за выслугу лет не могло быть и речи. Нет, благотворительность тут ни при чем. Протянув дворецкому трость и шляпу, Армистон дважды попытался перекинуться с ним парой слов. В первый раз он стоял к нему спиной и ответа не получил. Тогда он повернулся к нему лицом и так же негромко повторил сказанное. В ярко освещенном зале были хорошо видны его губы.

“Ну и ну, он умеет читать по губам! – мысленно восхитился Армистон: дворецкий понял все, до единого слова. – Это факт номер два!” – отметил для себя создатель великого мошенника Годаля.

Знакомясь таким образом с самыми интимными деталями окружения Уэнтуортов, он не испытывал никаких угрызений совести. Случай подарил ему на редкость хороший сюжет, к тому же все это было понарошку. Более того, в рассказе он изменит детали так, что никто никогда и не догадается, что речь об Уэнтуортах. А если их жизнь устроена так, что сам бог велел сделать их жертвами вымышленного ограбления, то почему бы этим не воспользоваться?

Великий вор – Армистон отдавал себе отчет, что явился сюда, только чтобы помочь Годалю – выслушал любезные приветствия хозяйки, напустив на себя величественный вид, который так хорошо ему удавался. Армистон был высок и худ, с длинными тонкими пальцами; в его волнистых волосах, несмотря на сравнительно молодой возраст, проглядывала едва заметная седина; кроме того, он знал толк в хороших костюмах. Миссис Уэнтуорт гордилась бы таким пополнением своего круга гостей, даже если бы он не был знаменитым писателем. К тому же миссис Армистон происходила из хорошей семьи, так что в их визите к самой высокопоставленной светской семье города не было ничего удивительного.

Ужин выдался поистине замечательным. Армистон, кажется, начал догадываться, зачем нужен глухой дворецкий. Миссис Уэнтуорт так его вымуштровала, что могла в любой момент поймать его взгляд и отдать любое, самое незначительное распоряжение, едва шевельнув губами. В этих незаметных для гостей переговорах хозяйки с глухим слугой было что-то почти зловещее.

“Ну и ну, какая деталь! Годаль, дружище, запиши себе куда-нибудь о глухом дворецком и пару раз подчеркни. Такое забыть нельзя! Настоящий туз в рукаве!”

Убедившись, что Уэнтуорт увлекся беседой с миссис Армистон и что компания подобающим образом разделилась поровну, Армистон посвятил все свое внимание миссис Уэнтуорт. Направляя разговор искусными вопросами, большую часть времени он помалкивал и изучал свою собеседницу.

“Скоро-скоро, моя милая, мы украдем ваш драгоценный белый рубин, – посмеивался он про себя, – но пока мы строим планы, вы достойны единолично владеть нашим вниманием”.

Неужели у нее и в самом деле был белый рубин? И Бенсон по какой-то причине о нем знал? И что означали странные речи Йоханссена? Хозяйка дома стала для Армистона объектом пристальнейшего интереса. Это прелестное создание легко представлялось ему одержимым страстью к редким драгоценностям, настолько, что вообразить себе, как она проникает в поместье какого-нибудь языческого малайского монарха с единственной целью – украсть драгоценную святыню, – не составляло никакого труда.

– А не доводилось ли вам бывать в Британской Малайе? – поинтересовался он безразличным тоном.

– Погодите! – рассмеялась миссис Уэнтуорт, легонько прикоснувшись к его руке. – У меня есть несколько малайских диковинок, каких, ручаюсь, вы никогда еще не видели!

Полчаса спустя все собрались за кофе и сигаретами в отдельной гостиной миссис Уэнтуорт. Это была удивительная комната. Не было такого места на земле, откуда здесь не нашлось бы сувенира. Резьба по тику и слоновой кости; настенные панно из сладко пахнущих экзотических волокон; жадеитовые лампы; причудливые нефритовые и агатовые божки, все, как один, сидящие в позе Будды; шали, расшитые барочными жемчугами; индийская бирюза… Армистон никогда прежде не видел такого богатого собрания. У каждого экспоната была своя история. Теперь он смотрел на хозяйку дома новыми глазами. Ее путешествия, ее приключения, вся история ее жизни – жизни, которую она прожила в реальности, – затмевали даже судьбу блистательного проходимца Годаля… чей дух сейчас стоял рядом и задавал бессчетные наводящие вопросы.

– А нет ли у вас в коллекции рубинов?

Миссис Уэнтуорт потянулась к сейфу в стене. Ее ловкие пальцы быстро прокрутили кодовый диск. Жадным взглядом, точно кот за клубком, Армистон следил за ее движениями.



Точно кот за клубком, Армистон следил за ее движениями.



“Факт номер три! – отметил Годаль, пока Армистон старательно запоминал цифры. – Пять, восемь, семь, четыре, шесть. Мы знаем комбинацию”.

Миссис Уэнтуорт достала шесть рубинов цвета голубиной крови.

– Этот, кажется, бледноват, – безразлично отметил Армистон, посмотрев один, особенно крупный, на свет. – А правда ли, что иногда рубины бывают белыми?

Прежде чем ответить, хозяйка бросила на него быстрый взгляд. Он стоял, задумчиво глядя на темно-красный камень у себя в ладони. Внутри, казалось, открывалась бездна в тысячу миль глубиной.

– Что за невероятная идея! – сказала она и перевела взгляд на мужа.

Уэнтуорт нежно взял ее за руку.

“Факт номер четыре!” – отметил про себя Армистон и добавил вслух:

– Как вы не боитесь воров, когда у вас в доме такие богатства?

– Поэтому мы и живем в крепости! – легкомысленно рассмеялась миссис Уэнтуорт.

– Неужели вас ни разу не пытались обокрасть? – рискнул Армистон.

– Ни разу!

“Явная ложь, – подумал он. – Факт номер пять! Наше дело продвигается”.

– Сомневаюсь, что даже ваш несравненный Годаль смог бы сюда проникнуть, – заявила миссис Уэнтуорт. – В эту комнату и слугам-то не разрешено заходить. Дверь запирается – но не на ключ. Уборщица из меня никудышная, – лениво призналась она, – но здесь наводят порядок только мои бедные ручки.

– Да что вы! Поразительно! А можно ли осмотреть дверь?

– Конечно, мистер Годаль, – сказала женщина, прожившая больше жизней, чем сам Годаль.

Армистон осмотрел дверь и хитроумное устройство, позволявшее ей запираться без ключа и, судя по всему, даже без замка, – и вернулся к хозяевам разочарованный.

– Ну что, мистер Годаль? – насмешливо поинтересовалась миссис Уэнтуорт.

Он лишь озадаченно покачал головой.

– Все это чрезвычайно хитроумно, – ответил он, но затем вдруг добавил: – А знаете что? Готов поспорить, что если Годаль задастся целью раскусить эту задачку, то он с ней справится.

– Какая прелесть! – вскричала она и захлопала в ладоши.

– Вы бросаете ему вызов? – поинтересовался Армистон.

– Какой вздор! – воскликнул Уэнтуорт.

– Почему сразу вздор? – возразила его супруга. – Мистер Армистон всего лишь сказал, что его Годаль смог бы меня обворовать. Пусть попробует. Если он… если кому-то под силу найти способ проникнуть в эту комнату, я хочу знать! Но я не верю, что это возможно.

Армистон заметил странный блеск в ее глазах.

“Ну и ну! Она просто рождена для этой роли! Какая женщина!” – подумал он. И добавил вслух:

– Я поручу ему эту задачу. Действие перенесем, скажем, в Венгрию, в какой-нибудь феодальный замок, там такой комнате самое место. Сколько человек побывало здесь с тех пор, как это помещение стало хранилищем ваших богатств?

– Включая вас, всего шестеро, – ответила миссис Уэнтуорт.

– Значит, даже по подробному описанию никто комнату не узнает. Впрочем, важные детали я все-таки изменю. Допустим, он хочет украсть не ваши драгоценности, а…

Миссис Уэнтуорт коснулась его руки ледяными пальцами.

– Белый рубин, – сказала она.

“Боже! Что за женщина!” – мысленно повторил он себе – или Годалю. А вслух произнес:

– Вот и прекрасно! Я пришлю вам опубликованный рассказ с автографом.

На следующий день он пришел в Тауэрс и отправил свою карточку в квартиру мистера Бенсона. Кому-кому, а уж человеку его положения можно доверить такой секрет. Более того, Бенсон, несомненно, был одним из шести гостей, лично побывавших в хранилище Уэнтуортов. Армистону очень хотелось все это с ним обсудить. Он даже отказался от первоначального замысла подшутить над Бенсоном, послав ему журнал с автографом. Как обычно, когда он готовился отправить Годаля в очередное приключение, сюжет захватил все его мысли.

– Если этот рубин и в самом деле существует, – рассуждал Армистон, – то я даже не знаю, чего хочу больше: написать о нем рассказ или украсть его. Бенсон прав. Годалю уже не пристало красть ради денег. Теперь его интересуют редкости и диковинки. А я – я и есть Годаль. И чувствую то же самое.

Появился камердинер, одетый в роскошную ливрею. Армистон подивился: пусть это и гербовая ливрея знаменитой семьи Бенсонов, но какой уважающий себя американец мог согласиться на такое облачение?

– Мистер Армистон, сэр, – сказал лакей, глядя на карточку у себя в руке, – вчера утром мистер Бенсон отплыл в Европу. Он собирается провести лето в Норвегии. Я отправляюсь за ним на следующем пароходе. Не хотите ли что-нибудь ему передать? Я слышал, как он упоминал вас, сэр.

Армистон взял свою карточку и начертал карандашом: “Я должен перед вами извиниться. Мартин Браун – это я. Не мог упустить такой шанс. Надеюсь, вы меня простите”.

В следующие две недели Армистон с Годалем пустились во все тяжкие. Задача им предстояла не из легких. Потайную комнату, как и обещал, писатель разместил в средневековом венгерском замке. Героиней стала прекрасная графиня, много путешествовавшая, чаще в мужском обличье. Ее приключения будоражили умы читающей публики на двух континентах. Никто бы и не подумал, что речь идет о миссис Билли Уэнтуорт. Пока все было легко. Но как Годалю проникнуть в ту чудесную комнату, где графиня прятала свой бесценный белый рубин? Стены комнаты были укреплены панцирем из закаленной стали. Даже дверь – на это он обратил внимание еще при осмотре – была окована сталью и неуязвима для любого известного науке инструмента.

Но Армистон не был бы Армистоном, а Годаль Годалем, если бы они не разрешили загадку. Годаль все-таки проник в хранилище и завладел белым рубином!

Рукопись отправилась в печать, и издатель даже признался, что это лучший рассказ, вышедший из-под пера Армистона с тех пор, как началась удивительная преступная карьера Годаля.

Армистон получил гонорар, но про себя отметил: “Эх! Белому рубину я бы обрадовался в сто раз больше, чтоб ему провалиться! Почему-то мне кажется, будто эта история еще не закончилась”.



На лето Армистон с женой отправились в Мэн, не оставив адреса для корреспонденции. Ранней осенью он получил заказное отправление от доверенного слуги в Нью-Йорке. Там было послание для Дж. Бордена Бенсона, которое он оставил в Тауэрсе. Тут же были приложены деньги, которые он отправил ранее, подписавшись Мартином Брауном. Жирным синим карандашом на карточке было начертано в самой оскорбительной манере: “Неслыханная наглость! Попадетесь мне на глаза – поколочу тростью”.

И только. Впрочем, этого было более чем достаточно.

Той же почтой пришло известие от издателя, что рассказ “Белый рубин” выйдет в октябрьском номере, который поступит в продажу двадцать пятого сентября. Это писателя обрадовало. Ему не терпелось увидеть свою работу в печати. Во второй половине сентября Армистон с женой выехали домой.

– Ага! – воскликнул он, раскрыв газету уже в вагоне-салоне. На вокзал он, как всегда, явился в последнюю секунду, задержав отправление поезда. – Вижу, мой добрый друг Дж. Борден Бенсон вернулся в Нью-Йорк, вопреки обыкновению, осенью. Должно быть, этот великий сноб ужасно пресытился жизнью.

Спустя несколько дней после возвращения Армистон получил пачку авторских экземпляров с рассказом и прочитал “Белый рубин” как первый раз в жизни. На обложке журнала, предназначенного для его неласкового благодетеля Дж. Бордена Бенсона, он начертал:

Почту побои за честь. Вы всегда желанный гость. Читайте внутри.
Оливер Армистон

Другой он подписал:

Милая миссис Уэнтуорт,
Вот как просто проникнуть в вашу мудреную сокровищницу!


Оба журнала он отослал с чувством глубокого удовлетворения. Однако вскоре до него дошла весть, что Уэнтуорты еще не вернулись из Ньюпорта. Впрочем, журнал им наверняка перешлют. А их отсутствие было даже на руку: в рассказе Годаль решил загадку двери без ключа, пользуясь тем, что хозяева были в отъезде и замок стоял пустой, соединенный с gendarmerie в соседней деревне хитрой сетью сигнальных растяжек.

Это было двадцать пятого сентября. Наутро журнал поступил в продажу.

Двадцать шестого сентября Армистон купил на улице свежую дневную газету у мальчишки, который во всю глотку горланил: “Экстренный выпуск!” Заголовок на первой странице бросался в глаза:

Ограбление и убийство в доме Уэнтуортов!Личный сторож семьи Уэнтуортов, встревоженный сегодня в 10 утра сработавшей сигнализацией, нашел на полу загадочной комнаты со стальной дверью слугу с размозженным черепом. Карманы убитого были набиты дорогими украшениями. Полиция полагает, что он погиб от руки сообщника, которому удалось скрыться.


Глухой дворецкий Уэнтуортов недавно из Ньюпорта обнаружил тело убитого

В десять вечера к дому Армистона подъехал автомобиль, и из него вышел высокий мужчина с квадратной челюстью, квадратными усами и квадратными носками ботинок. Это был заместитель комиссара полиции Бирнс, профессиональный детектив, которого нынешнее правительство города переманило из службы внешней разведки. Бирнса впустили; он прошествовал в центр гостиной, даже не кивнув белому как мел Армистону, и достал из кармана стопку бумаг.

– Полагаю, вы уже видели вечерние газеты, – процедил он сквозь зубы с такой неприязнью к дрожавшему перед ним писателю (несмотря на все похождения Годаля, его создатель был довольно робкого нрава), что тот съежился.

Поначалу Армистон лишь покачал головой, но наконец выдавил:

– Нет, еще нет.

Заместитель комиссара демонстративно достал последний “экстренный выпуск” и без слов протянул Армистону.

Это была “Ивнинг ньюс”. На первой странице был напечатан ужатый в четыре столбца “Белый рубин” – целиком, без сокращений, он занял половину страницы.

На другой половине, отделенной вертикальной черной полосой, в чудовищной параллели излагались факты – детальное описание кражи со взломом и убийства в доме Билли Уэнтуорта. Сходство бросалось в глаза настолько, что в прямых обвинениях не было нужды. С одной стороны вымышленный Годаль шаг за шагом разрабатывал свое преступление, с другой явный плагиатор с ученической дотошностью повторял работу мастера.

Редактор – очевидно, тоже гений в своем деле – обвинениями не бросался. Он просто поставил рядом вымысел и факты и позволил читателю судить самому. Блестящий ход. Ведь если, согласно букве закона, в злодеянии виноват разум, породивший преступный замысел и направивший преступную руку, то, получается, Армистон – вор и убийца. Вор, потому что рубин и в самом деле украли. Кражу уже подтвердила миссис Билли Уэнтуорт, примчавшаяся в Нью-Йорк специальным поездом со свитой врачей и сиделок. Убийца, потому что именно в этом рассказе Годаль впервые в своей криминальной карьере прибегнул к этой крайней мере и ликовал, заполучив драгоценный белый рубин, над бездыханным телом своего сообщника, набившего карманы жалкими алмазами, жемчугами и простыми красными рубинами.

Армистон схватил заместителя комиссара за лацканы.

– Дворецкий! – вскричал он. – Дворецкий! Да, дворецкий! Быстрее, пока он не скрылся!

Бирнс мягко снял с себя его руки.

– Поздно, – объяснил он. – Дворецкий уже сбежал. Сядьте и успокойтесь. Нам нужна ваша помощь. На этом этапе нам никто больше не сможет помочь.

Когда Армистон пришел в себя, он рассказал всю историю с самого начала, начиная со странной встречи с Дж. Борденом Бенсоном в поезде и заканчивая пари с миссис Уэнтуорт о том, что Годаль все-таки сможет проникнуть в ее хранилище и украсть белый рубин. Тут Бирнс кивнул. Эту часть истории он уже знал от миссис Уэнтуорт; подтверждал ее и журнал с автографом.

– То есть вы впервые услышали о белом рубине от Дж. Бордена Бенсона.

Армистон снова в подробностях пересказал все обстоятельства встречи с Бенсоном – тогда столь забавные. А теперь обернувшиеся настоящей бедой.

– Как странно, – заметил бывший разведчик. – Вы действительно оставили кошелек дома, или вас обокрали?

– Сначала я думал, что забыл его. Но потом вспомнил, что расплатился с таксистом из пачки банкнот, – значит, меня обокрали.

– Как выглядел этот Бенсон?

– Вы наверняка с ним знакомы.

– Да, знаком, но я хочу, чтобы вы его описали. Хочу понять, как вышло, что вам так повезло его повстречать именно тогда, когда вам понадобились деньги.

Армистон описал его в подробностях.

Заместитель комиссара вскочил:

– Идемте.

С этими словами они спешно сели в автомобиль и вскоре подъехали к Тауэрсу.

Пять минут спустя их препроводили в роскошные апартаменты Дж. Бордена Бенсона. Хозяин готовился ко сну в ванной комнате.

– Не расслышал, кто это? – крикнул он камердинеру через дверь.

– Мистер Оливер Армистон, сэр.

– А, явился за побоями, полагаю. Сейчас выйду.

Ему так хотелось встретиться с Армистоном, что он прервал свое омовение. Бенсон решительно вышел из ванной в шикарном халате и с альпенштоком в руке. Его глаза сияли гневом. Впрочем, неожиданное присутствие Бирнса так его ошарашило, что он замер на месте.

– Вы хотите сказать, что это Дж. Борден Бенсон? – спросил Армистон, вскочив и в удивлении указав на незнакомца.

– Он самый, – подтвердил заместитель комиссара. – Я вам ручаюсь. Мы хорошо знакомы! Полагаю, это не он любезно оплатил ваш проезд до Нью-Хейвена.

– Конечно нет! – воскликнул Армистон, не сводя глаз с грозной фигуры своего отнюдь не благодетеля.

Осознание, что незнакомец, которого он прежде почитал за оного, был вовсе не Дж. Борденом Бенсоном, а самозванцем, который провел зазнавшегося писателя как ребенка, утишило нервы Армистона лучше, чем все успокоительные микстуры, какие прописал ему доктор. Час спустя, крайне угрюмый, он сидел с заместителем комиссара у себя в библиотеке. Армистон с радостью предал бы Годаля забвению где-нибудь на дне морском, но было поздно. Годаль его обыграл.

– Ну, что вы думаете? – спросил он Бирнса.

– Как все началось – довольно ясно. Меня больше волнует финал, – ответил тот. – Самозваный Дж. Борден Бенсон, разумеется, стоит за всей операцией. Благодаря вашему дьяволу Годалю мы точно знаем, как преступление было совершено. Теперь пусть этот ваш дьявол приведет виновных к наказанию.

Без сомнений, заместитель комиссара от всей души ненавидел и боялся Годаля.

– Может быть, нам поискать его в картотеке преступников?

Полицейский только рассмеялся:

– Да бог с вами, Армистон, неужели вы думаете, что мошенники, способные так вас обставить, попадают в картотеку?! Окститесь!

– Но вы говорите, он обчистил мои карманы – не могу поверить!

– Не хотите – не верьте. Но либо он, либо кто-нибудь из его подельников вас обокрал. Все сходится, подумайте сами! Для начала он хотел с вами познакомиться. Лучший способ втереться вам в доверие – сделать так, чтобы вы чувствовали себя перед ним в долгу. Насколько я могу судить по нескольким часам нашего знакомства, это было проще, чем отнять конфетку у младенца. Итак, он крадет ваши деньги. Затем встает за вами в очередь. Притворяется, что вы для него – жалкий комар, дает вам денег, чтобы от вас избавиться, потому что боится опоздать на поезд. На свой поезд! На ваш поезд, разумеется. Он ставит вас в такое положение, что вы вынуждены перед ним заискивать. Наконец, посмеиваясь про себя над вашей наивной доверчивостью, он принимается играть на вашем самолюбии. Подумать только, создатель великого Годаля – и попался на такой фокус!

Последние слова Бирнса были пронизаны сарказмом.

– Вы сами только что признались, что он слишком хитер даже для полиции.

– Наконец, – продолжал Бирнс, не обращая внимания на шпильку, – мошенник приглашает вас на ланч и объясняет, что вы должны сделать. И вы слушаетесь его, как овечка! Боже мой, Армистон! За возможность хотя бы поговорить с этим человеком я бы отдал свой годовой заработок!

Армистон начал постепенно понимать, какую роль сыграл в этой истории герой его рассказов; но он находился в полуистерическом состоянии и, точно как женщина в подобной ситуации, хотел, чтобы кто-нибудь спокойно и без лишних слов подтвердил ему его страхи.

– Что вы хотите сказать? Не понимаю. Что значит “объясняет, что я должен сделать”?

Бирнс неприязненно дернул плечом. Наконец, будто смирившись с поставленной перед ним задачей, принялся рассказывать:

– Давайте я нарисую вам схему. Вот ваш знакомый мошенник, назовем его для удобства Джон Смит, хочет украсть белый рубин. Он знает, что рубин находится у миссис Билли Уэнтуорт. Он знает, что вы с ней знакомы и вхожи в ее дом. Он также знает, что камень она украла и бережет его как зеницу ока. Итак, наш Джон Смит не дурак и может даже великого Армистона заставить плясать под свою дудку. Но тут он встает в тупик. Ему нужна помощь. Что же он делает? Он читает рассказы о Годале. Между нами говоря, мистер Армистон, по мне, так этот ваш Годаль – полная чепуха. Ну да не важно. Продается он, как я понимаю, на вес золота. И вот мистер Джон Смит поражается его изобретательности. И говорит себе: “Ага! Пусть Годаль мне расскажет, как украсть этот камень!”

И вот он добирается до вас, сэр, и внушает, будто вам удалось сыграть с ним шутку, заставив его рассыпаться в похвалах Годалю. Наконец, Джон Смит проявляет коварство. Говорит: “А вот задачка, которая Годалю не по зубам. Держу пари, он с ней не справится”. И рассказывает вам про камень, само существование которого – факт настолько невероятный, что будоражит воображение великого писателя Армистона. Путем хитрых манипуляций он убеждает вас сделать местом действия рассказа дом миссис Уэнтуорт. Все это время вы посмеиваетесь про себя, думая, как знатно вы разыграете Дж. Бордена Бенсона, когда отправите ему журнал с автографом и он обнаружит, что, сам того не зная, разговаривал с выдающимся гением. Вот и вся история. А теперь очнитесь!

Бирнс откинулся в кресле и посмотрел на Армистона с улыбкой педагога, которую тот дарит строптивому ученику после крепкой порки.

– Объясню еще, – продолжал он. – В доме Уэнтуортов вы пока не были. И не стоит. Пусть миссис Уэнтуорт и лежит в постелях, обложившись четырьмя десятками грелок, но если вы только осмелитесь туда сунуться, она порвет вас на части. С нее станется, не сомневайтесь. Бестия, а не женщина.

Армистон сокрушенно кивнул. От одной мысли о ней его прошиб холодный пот.

– Для начала мистер Годаль любезно замечает, – продолжал заместитель комиссара, – что в дом невозможно проникнуть снаружи. Значит, нужно действовать изнутри. Но как? Например, глухой дворецкий. “Почему он глухой?” – думает Годаль. Ага! Вот оно что! Без слуг Уэнтуорты не могут обходиться ни мгновения. Дворецкий постоянно при них. Но белый рубин не дает им спать спокойно. Больше десятка раз их дом перерывали снизу доверху. При этом, заметьте, ничего не пропало. Работали воры явно изнутри, и Уэнтуорты подозревают слуг. От этой побрякушки одни неприятности, но глупая женщина не хочет с ней расстаться. Она наняла дворецким человека, который понимает, что ему говорят, только если говорящего хорошо видно. Он умеет только читать по губам. Удобно, не правда ли? В приглушенном свете или просто повернувшись к нему спиной, можно беседовать о чем угодно. Сокровище, а не дворецкий.

Но однажды случается непредвиденное. Некий поверенный сообщает дворецкому, что он унаследовал немалое состояние, пятьдесят тысяч долларов, а чтобы его получить, нужно ехать в Ирландию. Ваш попутчик – разумеется, это он изображал поверенного – отправляет дворецкого за тридевять земель. Так драгоценный слуга для семьи потерян. Нужен новый. Но только обязательно глухой. И такой находится – совершенно случайно, как вы понимаете. Разумеется, это Годаль с поддельными рекомендательными письмами из лучших домов. Вуаля! Годаль занимает место дворецкого. Притвориться глухим несложно. Вы скажете, все это лишь на бумаге? Вот вам малоизвестный факт: шесть недель назад Уэнтуорты сменили дворецкого. Об этом газеты еще не пронюхали.

Армистон, до сих пор безжизненно слушавший заместителя комиссара, вдруг резко выпрямился.

– Но мой рассказ поступил в продажу всего два дня назад!

– Да-да, но вы забываете, что до этого он три месяца пролежал у издателя. Мошенника, которому хватило ловкости провести великого Армистона, вряд ли затруднит выкрасть рукопись из издательства.

Армистон снова обмяк.

– Когда Годаль проник в дом, остальное уже было парой пустяков. Он сбил с пути истинного одного из слуг. Стальную дверь они вскрыли смесью ацетилена и кислорода. Как вы сами пишете, для такого огня сталь все равно что воск. Так что о замке он и не задумывался, а просто вырезал дверь. Затем, дабы усыпить бдительность сообщника, он любезно открыл ему сейф, разрешив набить карманы бриллиантами и прочей хранившейся там ерундой. Одного я не могу понять, Армистон. Как вы узнали про дьявольское устройство, которое стоило сообщнику жизни?



Как вы узнали про дьявольское устройство?..



Армистон закрыл лицо руками. Бирнс грубо встряхнул его.

– Ну же. Вы ни в чем не виноваты, но все-таки убили его. Расскажите как.

– Выходит, убийство третьей степени?[87] – спросил писатель.

– Похоже на то, – угрюмо подтвердил заместитель комиссара, пожевывая ус.

Армистон глубоко вздохнул, окончательно осознав, в какую безнадежную ситуацию попал. Он заговорил приглушенным голосом, и все это время полицейский не сводил с него тяжелого взгляда.

– Когда мы с женой и Уэнтуортами сели в хранилище играть в бридж, от загадки стальной двери я сразу отмахнулся – ее слишком просто решить при помощи струи пламени. Проблема была не в том, как проникнуть в комнату или в дом, а в том, как найти рубин. Его хранили не в сейфе.

– Разумеется. Полагаю, ваш друг-мошенник был настолько любезен, что сообщил вам это еще в поезде. Сейф он наверняка уже проверил.

– Ах ты господи! И в самом деле, он об этом говорил. В общем, я осмотрел всю комнату. Я был уверен, что если белый рубин вообще существует, то меня от него отделяет не больше десяти футов. Я осмотрел пол, потолок, стены – все безрезультатно. Но, – тут он поежился, как от сквозняка, – в комнате стоял сундук из ломбардского дуба. – Несчастный писатель закрыл лицо руками. – Какой ужас! – простонал он.

– Продолжайте, – бесстрастно приказал Бирнс.

– Не могу! Все это есть в рассказе! Господи, за что мне это!

– Я знаю, – хрипло ответил Бирнс, – но вы должны рассказать все своими словами, понимаете? Как Армистон, тот, чья прихоть убила человека, а не как ваш проклятый Годаль.

– Этот сундук дубовый только снаружи. На самом деле он стальной и обшит дубом для отвода глаз.

– Откуда вы знаете?

– Я видел его раньше.

– Где?

– В Италии, пятнадцать лет назад, в полуразрушенном замке у перевала Сольдини, ведущего к Лугано. Он принадлежал одному старому аристократу, другу моих друзей.

Полицейский лишь хмыкнул, но потом спросил:

– Откуда же вы знаете, что это тот самый сундук?

– Я узнал его по резной надписи на крышке. Там было… но я уже все описал в рассказе, зачем повторяться?

– Я хочу все это услышать от вас лично. Может быть, в рассказе вы опустили какие-нибудь детали. Продолжайте!

– Там было написано Sanctus Dominus[88].

– Очень подходяще, – хмуро ухмыльнулся заместитель комиссара. – Самое богопротивное орудие убийства, какое я видел в своей жизни, восхваляет Господа.

– А еще там было вырезано имя владельца – Арно Петронии. Странное имя.

– Да, – сухо согласился полицейский. – Как вы догадались, что белый рубин в нем?

– Если это был тот же сундук, что я видел в Лугано – а в этом я был уверен, – то попытаться его открыть, не зная секрета, равносильно самоубийству. В Средние века такие устройства были довольно популярны. На вид он открывается довольно легко. Так и задумано. Но открыть сундук очевидным способом означает неминуемую смерть – это запускает пружинный механизм, уничтожающий все в радиусе пяти футов. Но вы и сами видели, да?

– Видел, – подтвердил Бирнс, содрогнувшись. И гневно навис над съежившимся Армистоном. – Вы знали, что при помощи потайной пружины сундук открывается не сложнее коробки из-под обуви?

Армистон кивнул:

– Да, но Годаль не знал. Увидев этот ужасный сундук, я пришел к выводу, что белый рубин спрятан именно там. Вот почему: во‑первых, миссис Уэнтуорт не стала нам его показывать. Упомянула мимоходом, просто как занятный предмет мебели. Во-вторых, он был слишком велик, шире двери и любого из окон в комнате. Очевидно, ради него пришлось разобрать стену. Да и просто доставить его на место было задачей не из легких, учитывая, что весит он около двух тонн.

– Об этом вы в рассказе не написали.

– Правда? А ведь точно собирался.

– Возможно, это произвело такое впечатление на некоего друга, оплатившего вам билет до Нью-Хейвена, что он подсократил рукопись, когда брал ее почитать?

– Простите, но тут нет ничего смешного, – сказал Армистон.

– Согласен. Продолжайте.

– Остальное вы знаете. Годаль в моем рассказе, как и вор в реальности, пожертвовал чужой жизнью, чтобы открыть сундук. Годаль соблазнил легкой наживой поваренка. Позволил ему набить карманы драгоценностями и велел открыть сундук.

– Вы хладнокровно его убили. – Заместитель комиссара вскочил и принялся расхаживать по комнате туда-сюда. – Судя по тому, что я видел, несчастный и пикнуть не успел, даже не понял, что происходит. Выпейте-ка еще бренди, а то у вас нервы сдают.

– Вот чего я не понимаю, – сказал Армистон спустя некоторое время. – Там хранилось ценностей на миллионы долларов, и все они уместились бы в одной кварте[89]. Почему вор, готовый на столько ухищрений ради белого рубина, не взял других драгоценностей? Насколько мне известно, кроме него ничего не пропало. Это так?

– Так, – подтвердил Бирнс. – Только белый рубин. Смотрите, к нам посыльный. К мистеру Армистону? Пустите, – велел он показавшейся в дверях горничной.

Мальчик отдал сверток, и заместитель комиссара за него расписался.

– Адресовано вам, – сказал он Армистону, закрывая дверь. – Откройте.

Когда они развернули сверток, первым делом в глаза бросилась пачка банкнот.

– Это становится интересным, – отметил Бирнс и пересчитал деньги. – Тридцать девять долларов. Судя по всему, ваш друг решил вернуть то, что украл у вас на станции. Ну-ка, что он пишет? Тут какая-то записка.



Там хранилось ценностей на миллионы долларов.



Он выхватил у Армистона из рук лист бумаги – обыкновенный, без каких-либо водяных или иных опознавательных знаков. Письмо было написано бронзовыми чернилами аккуратным каллиграфическим почерком, очень мелким и выверенным. Оно гласило:

Любезнейший сэр,
прилагаю ваши деньги в полном объеме. Чрезвычайно сожалею, что пролитой крови не удалось избежать. Примите эту безделицу в залог моих дружеских чувств.


И все.

– Тут еще шкатулка, – заметил Бирнс. – Откройте.

Внутри оказался ромбовидный бриллиант размером с ноготь мизинца. Он был подвешен на крошечной серебряной пластинке – гладко отполированной, безо всякого орнамента. На обратной стороне, под булавкой, было нацарапано несколько микроскопических символов.



У следствия было несколько очевидных зацепок – мальчик-посыльный, адвокаты, сманившие глухого дворецкого в Ирландию за наследством, которого, как вскоре выяснилось, не существовало, агентство, порекомендовавшее Уэнтуортам нового дворецкого, и так далее. Но все эти ниточки ни к чему злокозненному не привели. Опыт работы в разведке позволил заместителю комиссара полиции Бирнсу разобраться с ними очень быстро, но, чтобы притушить общественное возмущение, он был вынужден и дальше продолжать безуспешные поиски преступника.

Армистон же на этом этапе, естественно, вспомнил о своем друге Йоханссене. Тот славился удивительной восточной отрешенностью, которую мы, западные люди, так часто принимаем за безразличие или недостаток любопытства.

– Благодарю покорно, – сказал ему Йоханссен. – Я бы предпочел в это не вмешиваться.

Тщетно писатель уговаривал друга. Йоханссен остался глух к его мольбам.

– Если вы не хотите пальцем о палец ударить ради нашей дружбы, – с горечью увещевал Армистон, – подумайте хотя бы о законе. Ведь и кража, и пролитая кровь требуют справедливого возмездия!

– Справедливого! – презрительно бросил Йоханссен. – Справедливость, говорите?! Друг мой, если вы у меня что-нибудь украдете, а я силой верну себе украденное, на чьей стороне будет справедливость? Если вы сами не понимаете, я не знаю, как вам объяснить.

– Ответьте мне только на один вопрос, – сказал Армистон. – Знаете ли вы человека, с которым я встретился в поезде?

– Только чтобы вас успокоить: да. Что до так называемой справедливости – и не надейтесь. Если это тот, о ком я думаю, вам проще будет поймать сегодняшний закат. Учтите, Армистон, я ничего не знаю наверняка. Только подозреваю. А подозреваю я вот что: множество восточных правителей и мелких царьков содержат при дворе европейцев в роли так называемых фискальных советников. Обычно это американцы или англичане, иногда немцы. А теперь позвольте задать вам вопрос. Допустим, вы состоите при дворе какого-нибудь языческого правителя и против него совершила тягчайшее преступление бестолковая женщина, не имеющая ни малейшего представления о красоте идеи, которую она оскорбила. Желание потешить свое тщеславие и завладеть никчемной для нее безделушкой позволило ей растоптать веру, такую же священную для этого правителя, как для вас ваша вера в Христа. Что бы вы сделали на его месте?

Не дожидаясь ответа, Йоханссен продолжал:

– Я знал одного человека… Говорите, у вашего знакомого из поезда были удивительно ловкие руки? Так я и думал. Армистон, я знаю человека, который не стал бы безучастно глядеть на глупый переполох, вызванный пропажей посредственного камня – негодного цвета, плохой огранки и так далее. И над предрассудком, почитавшим его за святыню, он тоже смеяться бы не стал. Он сказал бы себе: “Этот предрассудок на несколько тысяч лет старше культуры моего народа”. И он достаточно отважен, чтобы самому взяться исправлять причиненное зло, если его посланники не справились.

– Понимаю, – негромко ответил Армистон.

– Но, – продолжал Йоханссен, наклонившись поближе и похлопав писателя по колену, – задача все-таки оказалась ему не по зубам. Что же он сделал? Он обратился за помощью к самому хитрому преступнику на свете. И Годаль не отказал ему в помощи. Вот какова, – сказал Йоханссен и поднял палец, требуя его не перебивать, – история белого рубина. Как видите, она гораздо более сложна и серьезна, чем банальные кража и убийство, какими представлял их создатель несравненного Годаля.

Йоханссен говорил еще много. В конце концов он взял булавку с ромбовидным алмазом и положил ее под увеличительное стекло, так чтобы и его друг мог видеть символы на обороте. Путешественник объяснил, что надпись означает “брат короля” и что обладателей такого отличительного знака можно пересчитать по пальцам.

Уже собираясь уходить, Армистон заметил:

– Думаю, я съезжу этой зимой в Малайю.

– В таком случае, – посоветовал Йоханссен, – настоятельно вам рекомендую оставить дома и вашего Годаля, и его награду.

II. Игра в жмурки

“Годаль, внимание! – сказал себе виртуоз интеллектуального мошенничества и замедлил шаг. – Ты считаешь себя хитрецом, но вот идет истинный мастер, у которого есть чему поучиться!”

Ему пришлось отступить на улицу, потому что на тротуар как раз хлынула первая вечерняя толпа: мужчины, женщины, мальчишки-газетчики… все они толкались, лишь бы оказаться поближе к проходившей мимо сенсации. Даже уличные лицедеи попрыгали со своих постаментов. В центре толпы, аккуратно постукивая перед собой тонкой тростью, шагал высокий худой мужчина в черном. Толпу, впрочем, прежде всего привлекало то, что глаза мужчины закрывала маска. Маска эта была непроницаема. Поговаривали, что у него вообще нет глаз. Это был маг Мальвино, рожденный в вечной тьме. Как гласила легенда, с самого детства его подвергали той же жестокой муштре, что и русских балерин, пока наконец его пальцы не научились видеть.

Высоко поднятая голова, квадратные плечи, осанка танцора – красивые черты лица жутковато контрастировали с черной шелковой лентой, закрывавшей слепые глазницы. Вокруг него не смыкался просвет в толпе. Маг продвигался маршевым шагом, то и дело стремительно, словно рапиру, выбрасывая свою тонкую трость, выбивая дробь по мостовой. Чтобы стать свидетелем его искусства, незачем было платить за места в первом ряду. Ни шелковые цилиндры, полные кроликов, ни даже бочка с кипящей водой, внезапно вынутая из кармана ничего не подозревающего зрителя, не могли сравниться с его театрализованным шествием по Бродвею в людный субботний день. Маг Мальвино будто и не замечал ничего, кроме неуловимых сигналов своей волшебной трости.

Вдруг он замер, будто почувствовав чье-то присутствие. Резкие черты лица смягчились, сверкнула улыбка.

– А! Годаль, друг мой! – вскричал он. Развернувшись, Мальвино устремился сквозь толпу, которая, впрочем, немедленно перед ним расступилась. Уверенно протянув руку в нужном направлении, он схватил Годаля за рукав своими всевидящими пальцами.

Годаль не сдержал улыбки. Благодаря таким фокусам “Виктория”[90] и собирала с публики по тысяче долларов в неделю. Никто так не знал цену рекламе, как великий Мальвино. Именно поэтому он дважды в день прогуливался по Бродвею без сопровождения.

– Как они мне все надоели, – пожаловался он по-французски, ткнув тростью в толпу, которая, разинув рты, тщилась разобрать его слова. – Но что это перед нами! Частный таксомотор, которому нечем заняться, кроме как следовать по пятам великого Мальвино. Годаль, друг мой, вы ведь никуда не спешите? Тогда садимся.

Итак, Годаль с восторгом вступил в игру и позволил слепцу открыть перед собой дверь таксомотора и помочь – ему, зрячему! – сесть в салон, с нежностью отметив про себя, что за эту мимолетную секунду маг успел прикарманить его бумажник.

– В парк! – скомандовал Мальвино и, напоследок сверкнув зубами в сторону толпы, захлопнул дверцу.

Годаль познакомился с Мальвино еще в Риме. Великих мира сего всегда тянет друг к другу. Никто не знал, как велик Годаль, кроме него самого. Он ни разу не терпел поражения. Никто не знал, как велик Мальвино, кроме Годаля. Однажды он попытался повторить технику Мальвино и чуть не опозорился. По сравнению с великим магом ему катастрофически не хватало ловкости в среднем пальце левой руки. Мальвино считал Годаля занятным космополитом, каких на этом свете редко встретишь.

– Буду упражнять свой английский, – донеслось из-под маски, – если вы не против. Скажите, вам знаком берег озера в городе Чикаго?

– Он для меня как открытая книга, – ответил Годаль. – Собираетесь там покрасоваться?

– Собираюсь там покрасоваться, – ответил Мальвино, старательно подражая интонациям своего собеседника. – Поэтому мне надо его знать… как открытую книгу. Прочитайте мне ее… медленно… по странице. Скоро я там буду.

Годаль обладал удивительной зрительной памятью. При его роде деятельности она была чрезвычайно необходима, почти так же, как безглазому Мальвино. Спокойно и деловито, как моряк, расчерчивающий какой-нибудь опасный пролив, он детально обрисовал прибрежный бульвар[91] от начала и до Аудиториума[92]. Мальвино внимательно слушал, запоминая каждое слово. Он уже не раз обращался к Годалю за помощью подобного рода и знал, до чего ценны бывают его наблюдения. Но вдруг нетерпеливо перебил:

– Минутку, еще одно дело не терпит отлагательств. Клуб “Пегас”. Мы его проезжаем, да? Вы один из – как правильно?.. Ах да, пятьдесят маленьких миллионеров, ха-ха! Да?

Годаль посмотрел в окно. Они и в самом деле проезжали клуб. Таксомотор шел медленно, то съезжая на параллельные улицы, то останавливаясь, то разгоняясь под окрик полицейского, пока наконец не влился в бестолково бурлящий поток Пятой авеню; было пять вечера, и весь центр Нью-Йорка куда-то спешил, пешком и на авто.

По слухам, в арсенале Мальвино значился такой фокус: в любом незнакомом городе он позволял отвезти себя куда глаза глядят и раскрутить на месте, а затем при помощи своей верной трости с уверенностью почтового голубя находил дорогу в гостиницу. Но даже эта его удивительная способность не объясняла, как он узнал, что в определенный момент они проезжали конкретное здание – клуб “Пегас”. “Если только, – думал Годаль, предпочитавший наблюдать за Мальвино со стороны, не задавая вопросов, – у этого хитреца не записано на какой-нибудь мысленной карте, что сто ярдов тому назад такси громыхнуло на трамвайных рельсах”. Годаль улыбнулся: все оказалось просто.

– Я выступаю в вашем клубе во вторник вечером. Они мне заплатят тысячу долларов – обезьяне, которая видит без глаз! Друг мой, хорошо быть ученой обезьяной, даже для таких… но… – Вдруг замолчав, он положил руку на плечо Годалю. – Если бы я мог хоть раз увидеть цвет… синий, его называют “синий”. Говорят, он прохладный. Говорят, но не могут сделать так, чтобы я почувствовал… Поедемте следующим летом на море, друг мой, и вы мне его опишете, хорошо? Хорошо, друг мой? Трое из ваших… Что значит “пятьдесят маленьких миллионеров”? Вы мне расскажите, почему так. Трое из них пришли ко мне в гостиницу и подали мне руку. Почему нет? Я бы пожал руку самому дьяволу, если бы он предложил. Они удивились! Они завязали мне глаза – Годаль, бедные мои глаза! – завязали мне их снова, и снова протянули мне руки – они думают, Мальвино шарлатан. Ха-ха! И снова мне пришлось пожать им руки! Один носит кольцо со скользким-скользким камнем. Смотрите! Вот оно. Стекляшка. Но этот варвар не стыдился его носить, пока я над ним не сжалился.

Годаль расхохотался. Так вот кто это был! Колуэлл, первая скрипка “Пегаса”, один из так называемых пятидесяти маленьких миллионеров, каждое воскресенье демонстрировавших последние моды на шелковые цилиндры и длинноносые ботинки в зеркальных витринах клуба, действительно страдал из-за утраты кольца – чудовищной побрякушки с кричащим зеленым камнем, за которую он отдал за границей огромные деньги.

– Не правда ли, Годаль, мне нет равных?

– Согласен! – все еще улыбаясь, ответил тот.

– Сегодня днем маг Мальвино искал своего друга Годаля. Петрофф – мой администратор – всегда идет в десяти шагах позади, в толпе. Он три раза стучит тростью. Три шага вправо. Ха! Вот он, Годаль! Канальи аплодируют, и сам Годаль, наверное, улыбается. Друг мой, Петрофф слишком неуклюж для “Пегаса”. Будьте моим администратором… И будьте во вторник в другом месте.

– Ну уж нет! – азартно воскликнул Годаль, а сам подумал: “Что это он замышляет?”

– Ну уж да! – возразил слепец, снова опустив руку ему на плечо. – Я вас прошу. Вы будьте где-нибудь еще. Скажите “да” – и мы поедем на море в июне, и вы объясните мне синий цвет. Но слушайте! Сначала Мальвино будет ученой обезьяной. Потом меня запрут в комнате на пять минут. Через пять минут, если меня там не окажется, все, что я унесу с собой, мое, даже их кошельки, толстые-толстые, совсем как ваш, который я вам возвращаю нетронутый.

Годаль рассеянно принял кошелек обратно.

– Мистер Колуэлл сказал, что так будет “спортивно”. Вот смотрите! Они подписали расписку! И в придачу тысяча долларов авансу. Ее я уже получил. Годаль, друг, скажите, эти пятьдесят маленьких миллионеров – они все как те трое, что пришли ко мне в гостиницу? У того, который носил мое кольцо со скользким камнем, – у него было восемь тысяч долларов – это сорок тысяч франков! Кошелек с восемью банкнотами по тысяче. Американская нация печатает специальные банкноты для таких, как он? Новые, все еще хрустящие, следы от пресса четкие, как циферблат моих часов. Сорок тысяч франков в одном кошельке! Я точно знаю, я снял с него кошелек, пока мы говорили. Нет-нет, друг мой. Я положил его обратно. Ха-ха! Что? Все пятьдесят такие же? И мне можно забрать все, что сумею! Годаль, я слышал, что даже прислуга в этом клубе сдает дома улицами и покупает облигации только по наводке! Но пятьдесят маленьких миллионеров! И Мальвино, запертый в комнате – один! Я заставил их расписаться!

В салон таксомотора заглянул свет проплывавшего мимо фонаря, Годаль моргнул.

– Годаль, друг мой, расскажите, что я должен знать… а я научу вас, чему вы хотите. Вы хотите знать многое, да? Я знаю, я всегда чувствую ваш испытующий взгляд, когда вы рядом. Расскажите мне, не забудьте ни одной детали, пусть это будет как берег в Чикаго.

Годаль рассмеялся. Никакой любви к пятидесяти маленьким миллионерам он не испытывал. А эти удивительные ловкие пальцы! Мальвино рассеянно поигрывал ими в воздухе. С такими пальцами можно обокрасть хоть ящичек для сбора пожертвований! С мрачной ухмылкой Годаль на словах расчертил для своего друга карту клуба. Три ступеньки вверх с улицы, первая дверь стеклянная. Внутри два вестибюля, один за другим. Далее по правую руку будут курительная и салон, в обеих комнатах камин напротив входа. По левую – главный зал с окнами на улицу, большим столом и тяжелыми мягкими креслами у стен. Слева, на перегородке между комнатами, электрический щиток. Не поиграть ли со светом и тьмой? Было бы очень кстати разведать тайну этого выключателя. На полу толстые ковры…

– Толстые ковры! – повторил маг. – Хорошо знать. Не люблю толстые ковры. А та комната, где меня запрут совсем одного…

– Гардеробная, слева от главного входа, – ответил Годаль.

Да, это был единственный вариант. Остальные комнаты, выходящие в главный зал, были без дверей. А в гардеробную вели две двери, одна из главного коридора, вторая – из первого вестибюля. И окошко – но для человека комплекции Мальвино оно слишком мало.

Двери тяжелые, дубовые, а замки… Годаль хорошо помнил эти замки, так как недавно ему довелось изучить их в подробностях. Это были сувальдные замки. Будет поистине удивительно, если кто-то, пусть даже настоящий маг, справится с ними без посторонней помощи. И это тоже значилось в “спортивной” расписке.

– В замках по пять сувальд, – рассмеялся Годаль, которому все больше нравилась эта затея.

– Да хоть пятьдесят! – пренебрежительно прошептал Мальвино. – А скажите, мой наблюдательный друг, подсчитывающий сувальды в замках, – открываются эти двери внутрь или наружу?

– Внутрь, – ответил Годаль.

Длинные пальцы Мальвино сжали его запястье.

– Внутрь, говорите?

– Внутрь! – повторил Годаль и пообещал себе изучить двери, открывающиеся внутрь: что в них такого особенного?

Мальвино поднял воротник. Таксомотор мчался по извилистым аллеям Центрального парка, и Годаль машинально принялся отсчитывать пролетающие мимо вспышки газовых фонарей.

– Вот единственное место в вашем огромном городе, которое приносит мне радость, – сказал слепец некоторое время спустя. – Здесь не собираются толпы, я могу всласть предаваться своим мыслям, и мостовые гладкие, как стекло. Но стоит покинуть эти места, и ваш город – вновь инструмент для пыток. Скажите, почему синий цвет прохладный? Июнь – слишком поздно для Средиземноморья. Поедем раньше. Если бы вы только рассказали так, чтобы я почувствовал, друг Годаль, я бы отдал вам половину… нет! Не отдал бы. Зачем вам деньги? Двери открываются внутрь, вы уверены? Да? Это хорошо. Если бы я мог видеть, Годаль, я был бы как вы – я бы посматривал и посмеивался. Но вот что я вам скажу про двери, которые открываются внутрь… Что?! Мы превышаем скорость! Мистер офицер!.. Да-да, великий Мальвино! Сжальтесь над его слепотой! Смотрите, у вас из головы сыплются деньги! Какой вы неэкономный, ай-ай!

Полицейский, остановивший их таксомотор, чтобы пожурить водителя за нарушение правил, так и остался стоять с разинутым ртом, глядя на новенькую банкноту, которую слепец вынул откуда-то из его шевелюры. Авто рвануло вперед. Мальвино схватил переговорную трубку и велел водителю поворачивать к гостинице. Через пару минут они приехали. Годаль отклонил приглашение на ужин.

– И снова у меня ваш кошелек, друг Годаль! – рассмеялся слепой маг. – Пятьдесят маленьких миллионеров! Ха-ха! Обещайте! Обещайте, что вас там не будет!

– У вас моя булавка для галстука, – сказал Годаль. – Вижу, вы коллекционируете фальшивые камни. Это действительно фальшивка, но мой ныне покойный друг когда-то думал, что делает мне дорогой подарок.

С явной неохотой Мальвино вернул украденную булавку.

– Обещайте! Вас там не будет, когда там буду я, друг мой?

Годаль пожал на прощание бледную руку с просвечивающими венами.

– Да, обещаю, – сказал он и проводил своего странного друга взглядом. Тот держался прямо, шел твердым шагом и улыбался, прекрасно осознавая, какой бешеный интерес вызывает его персона. Мерно выверяя путь изящной тростью, маг прошел мимо лифта и устремился вверх по широкой мраморной лестнице.

Годаль отужинал в клубе, посматривая и посмеиваясь, в точности как выразился слепец Мальвино. Прямота мага словно пробудила обленившегося афериста ото сна. Мастерство Годаля не терпело недомолвок, он был преступником не от искусства, но от науки. Он был непогрешимый, несравненный. Но несколько раз за этот вечер в торжественном сумраке автомобильного салона он со странным волнением чувствовал, словно черная маска смотрела на него и пустые глазницы озарялись каким-то внутренним взором.

Как правило, Годаль не связывался в работе с калеками, и не из-за угрызений совести, которые его вовсе не терзали, но потому, что человек, лишенный одного из пяти чувств, нередко почти сверхъестественным образом развивает какое-нибудь иное из оставшихся. Годаль же был материалистом на все сто, в игре полагался исключительно на крапленые карты и никогда – на случай. Интуицию он почитал выдумкой дураков, за единственным исключением: когда ее можно было объяснить инстинктом. Но все же и он признавал, что калеки временами выказывают необычайную и порой необъяснимую прозорливость.

Мальвино тоже был приверженцем крапленых карт. В конце концов, магия – это лишь хитроумный порядок действий. Но зачем ему понадобился Годаль? С какой целью он изливал ему душу? Дюжина других членов “Пегаса” с радостью помогли бы слепому мошеннику подготовиться к “выступлению”, посчитав все это за прекрасный розыгрыш. Обчистить пятьдесят маленьких миллионеров прямо в сердце их обители – такое весь город поставит на уши. Что-то подобное давно следовало предпринять, чтобы сдернуть наконец этих зазнавшихся мужланов с небес на землю. Но, думал Годаль, все же он предпочел бы провернуть это дело сам, не разыгрывая партию третьего лишнего.

Мальвино все-таки был вором. Он не следовал своему прямому призванию только потому, что изображать ученую обезьяну было гораздо выгоднее. Опять же вору свои таланты приходится скрывать, а ведь нет ничего столь милого сердцу латинянина, как бурные аплодисменты. Мальвино никогда не умел держать себя в руках. Обчистить себя во время поездки Годаль позволил лишь затем, чтобы в свое удовольствие понаблюдать за процессом, ибо нет такой мелочи, которая не достойна детальнейшего изучения. И все же фамильярность мага его раздражала. Тот как будто считал себя ровней ему. Но Годалю не было равных!

Однако, обведя взглядом роскошную столовую, он не сдержал довольного смешка. Это стало бы фокусом года. Все члены клуба принадлежали к одному типу людей, и тип этот был Годалю чрезвычайно противен. Когда-то, на заре своего существования, “Пегас” объединял родственные души – это было место встречи интеллектуалов, нескольких простых, скромных, приятных людей, находивших наивысшее удовольствие в обмене идеями. Так клуб и заработал свою репутацию, выделявшую его из множества схожих заведений.

Годаль почитал клуб как дом, и, как он сам повторял с изрядным цинизмом, в отечестве своем он, может, и без чести, но никогда – в доме своем[93]. Ему нравилось думать, что, ступая на порог клуба, он оставляет позади все нежелательное вместе с пылью ботинок на входном коврике; впрочем, его никогда не покидали азарт и та особенная гордость за собственную непогрешимость, которая делала его принцем даже для тех, у кого прочие ходили в нищих. Но всему свое место и время. А здесь был дом.

Был – пока постепенно его не захватило это новое племя и не подменило вульгарной медью франтовства драгоценное золото общности, которую они не пытались даже понять, не то что исповедовать. Как-то раз один газетный писака обозвал их “пятьюдесятью маленькими миллионерами” – и прозвище закрепилось. Некоторые из них были выходцами из-под крыла одного медного барона-филантропа, когда-то начинавшего на шлаковых отвалах. Банда выскочек постепенно набирала силу, и старые друзья в конце концов оставили былой приют. Это место стало для них слишком модным.

Мальвино не соврал и о слугах – а ведь ничто так не портит аппетит, как презрение тех, кто подносит тебе еду и напитки. Посматривая и посмеиваясь, Годаль все-таки остался верен привычке ужинать в клубе, пусть это и претило его чувству хорошего тона. Впрочем, в последнее время он все реже вытирал ноги на пороге. Но иногда он присоединялся к игре и за игрой прислушивался к важным сплетням.

Сегодня за выбранным им столом для роббера говорили только о Мальвино. Дело было поистине редкостное. Заплатить магу, конечно, придется немало, к тому же “из спортивного интереса” все подписали бумагу, где передавали в его законную собственность все, что ему удастся украсть… но к спорту пятьдесят маленьких миллионеров вообще относились по-своему. Всего каких-то два века назад в развеселой Англии привязывали бойцового петуха к пню и кидались в него обломками кирпичей – тоже ради спортивного интереса. Игра эта проводилась по тщательно разработанным правилам и была любима всеми ее участниками за исключением петуха. Наконец, наслушавшись, Годаль с отвращением встал и вышел на улицу. Фонарь на углу подмигнул ему со знающим видом, и, позабыв о бурлившем в нем возмущении, Годаль с улыбкой подмигнул в ответ.