Монах ошарашенно заморгал, уж слишком велика была сумма, примерно такая же, как вергельд за жизнь знатного человека.

– Шиллинги пожалуйте мне, – хищно улыбнулась девушка. – И можете хоть сейчас забирать своего ярла. Надеюсь, вы прибыли с охраной? Хотя он, конечно, скован…

– Да, конечно, охрана имеется… Вот только насчет шиллингов… – Посланец на миг замялся. – Нет у меня с собой столько серебра…

Гита презрительно скривилась. Ну и скаред этот монах, вернее, тот, кто его послал.

– Серебра нет, – улыбнувшись, повторил посланец. – Есть золото.

Он вытащил из-под сутаны увесистый золотой крест на толстой цепочке. Крест был щедро украшен средней величины изумрудами матовой шлифовки. Впрочем, огранки в те времена и не было.

– Вот, – просто сказал монах. – Возьмите от щедрот пославшего мя отца настоятеля.

– Видно, здорово насолил ему этот ярл, – вполголоса произнесла Гита, откровенно любуясь крестом. – Подождите немного, святой отец…

Открыв дверь, она выглянула в коридор, цапнула за руку пробегавшего мимо слугу…

Почти сразу же в коридоре возникла приземистая длиннорукая фигура хозяина – Лохматого Теодульфа.

– Вели своему человечку проводить святого отца… куда – сам знаешь. Вот записка… – Гита быстро нацарапала пару строк на обрывке грамоты и протянула кабатчику. Прижав записку к груди, тот молча поклонился и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. – Сейчас, – кивнула Гита монаху, – вас проводят. Для успокоения можете взять с собой вашу охрану.



Между тем хозяин корчмы Теодульф Лохматый не на шутку озаботился вдруг поиском нужного человечка. Обычно он посылал двоюродного племянника, рыжеватого мальчишку Эда, да вот тот, как на грех, запропастился куда-то. Слуги в ответ лишь пожимали плечами и высказывали предположение, что парень ушел в деревню навестить тетушку.

– Какая, к чертям собачьим, тетушка? – возмутился Теодульф, но сразу же махнул рукой. Это он мог, Эд, податься к тетке. Так хоть предупредил бы! Надо будет по возвращении вздуть его как следует. Однако кого же послать? Очень уж не хотелось посвящать в дела посторонних людей, даже и слуг.

Теодульф внимательно оглядел зал. Рыбаки в углу. Напротив – двое кэрлов, давно уже сидят, видно, обмывают покупку коровы. Ага, к ним уже присматриваются из своего угла шулеры. Выжидают, когда можно будет предложить метнуть кости. Выждут. Эти – выждут. И простофили кэрлы выйдут из корчмы и без коровы, и без денег. Это уж точно, можно не сомневаться, тем более с такими мастерами своего дела, как Ульва, который, несмотря на молодость… Ульва! Так ведь он вполне посвящен во все Гитины дела, хотя, конечно, девчонка и держит его на расстоянии, что и понятно – целее денежки будут. Но тут, видно, больше рассчитывать не на кого.

– Эй, господин Ульва. – Теодульф приветственно помахал рукой и показал глазами на внутренние покои. Понятливый Ульва не заставил себя долго упрашивать, кивнул собеседникам, прошел мимо кэрлов, слегка зацепив их привычным оценивающим взглядом, и, оглянувшись, скрылся в каморке Теодульфа. – Знаешь Йоркскую дорогу? – без обиняков спросил его корчмарь.

Ульва кивнул.

– Там через две мили дубовая роща, затем – вдоль реки, потом направо, через луг, и сразу за холмом – заброшенная вилла. Там наши пленники, не знал?

Ульва громко поцокал языком, всем своим видом выказывая некое удивление, дескать, надо же!

– Поедешь сейчас с одним монахом, – продолжал Теодульф. – Там на вилле Ворон за старшего, ну, ты его должен знать. Вот записка… Пусть отдадут монаху ярла. Он уже заплатил, так что ты зря к нему не подкатывай, хе-хе. Все понял?

– А деньги? – поднял наглые глаза шулер.

– Какие деньги? – возмутился корчмарь. – Ты ведь и так в доле.

– Так ведь еще не получал.

– Получишь, как вернешься.

Увидев монаха, Ульва выругался про себя самой гнуснейшей бранью. Еще бы… Этот черноглазый черт, похоже, убьет сейчас одной стрелой двух куропаток сразу. И с Вороном встретится, и пленного ярла получит. Интересно, зачем ему пленник? А еще интереснее, что он, Ульва, ничегошеньки за это не поимеет, ну, может, лишь самую малость.

– Получишь за все свои труды две золотые монеты, – обернувшись, сверкнул глазами монах. Ох, не монашеские были у него глаза, скорее дьявольские! И странную власть имел монах над Ульвой, ведь сколько раз мог бы уже и уйти от него шулер, да вот не уходил, словно бы держала его какая-то неведомая колдовская сила. А вернее всего, просто хотелось выдоить из этого странного монаха хоть сколько-нибудь серебришка, тем более что и дела, которыми тот активно интересовался, оказались насквозь знакомыми. Грех было не воспользоваться, только вот не мог бы наверняка сейчас сказать Ульва, что изо всего этого лично для него выйдет.



Заброшенная вилла встретила их тем, чем и положено заброшенной вилле: заросшим садом, запустением и гнетущей тишиной. Даже вроде бы птицы не пели. Ульва громко покричал у ворот, поозирался с таким видом, будто был здесь впервые. Никто на крик его не явился. Ни Немой, ни Худышка, ни сам Альстан Ворон. Интересные дела-а… Ловко перемахнув через просевшую ограду, Ульва отпер засов и распахнул ворота перед монахом – тот был один, не взял с собой воинов, как посоветовал ему Теодульф. Да с таким-то взглядом – куда ему воины? Ульва явственно ощущал исходящий от паломника запах страха, не простого страха даже, а какого-то запредельного потустороннего ужаса. Все это сильно действовало на нервы. Как и окружающая обстановка.

Через совсем небольшое количество времени выяснилось, что на вилле никого нет, узилище-эргастул тоже пусто, и лишь открытая дверь поскрипывала себе печально, раскачиваясь под редким дуновением ветра.

Ульва озадаченно поскреб затылок. Однако дела становились все интереснее. Интересно, куда ж они все подевались? Ведь, если верить словам Теодульфа Лохматого, настоятельница обители святой Агаты получила вчера вечером отрубленную руку этой девицы, Магн, с Гитиным приметным перстнем, надетым на безымянный палец. Мол, неизвестные злодеи, возмущенные до глубины души несусветной жадностью Седрика, отрубили несчастной девушке Гите руку, а завтра, может статься, отрубят и голову. Вообще, на взгляд Ульвы, не так уж и плохо было придумано. Зная упрямую настойчивость матушки настоятельницы, можно было предположить, что у Седрика она объявилась уже с самого утра. Еще бы – монастырю Гита была еще нужнее, чем самому купцу, ведь он давал за ней весьма существенное вспомоществование на помин души в будущем. Значит, к обеду – ну, пускай даже к вечеру – Седрик, с помощью матушки аббатисы и отрубленной руки, вполне дошел до нужной кондиции. Должен бы дойти, правда, Седрик тоже был упрямцем известным… А не его ли люди приложили руку к тому, что здесь происходит? Прознали каким-то образом про виллу, проследили, подумали – ага, вот там-то гнусные негодяи и держат бедняжку Гиту. И налетели, сорвавшись сразу после обедни, – чего тут скакать-то? Утащили пленников, а убитых и раненых забрали с собой. Этак, если они про Гиту расколются, совсем неважнецкий расклад выйдет, с любой стороны. Да и этот черт… Ульва покосился на монаха… Вряд ли теперь заплатит, что обещал.

А тот ходил кругами по заросшему саду, и под порывами налетевшего ветра черная ряса его трепетала, словно крылья ворона. И чего он тут ходит?

– Здесь пахнет кровью! – остановившись у дальней ограды, около заросшего ряской пруда, тихо изрек монах. Затем обернулся к Ульве: – Полезай в пруд. Пошарь там.

Шулер хотел было отказаться, сказав что-нибудь дерзкое, да натолкнулся на волчий взгляд монаха. Такой и убьет, недорого возьмет.

– Вот тебе, чтоб вода не казалась холодной. – Усмехнувшись, монах швырнул Ульве сверкающую золотую монету.

Поймав деньгу на лету, парень быстро попробовал ее на зуб и резко повеселел. Ради такого дела, пожалуй, стоило сюда ехать даже с этим дурацким паломником, с виду добрым, но изнутри больше похожим на черта.

Не снимая башмаков – мало ли, что там, на дне, – он медленно вошел в воду. И чуть было не споткнулся обо что-то, валяющееся у самого берега. Нагнувшись, потрогал… Что-то мягкое. Потянул на себя… И сел прямо в воду от страха, вытянув из-под ряски кровоточащий обрубок руки! Значит, эту девчонку, Магн, они кинули в пруд…

– Тащи на берег, посмотрим, – азартно потер руки монах.

Не чувствуя холода, Ульва с трудом поднялся на ноги и, поднатужившись, вытащил на берег мертвое тело. Это не было телом Магн! Ребенок. Пацан с отрубленной кистью руки. Ха, да это ведь Эд, служка из корчмы Теодульфа! Интересные заворачиваются дела!

– Да, их держали именно тут, – осмотрев темницу, задумчиво произнес монах. – А затем, похоже, они как-то ухитрились сбежать… Или охранники их отпустили сами и теперь действуют заодно, вытягивая из купца серебро. Похоже, что так… – Он мрачно взглянул на труп. – А ведь все это случилось недавно. Быть может, даже еще вчера… Так!

Паломник резко подступил к Ульве, с такой быстротой, что шулер попятился, снова рискуя угодить в пруд.

– А ну-ка, припомни, где они могут скрыться? – деловито поинтересовался он.

Ульва кивнул… И тут же получил еще одну золотую монету. Вероятно, чтоб лучше думалось.

Не очень-то скрывая радость, шулер задумчиво потер виски:

– Да много где… Это еще зависит от того, кто эти «они». Если они все-таки сговорились – один расклад, если нет – другой.

Он присел на корточки, отодвинул опавшие на землю листья. Монах бесшумно опустился рядом.

– Допустим, это вилла. – Ульва положил рядом с собой небольшой серый камень. – Здесь, где красные листья, рощица, а за нею деревня. За деревней, милях в десяти, женский монастырь. Ну, тот, святой Агаты. Здесь река, здесь еще одна деревня, тут – башня глафорда Адальреда и усадьба его тут же… там пристань…

– А здесь что, южнее?

– Лес. До самой реки Трент. Все леса да болотины. Там же где-то, говорят, есть старое капище – поставленные друг на друга огромные каменюки. Опять-таки точно не скажу, есть ли оно, нет ли. Сам я не видел. Но места глухие, безлюдные. Думаю, вряд ли они туда пошли. Народу там никакого, проезжие редко – все больше по реке, – откуда ж пожива? Нет, если это компания Ворона, не пойдут они туда ни за что.

– А если это другие?

– За других не скажу. Я б на их месте до реки попытался добраться, не до нашей Дивы, до Трента. А там – вниз по течению с торговцами либо на плоту. В конце концов, лодку и позаимствовать можно…

– Так-так… – сказал сам себе монах. – Уйти туда, откуда пришли. Не такая уж и плохая мысль. Кому ж в голову взбредет искать ярла у того самого монастыря, настоятель которого… Ладно. – Он поднял голову и строго посмотрел на шулера: – Ты не рассказал мне о возможном убежище разбойников, парень!

– А, это уж очень просто. Тут и рассказывать нечего. Либо будут устраивать засады в лесу, на Йоркской дороге, либо вернутся в Честер, хотя я бы, на их месте, честно говоря, не решился бы. Городок маленький, все на виду, кому надо их в момент вычислят. Тем более если они решили обмануть Гиту и Теодульфа.

– Кто это – Теодульф?

– Лохматый такой корчмарь. Чу! – Ульва вдруг прислушался. – Слышите голоса, святой отец! Похоже, идет сюда кто-то…

– Да не идет, а уже пришел, олух! – в сердцах выругался монах, проворно прячась за дерево.

В воротах показались двое – седой старик и молодой смуглолицый парень. Зашли, зыркнули глазами и, увидав не успевшего окончательно скрыться монаха, вдруг завопили оба разом:

– Брат Киаран! Брат Киаран, ты ли это? Поистине, это чудо!

– Я, братие, – показался из-за деревьев несколько раздосадованный монах. – Не убили меня разбойники, слава Господу! Ограбили только. Вы, кстати, их больше не видали?

– Как же! Вчера кто-то по лесу так и шастал, так и шастал. Мы как залезли на вершину дуба, так и не вылезали, в молитвах душой пребывая.

– А потом они и костер развели. Под самым нашим дубом, верно, отец Деклан? – прервал седого молодой парень.

– Верно, братец Трэль, – кивнул отец Деклан и радостно похлопал монаха по плечу. – Наконец-то мы снова вместе, брат Киаран. Уж теперь-то точно доберемся до Ирландии.

– Да уж. Туда б вам всем и дорожка, – сквозь зубы прошептал Ульва.

– А что за разбойники были? – по очереди обнявшись с паломниками, поинтересовался монах, сиречь брат Киаран.

– Из себя все страхолюдные, – усмехнулся смуглолицый Трэль, говоривший, по мнению шулера, с каким-то дурацким акцентом. – Один – с таким большим носом. – Трэль показал руками, с каким. – Другой – здоровенный верзила, а третий… он, по-моему, вообще не разговаривал… или – неговорящий… как это?

– Немой?

– Ну да. Вот и я говорю – немой.

– Это они, – кивнул, выходя из кустов, Ульва, и на хмуром лице отца Киарана на миг промелькнула улыбка.

– Это мой новый друг, спасший меня от разбойников, – представил он шулера. – Готовится стать послушником и поможет нам всем кое в чем.

«Стать послушником? – в ужасе закрыл глаза Ульва. – Что за дикая идея? Впрочем, монах, наверное, шутит».

Хельги с Ирландцем поднялись на холм и огляделись. Прямо перед ними – так, что, казалось, можно протянуть руку и потрогать, высились древние римские стены. Стены Честера. Кое-где на башнях виднелись тяжело вооруженные воины королевской стражи. Длинные, почти что до пят, панцири, из набегающих друг на друга металлических чешуек, конические полукруглые шлемы с массивным наносьем, короткие копья и мечи у пояса, треугольный щит, деревянный, с выпуклым стальным умбоном, предохраняющим руку. Сделать бы весь шит стальным… но тогда попробуй его потаскай, с обычным-то, бывает, намаешься, особенно когда вопьется в него фрамея – специальный дротик с длинной втулкой, так, что и не достанешь, не перерубишь мечом.

За стенами и дальше, за краем песчаных дюн, плескалось море, синее, с белыми барашками волн и надрывно кричащими чайками. Там, за морем, лежала Ирландия. Место, куда нужно было еще добраться. Нужно Магн, а всем остальным? Пусть лжепослушница ищет какой-то камень, который принесет миру тьму. Стоит ли верить ей? Хельги не знал. Но также чувствовал: если в словах Магн о камне и его предполагаемом владельце есть хоть небольшая крупица правды, тогда… Тогда нужно переправляться в Ирландию за ними обоими, за камнем и его владельцем. Пожалуй, в их положении это был бы и самый простой выход. Вряд ли щупальца отца Этельреда дотянутся до них через море.

– Нужен корабль, – приложив руку к глазам, тихо сказал Ирландец. – Ты, случайно, не знаешь, ярл, как нам на него попасть без денег и не имея воинской силы? У нас ведь даже оружия нет, кроме сплетенного Малышом Снорри лука, кстати, вполне недурного, вот бы никогда не подумал…

Оружие…

Хельги замолчал, погружаясь в грустные мысли. Его меч, Змей Крови, изготовленный с помощью колдуна Велунда, остался в какой-то убогой корчме! Неизвестно в чьих корявых лапах. Эх… Нет, ярл не имеет никого права уходить из этого города, не вернув меча!

– А если нам внезапно нагрянуть в корчму? – обернувшись, быстро спросил ярл. Конхобар улыбнулся:

– Я именно это и хотел тебе предложить. Во-первых, там нас никто не станет искать, а во-вторых, Гита…

– И Седрик… вернее, аббатство, – тут же дополнил Хельги. – Неплохая мысль. Мне об этом много чего наплел Ворон. Что ж, в город так в город. Правда, Магн и Снорри я бы отправил совсем в противоположную сторону.

– В лес?

– Ну, не настолько далеко.

– Я понял, – усмехнулся Ирландец, в который раз мысленно хваля сам себя за то, что решил быть с молодым властелином фьордов. – Видно, ты давно все продумал, ярл!

– Было время, – скромно кивнул Хельги и рассмеялся. – Ну-ка, зови наших… Хорошо б, конечно, раздобыть для них лошадей…

– А что там маячит позади нас? – тут же переспросил Конхобар. – Сдается мне – самые натуральные лошади! Правда, там и люди. – Он приложил руку к глазам, силясь рассмотреть небольшую группку людей – двух пеших и двух всадников, – направляющихся к переправе через реку Ди. – Паломники, – кивнул он.

– И сам вижу, – бросил сквозь зубы ярл. – Останавливаются. Прощаются. Ага, один лезет на коня… берет под уздцы второго… Скачет. А ведь сюда скачет, дорога-то рядом. Ты что так смотришь? Думаешь, стоит?

– Конечно, стоит, ярл. Пешком им до женской обители топать и топать…

Всадника сшибли красиво. Еще бы! Представить только, как он пялился на обнаженную Магн, что безо всякого стыда возлежала прямо на опавших листьях, – аж шею свернул, бедолага! А когда повернул обратно… Тут же и полетел кувырком на землю, получив хороший удар палкой, вернее, увесистым сучком. А и поделом! Когда управляешь конем, на дорогу смотреть надо, а не по сторонам, на голых девок. Вот и досмотрелся.

Впрочем, всадник вскочил на ноги довольно быстро. Ну только что лежал неподвижный и вдруг раз – разлепил глаза и кинулся прямиком в кусты, да так проворно – куда там зайцу! Если бы Снорри не поставил подножку – ни за что б не поймали. Хотя, по зрелом размышлении, и не особенно-то нужен всадник. Главное – конь. Но и всадник был вполне колоритен. Белобрысый парень с лисьим лицом прожженного пройдохи и хитрована, совсем не похожий на человека, способного владеть конем. К тому же – кое-кому известный.

– Ба! А не наш ли это знакомец? – ухмыльнулся вдруг Ирландец, деловито связывая добыче руки собственным поясом.

– А как же? Наш, – кивнул Хельги. – Тот самый, что не очень-то хорошо обошелся с нами в корчме вместе со своими дружками! А не утопить ли его в реке, братцы?

– Да, пожалуй что, так и сделаем. Эй, Снорри, давай-ка сюда мешок.

– О, пощадите, любезнейшие господа! – взмолился пойманный шулер Ульва – это, конечно же, был он. – Я здесь совершенно ни при чем. Это все она, мерзкая девка Гита. Да вы, наверное, и сами догадались…

– Мы-то догадались… – Хельги посмотрел на шулера строгим пронзительным взглядом. – А вот ты теперь догадайся о своей судьбе. Нет, мы не будем тебя топить. Лень тащить до реки. Лучше повесим во-он на том суку. Нравится?

– Не очень, – дрожа всем телом, честно признался Ульва.

– А раз не очень, так поможешь нам кое в чем. – Ярл упер руки в бока. – Конечно, мы бы и без него справились, – обернулся он к Ирландцу. – Но с ним, думаю, будет не в пример изящней.

– О, поистине золотые слова! – Лежащий на земле Ульва часто закивал головой. – Я вам точно пригожусь, господа, вот увидите.

– Ладно, уговорил. – Ярл поднес к самым глазам шулера отнятый у Худышки нож: – Ну, смотри, коли чем провинишься…

– Понял, – снова кивнул Ульва. – Понял… Не надо больше.

– Вечером незаметно проведешь нас в корчму к этому…

– Лохматому Теодульфу?

– Соображаешь. А еще ты нам поведаешь все и о Теодульфе, и об этой нехорошей девчонке Гите. Особенно о последней. Все, до мельчайших привычек. Как одевается, что пьет, кого любит… Ну, соображай же скорей!

Ульва лишь горько посмеялся про себя. Уж если б он сегодня соображал, так не попался бы так глупо. Сейчас-то уже рвать отсюда, похоже, поздно – руки шулера связали за спиной тонким сыромятным ремешком, а – что гораздо хуже – деньги-то, блестящие золотые кружочки, увы, перекочевали к этому чертову ярлу! Ближе к вечеру, когда Магн и Снорри, воспользовавшись лошадьми Ульвы, а вернее – Теодульфа Лохматого, уехали в монастырь святой Агаты, Хельги посмотрел на оранжевый круг заходящего солнца и решил: пора.

– Смотри не вздумай хитрить, – обернувшись, предупредил он пленника. – Это, кстати, в твоих интересах. Если все пройдет как надо – получишь свои золотые обратно, клянусь Бальдром!

Непонятно, что оказало большее действие на шулера – угрозы или желание не расстаться с деньгами, а только он кивнул и – тоже поклявшись самой страшной клятвой, что никуда не денется, – попросил развязать руки.

– Я бы ему не доверял, ярл, – усмехнулся Ирландец, подозрительно разглядывая лисью физиономию Ульвы.

Хельги улыбнулся:

– А я так и делаю. Если что – он тут же получит в сердце вот этим кинжалом! – Ярл погрозил пленнику выхваченным из-за пояса здоровенным ножищем, не так давно реквизированным у Альстана Ворона. – Да его деньги у нас. Так что, думаю, он сделает все, что я прикажу. Верно… как там тебя?

– Ульва, достопочтенный господин.

– Ульва… Ну и имечко. Однако, в путь. Веди же нас, Ульва, и помни о смерти и своем золоте!

Между тем солнце уже зашло, и длинные тени римских зубчатых стен протянулись по запущенному рву и лугу почти что до самого леса. Быстро темнело, в фиолетовых сумерках было видно, как, двигаясь со стороны пристани, стараются укрыться за городскими стенами маленькие человеческие фигурки – видимо, рыбаки.

До корчмы добрались быстро – в общем-то, населенная часть Честера была не столь уж и велика, это когда-то, еще при римлянах, город находился в расцвете, а после нашествия саксов быстро пришел в запустение и напоминал сейчас скорее большую деревню – с обширными огородами, лужайками-пастбищами и даже пашнями. Еще не все могли прожить только лишь ремеслом, в ту эпоху почти все производилось в усадьбах, однако и здесь начиналось уже шествие мастеровых и торговых людей, льющихся ручейком в удобное для торговли и ремесла место. Честер был удобен – перекресток дорог из Мерсии, Нортумбрии, Уэльса, порт и, кроме того, вполне судоходная река Ди. Можно и сырье подвезти – ту же белую глину, кстати, недалеко и добывали, да и руду, и уголь, – и тут же сбыть произведенное заезжему торговцу. Правда, пока работали в основном на заказ, на рынок, свободной продажи почти что и не было, не считая некоторых вполне ценных изделий, которые уж явно не залежатся, типа тех же замков. В общем, народу в городе хватало… Ну, не как в римские времена, раз в пять-шесть поменьше, но и то сотни три как минимум набиралось. Еще не было какой-то упорядоченной городской жизни, не было городского совета, выборов, все это придет позже. Пока же Честер считался находящимся под покровительством то крупного местного землевладельца-лорда, то короля Мерсии – в зависимости от того, кто из них в данный момент времени был сильнее. Впрочем, горожанам – если можно их так назвать, – похоже, было абсолютно все равно, кто владеет городом, король или лорд. Чьи стражники маячат на башнях? Чей флаг там гордо реет? Да какая, в самом-то деле, разница? Лишь бы жить не мешали.

Жители Честера – как и все люди в это время – ложились спать рано, с петухами, как только садилось солнце и темнело настолько, что нельзя было работать. Полуночничали лишь некоторые монахи в монастырях, стража на башнях, да… да вот, пожалуй, и все. Так что, когда ведомые Ульвой Ирландец и ярл добрались до корчмы Теодульфа Лохматого, ворота им открыли не сразу. Сначала долго допытывались – кто да куда, лишь только затем, углядев сквозь приоткрытую щель местного завсегдатая Ульву, смилостивились, пустив-таки внутрь двух его приезжих дружков – ирландских бродячих поэтов – филидов.

– Осторожненько проходите, – шептал сторож-слуга, освещая путь чадящей жировой плошкой. – Спящих не разбудите.

Судя по всему, у Лохматого Теодульфа сегодня был удачный день. Во всех углах главного, расположенного в таблиниуме, зала, постелив на старинный мозаичный пол свежей соломы, в самых живописных позах спали припозднившиеся с ярмарки окрестные кэрлы.

– Воскресенье, – оглянувшись, пояснил слуга. – Народу много. Во-он, видите, уголок… Там и ложитесь. Плату давайте мне. О, любезнейший господин мой! – Он посмотрел на Ульву. – Доложить ли госпоже?

– Утром доложишь. А где Теодульф?

– Хозяин почивает уже. Продуктами платить будете, или деньги имеются?

– Да есть деньжат немного. Но только не за этот угол.

– Отлично! Тогда можно и отдельную спаленку организовать… и девочек.

Ирландец оглянулся на ярла. Тот чуть заметно кивнул.

– Вот и организуй нам. Пока что только спальню, а там видно будет.

– Исполним в лучшем виде, не сомневайтесь, – тут же заверил слуга – старый, с морщинистым лицом и трясущимися руками, – исчезая за углом, в длинном коридоре, хорошо, впрочем, знакомом идущим. В тусклом мерцающем свете горящего жира метались по стенам и потолку уродливые тени ларов – римских домашних божеств, немых свидетелей безвозвратно ушедшей жизни. – Располагайтесь. – Остановившись в конце коридора, слуга отворил дубовую дверь. Небольшая комната с изящными колоннами, поддерживающими кровлю, и двумя светильниками, искусно сделанными из зеленоватого мрамора и бронзы. Правда, ложе, вернее, кровать была только одна, да зато весьма широкая – от стены до стены комнаты.

– Отлично, – кивнул ярл. – Ты иди, старик. Вот тебе деньги. И… на сегодня обойдемся без девочек. Слишком устали в пути.

– Как угодно господам, как угодно. – Слуга ловко зажег в светильниках сальные свечи и, льстиво хихикнув, исчез с низким поклоном. По коридорам ларциума – места хранения ларов – он не прошел и десятка шагов. Бесшумно открылась дверь, и чья-то тонкая рука, схватив слугу за шиворот, проворно утащила его в спальню.

– Кого это ты там привел, старик?

Слуга передернул плечами:

– О, как вы меня напугали, госпожа Гита.

Гита – в длинной тунике темно-красного бархата, перетянутой в талии узким золотым ремешком, – была чудо как хороша. Темные волосы ее стягивал позолоченный обруч, на ногах были надеты деревянные сандалии с тщательно вырезанным изящным узором в виде переплетающихся фантастических птиц. В зеленых, чуть удлиненных глазах девушки отражалось оранжевое пламя свечи.

– Так кто на этот раз ищет ночлега в корчме Теодульфа? – усмехнувшись, переспросила Гита, ноздри ее хищно расширились, а в глубокой тишине еще явственнее слышалось глубокое дыхание. Как и всегда в предвкушении какой-то неожиданной, но такой приятно-томящей игры. Старый слуга знал какой.

– Какие-то ирландские странники. Оба высокие, один чернявый, второй светловолосый. На лица приятны, – поспешно пояснил он. – С ними проводник – наш Ульва. Про себя говорят – поэты… девочек пока не пожелали.

– Поэты? Ах да, знаю, – задумчиво кивнула Гита, не обращая никакого внимания на упоминание Ульвы. А что на него внимание обращать? Он свое отработал. – Кажется, в Ирландии их называют филиды, или барды. Довольно мило, особенно в нашей глуши. – Она немного постояла, барабаня пальцами по изящному мраморному столику на гнутых ножках. Высокая грудь так и продолжала вздыматься, словно в предвкушении каких-то изысканных наслаждений. – Слушай, старик. – Гита приняла решение. – Сейчас же отнесешь этим бардам кувшин ромейского вина… Э, не протестуй, с Теодульфом я потом сама договорюсь. Иди же… Хотя… Постой. Вино принесешь сюда, мне. И не забудь круглый поднос. Тот, позолоченный. Ступай, старик, да смотри не задерживайся.



В это же самое время наступил черед исполнения следующей части плана Хельги. Тем же фиолетовым вечером, ясным и прохладным, Магн и Снорри, спешившись, постучали в ворота женского монастыря. Обитель святой Агаты издавна пользовалась королевскими милостями, владея на полном основании весьма обширными и плодородными землями – «боклендами», на земли эти, а также и на ближайшую округу еще в незапамятные времена монастырю были пожалованы «сока и сака» – право собирать налоги со всего населения, а также и судить их. Таким образом, все – даже, казалось бы, свободные кэрлы (а теперь – «сокмены») – являлись, в той или иной степени, кто больше, кто меньше, зависимыми от монастыря, в который, естественно, ручьем текли доходы. Богатство обители святой Агаты бросалось в глаза во всем. И в мощных крепостных стенах, более приличествующих усадьбе какого-нибудь знатного тана, нежели богоспасаемому женскому скиту, и в многочисленных мастерских, расположенных на территории монастыря, в скриптории, где трудолюбивые сестры деятельно переписывали не только труды блаженного Августина, но и «Утешение философией» Манция Северина Боэция и даже Вергилия с Тертулианом. А какая колокольня была в монастыре, какие благостные звоны плыли в воздухе, радуя собою округу, вот уж поистине серебряные звоны, так ведь и, поговаривали, колокола-то были отлиты из чистого серебра. Богат был монастырь, не беден. Под стать ему и настоятельница, матушка Урсула. Мощная, седовласая, крепкая, с несколько грубым лицом и пылающим взором. А голос? Такому голосу мог бы позавидовать и какой-нибудь норманнский ярл! Да и умна была матушка, уж наградил ее Господь разумом изрядным. Потому и, выслушав пришельцев, вмиг разобралась аббатиса, что тут к чему. Ну, про Гиту-то она и раньше догадывалась, знала, что собой представляла девчонка, ни за что бы такую в обитель не взяла, да уж слишком лакомый кус – часть от всех доходов богатейшего купчины Седрика – к Гите прилагался. Хоть и не беден монастырь, а ведь потому и не беден, что все прежние настоятельницы тоже были женщины ума превеликого, выгоды своей не упускали. Вот и матушка Урсула упускать не хотела. Шутка ли! А что касаемо своенравной девчонки Гиты, так в монастыре не дома – враз рога-то пообломать можно! И подвалы темные с крысами да скелетами ради такого, чай, найдутся, и еще кое-что для-ради кроткого вразумления чадушки, благодатью Божьей обиженной. Ну, Гиты то есть.

– Значит, вот как. – Аббатиса задумалась. Она сидела перед длинным столом в массивном – под стать самой – кресле с высокой резной спинкой из ирландского дуба, поставив ноги на небольшую скамеечку, и пытливо рассматривала незнакомцев. Синеокую девицу в скромной одежде послушницы и молодого светлоглазого парня – явно откуда-то из северных стран. Верить им или нет? Скорее – верить. И вовсе не потому, что они своим видом вызывают какое-то особое доверие, нет, да Хельги на это и не рассчитывал, рассчитывал на другое – на хваленый ум аббатисы. А уж та логически помыслила: по всему выходило, могла ведь эта паршивка Гита такие дела учудить, подставив отца родного, вполне могла. В ее это характере, ну да ничего, обитель девку исправит, срок только дайте, и не такие грешницы каялись. А Гита эта… Тоже, Мария-Магдалина выискалась…

Ух, злодейка. И руку – якобы свою – она же подкинула, не стыдно было душу безвинную загубить, ладно, скоро отольются кошке мышиные слезки, ужо в подвале темном, сыром насидится-наплачется.

– Так. – Матушка Урсула подвинула поближе небольшой кусочек пергамента. Взяла гусиное перо, обмакнув в чернила, и быстро набросала несколько строк:

«Достопочтенному господину Эльдельберту, тану Эсбурга и прочих мест, от Урсулы, дщери Божией, поклон. С подателями сего письма надлежит немедля скакать в Честер, взяв с собой двух воинов, по пути заехать к купцу Седрику. Буде он дома, пускай тоже собирается в путь. Если же нет, то тогда скакать, не задерживаясь, Божьею милостию. С письмом придут девица именем Маги, послушница, и молодой дан по имени Снорри. В Честере возьмете девицу, вам известную, да на обратном пути, за ради Господа нашего, заедете в деревню Эймстон, где мужички, лэты и уили, совсем против Бога идут и шестую седмицу десятину не платят, а кроме того, и оброка от них, вижу, не дождаться. Мужичков тех покарать надлежит с примерной строгостию, на то у вас и воины будут. А уж я в долгу не останусь. Да поможет вам Господь, аминь».

– Нате! – Аббатиса свернула пергамент в свиток и тщательно запечатала его перстнем, капнув воску из горящей на столе свечи. – Скачите в соседнюю деревню, ее с холма видно. То манор тана Эльдельберта. Дадите ему письмо – он все сделает. Завтра к утру и выедете, помолясь.

– Ой, матушка! – вскрикнула Магн. – К утру-то, пожалуй, поздно будет! Лучше б сейчас скакать!

– Сейчас, говорите? – Аббатиса почмокала губами. – Ну, индо так и пусть будет. Если, правда, Эльдельберт не с охоты. Если с охоты, да пирует – никуда в ночи не поскачет, только утром. Ну, что стоите? – Матушка Урсула небрежно протянула для поцелуя руку, к которой по очереди приложились сначала Магн, а затем, глядя на нее, и Снорри. Молодому викингу, правда, подобный ритуал дался с большим трудом, и только уважение к пославшему их ярлу спасло аббатису от презрительной насмешки Снорри… В лучшем случае от насмешки…

Когда они выехали из врат обители святой Агаты, в небе уже зажглись звезды. Желтые, далекие и холодные, они висели в черно-фиолетовом небе недвижно, как и сто, и двести лет тому назад, и даже еще до Рождества Христова. Звездам не было никакого дела ни до воинов, которых, прочитав письмо матушки Урсулы, спешно скликал эгсбургский тан Эльдельберт, ни до двух пилигримов – отца Деклана и Никифора-Трэля, жгущих костер у пристани, ни до сидящего рядом с ними в образе монаха Черного друида Форгайла, досадливо поджидающего Ульву (напрасно, заметим в скобках), ни до Дирмунда Заики, вместе с неким бежавшим лотом Эрмендрадом нашедшего-таки кое-какой приют в Нортумбрии у данов, ни до Красавчика Фриддлейва, ставшего уже уважаемым воином у них же, ни до действа, неспешно разворачивавшегося в небольшой спальне корчмы Лохматого Теодульфа, бывшей римской вилле. А действо, там разворачивающееся, было весьма интересным…



С золотым подносом в руках Гита вплыла в комнату странствующих поэтов, красавица с пылающим взором. Стояла полутьма, лишь в дальнем углу тускло мелькало зеленоватое пламя сальной свечи, отбрасывая от черных фигур гостей бегающие причудливые тени. Один из них, похоже, уже спал, утомленный дорогой, а двое других молились, стоя на коленях перед распятием.

– Эй! – тихонько позвала Гита.

Оба молящихся обернулись. Лица их скрывала тень капюшонов.

– Я принесла вам вина, – улыбнулась девушка. – И хотела бы послушать песни. Ведь вы и вправду барды?

Гости молча поклонились.

– Конечно, мы споем тебе песни, – кивнул один из них. – Только хорошо бы принести сюда арфу или хотя бы лютню.

Гита подошла к двери и, раскрыв ее, громко хлопнула в ладоши. Второй гость – Хельги – невольно залюбовался ее точеной фигуркой. Чьи-то шаркающие шаги раздались в коридоре, послышался чей-то шепот…

– Арфы, к сожалению, нет, – обернувшись к гостям, пожала плечами Гита. – Есть это… – Она протянула им лютню и бубен.

– Отлично, – поблагодарил бард. – Что же ты хочешь услышать, красавица?

– Что-нибудь про любовь, – усмехнулась Гита.

– Про любовь? Можно.

Кивнув, Ирландец задумчиво тронул струны.

– Это грустная песня о сватовстве короля Эохайда к Этайн, жене некоего Элкмара из Бруга. Песня о несчастной любви.

Глаза присевшей на край ложа Гиты зажглись неподдельным интересом. Все-таки очень мало было в тот век развлечений, чтобы пропустить просто так заезжих бардов.

– О женщина, пойдешь ли ты со мной, – торжественно начал Ирландец, —

В дивный край, где нет наконечников копий,Твои волосы словно венок первоцвета,Тело, как снег, бело и прекрасно…

Грустный мотив лютни подхватил бубен и тут же повел свою линию, вторгаясь в музыку сначала ненавязчиво, еле слышно, а затем все громче и громче.

Сладчайшие теплые реки текут в том краю,Любые там вина и мед.Благородны там люди без всяких изъянов,Без похоти и греха там зачатье…

Руки ярла словно сами собой били в бубен. Так, как никто никогда здесь не слышал. Был в этой музыке ласковый шум волн и грохот прибоя, первые шаги ребенка и топот несущихся скакунов, шелест крыльев орла и первый весенний гром. Вот он перестал играть… прислушался к чему-то снаружи, и вновь руки его ударили по туго натянутой коже, на этот раз громко, так, что отдавалось в ушах…

Звон мечей!Хрипы убитых!Рев летящих копий!

Удары бубна все нарастали. И вот уже Гита поднялась с ложа, не в силах противиться ритму, и закружилась, извиваясь телом.

О женщина, если придешьв благородный мой край,На чело тебе ляжет златая корона… —

пел Конхобар Ирландец, а Гита кружилась под ускоряющийся рокот бубна. Она, похоже, уже не слышала ни слов, ни лютневой музыки, только рваный ритм в голове, где-то в самых потаенных местах мозга.

Изможденная, она упала на ложе и уже не видела ни снявшего капюшон ярла, ни разводящего руками старого слугу, ни ворвавшихся в дом чужих воинов. Даже отца своего, Седрика, и то не узнала.

– А ты, ярл, колдун почище меня, – изумленно шепнул Ирландец. – Мы бы с тобой в паре немало заработали в королевствах Эйрина. Интересно, что на нее больше подействовало, моя песнь или твой бубен?

– Все вместе, – натянуто улыбнулся ярл и, обернувшись к Снорри и воинам Эльдельберта, спросил: – Там должен быть Теодульф, хозяин…

– Он не сопротивлялся, – покачал головой Снорри. – Хватило ума… Да, вот…

Улыбнувшись, он протянул ярлу меч… Змей Крови…

– Ты мой самый верный друг, Снорри, сын Харальда Кривые Усы, – растроганно вымолвил ярл.

Снорри ничего не ответил на это. Просто стоял и молча смотрел, как слуги Седрика уносят во двор Гиту, красавицу со змеиным сердцем. Первую женщину Снорри.

Глава 13

Волки

Мечтать на море, чтобы дунул шквал,Не то же ль самое, что домогатьсяВ аду – жары, на полюсе – прохладцы?Дж. Донн. «Штиль»
Октябрь 856 г. Честер – Ирландское море

– Думаю, я еще смогу быть вам кое-чем полезен, – получив свои золотые, ухмыльнулся Ульва. В бесцветных глазках его стояла та самая, тщательно скрываемая, смесь наглости и алчности, что так характерна для мелких жуликов, где бы и когда бы они ни жили. Незадачливый честерский шулер явно рассчитывал подзаработать, продав компании ярла еще ряд каких-либо тайн.

– Если ты об отрезанной руке, то, увы, опоздал, – этак лениво бросил Хельги, хотя и насторожился.

– Жаль, – услыхав ответ, с досадой вздохнул Ульва. – Интересно только, от кого вы узнали про руку?

Вопрос его Хельги с нарочитым высокомерием оставил без ответа. Сам же, словно бы безо всякого дела, стал перебирать вытащенные из сумы серебряные монеты, честно полученные от Седрика.

Они – ярл, Ирландец и Снорри – сидели на крутом обрыве холма, прямо над речкой Ди, в этом месте неожиданно широкой, даже широчайшей по местным меркам – до другого берега было, пожалуй, с полмили. Ниже по течению реки располагались причалы – рыбацкие и торговые, – где покачивались пришвартованные корабли Седрика. Один из них – пузатый кнорр под названием «Око Единорога» – должен был завтра поутру отплыть в Ирландию, в место, которое поселившиеся там соплеменники Хельги и Снорри называли Дуб-Линн – Черная Гавань. Назвали по цвету реки, на берегу которой и выстроили укрепление – около местного поселка, что называли Город Бродня Плетней, – а уж затем рядом под защитой высоких башен стали селиться и бродячие ремесленники, и крестьяне, и торговцы всяческой мелочью. От Черной Гавани совсем немного оставалось до холма под названием Тара, бывшего когда-то священным местом Ирландии. Область, лежащая вокруг Тары, в небольшом королевстве Лейнстер называлась Миде, или, еще иначе, Уснех.

– Что, два названия? – Хельги обернулся к Ирландцу, искоса посматривая на притихшего шулера.

– Ну, вообще-то, это место называлось всегда Уснех, – пояснил Конхобар. – А вот в давние времена жил некий жрец Миде, что первым возжег в Ирландии священный огонь, который горел, не угасая, целых шесть лет, от него и зажгли все огни в Ирландии. Вот за то – а может, и за другое, нам теперь неизвестное, – и получал потом Миде мешок зерна и свинью от каждого жилища. Правда, это не понравилось друидам, они так и говорили: «Воистину, недобрый дым несет нам огонь, зажженный в этих краях». Наверное, завидовали. Узнав про то, Миде собрал своих сторонников, заманил друидов в один дом и велел отрезать им языки, чтоб не болтали. Языки те – а заодно и самих друидов – так и зарыли там же, в Уснехе. Вот оттого-то Уснех и зовется Миде. Туда-то нам и надо.

– И не только вам, – не выдержал Ульва. – Встретил я тут как-то одного монаха – кругленького такого, смешного, похожего на сельского простака-дядюшку, правда, глаза у него были черные, словно бы огненные. Прямо как бы метали стрелы! Ужас, а не глаза. – Шулер замолк, определяя, стоит ли эта новость того, чтобы затребовать за нее хотя бы чуть-чуть серебришка.

– Так-так… – заинтересовался Ирландец. – Черные, говоришь, глаза?

– Совершенно черные и, знаете, какие-то недобрые, злые. Делайте со мной что хотите, но я бы не очень-то доверял человеку с такими глазами!

– Но, похоже, ты ему все-таки доверился, – кивнул головой Хельги. – Правда, нас не очень-то интересует, что там было дальше… но уж коли начал, рассказывай.

– Так я и говорю… – Ульва вздохнул. – Искал он что-то. И еще зачем-то хотел выкупить тебя, ярл!

Хельги удивленно вскинул брови.

– Да-да! – быстро продолжал шулер. – Даже уже заплатил за тебя Гите, и я сам его провожал к заброшенной вилле, а там, увы, не было уже никого.

– Монах, говоришь? – задумчиво переспросил ярл. – Ничего удивительного – посланец отца Этельреда. Много с ним было воинов?

– Ни одного, мой ярл!

– Хм… Как же он собирался нас… или меня… везти?

– Не знаю. – Ульва пожал плечами. – Знаю, что он еще что-то искал. Расспрашивал про разбойников, мошенников, вообще про нечистых на руку людей. Видно, украли у него что-то ценное, иначе с чего б ему так волноваться? Я уж хотел ему рассказать про Ворона – ну, вы его знаете, – так он и сам уже к нему приехал. А его-то и нет! А потом к нему знакомые подошли, тоже монахи, один старый, другой молодой, черноволосый. И, мой ярл, непохоже, чтоб этот черноглазый черт им очень обрадовался. Я вам к чему все это говорю – может, он искал что-то ценное и для вас, верно?

– Может быть, – безразлично заметил Хельги и обернулся, услышав мягкие шаги. То возвращалась из города Маги.

– На площади повесили какого-то разбойника. – Усевшись рядом, она протянула всем купленные лепешки и мясо. – Кажется, одного из тех, что стерег нас. Впрочем, я их не очень-то хорошо помню.

– Толстого, немого, горбоносого? – вскользь поинтересовался Ульва.

– Скорее, толстого.

– Может быть, и Худышка, – пробормотал про себя шулер и впился зубами в лепешку. Никак он не хотел уйти сейчас от этих людей, щедрых на золото и серебро, чувствовал – можно и еще что-то из них вытянуть, чуял, как ворон падаль. Пока, правда, не очень-то получалось вытянуть, так ведь и отплывают они только завтра. А за это время много чего может произойти.

Поправив плащ, Магн присела на стылую землю рядом с Хельги. Бледное лицо ее вытянулось, под глазами залегли глубокие темно-фиолетовые круги. Да, нелегко дались ей последние дни, да что там дни – месяцы.

– Мы скоро будем в Ирландии, ярл, – тихо произнесла она. – Готов ли ты к битве?

Хельги молча кивнул, положив руку на украшенную волшебными рунами рукоять меча, выкованного когда-то в кузнице Велунда. Он не вполне представлял еще, с кем будет битва, но чувствовал, что хороший меч ему вполне пригодится.

Стояла та солнечная погода – довольно редкая в здешних местах, – что бывает иногда осенью. Было довольно тепло, синее высокое небо скорее напоминало о лете, нежели о близких октябрьских ненастьях. Легкий ветерок срывал красные листья с кленов, и те падали на пожухлую траву, тихо-тихо кружась. Чуть вдалеке, за холмом, видна была желтая дубовая рощица, небольшая, аккуратная, словно бы вырезанная из пергамента. Вниз с холма вела извилистая тропинка, по которой, направляясь к пристани, шли трое монахов.

– Паломники, – посмотрев на них, пояснил Конхобар. – Видно, хотят посетить монастыри Ирландии, иначе б с чего им сюда тащиться?

– Пожалуй… – задумчиво кивнул ярл.

– Седрик сказал, что мы можем хоть сейчас располагаться на судне, – добавила Магн. – Только, пожалуй, там пока нечего делать. Шумно и тесно.

– Да и, похоже, к нам прибавятся еще и вот эти… – Ирландец кивнул на паломников.

Сидевший рядом с ним Ульва пристально вгляделся в монахов и, быстро выплюнув изо рта длинную соломину, которую лениво жевал, осторожно оглянулся на компанию ярла. Похоже, ему больше здесь нечего ловить, тем более… Тем более…

– Пойду немного пройдусь, – поднявшись с травы, произнес он и исчез в желтых зарослях дрока.

Между тем паломники уже подошли к пристани и, остановившись возле кнорра, принялись о чем-то расспрашивать моряков. Видно, и вправду собрались за море. Один из матросов, указав рукой на Честер, посоветовал им договориться с хозяином судна. Монахи кивнули и, пройдя вдоль реки, быстро направились к городу. Дорога вела меж холмов, через березовую рощу с золотистой листвой, через пожухлые кусты жимолости. Там, уже перед самым городом, и выскочил навстречу паломникам честерский шулер Ульва. Почтительно поздоровался, пожелав успехов и благоденствия, и красочно расписал все свои мнимые приключения, связанные с нападением на него разбойников, якобы имеющие место быть у самых городских стен.

– Так что отобрали у меня лошадей аспиды, не знаю, как и сам жив остался, – разведя руками, грустно заключил он.

– Жаль, – покачал головою отец Деклан. – А мы так рассчитывали на эти деньги. Ну, да бог с ними. Хорошо хоть тебя упас Господи.

– Да, это хорошо, – кивнул кругленький «добрячок» брат Киаран, бросив исподлобья на Ульву злобный, насквозь пронизывающий взгляд. Шулер нисколько не смутился, а лишь незаметно кивнул – поговорить бы.

– Есть здесь у меня один знакомый, что мог бы ссудить нас деньгами на дорогу, – когда вошли в город, быстро сказал Киаран. – Вы нас ждите у дома Седрика, а мы пока сходим.

– Да будет с вами удача, – кивнул отец Деклан. – Пойдем, Никифор.

Они оба пошли к рынку и, узнав у торговца рыбой точное месторасположение дома купца, свернули в сторону старой базилики. Туда же, чуть пропустив их вперед, направилась и другая пара в лице ушлого шулера Ульвы и черноглазого монаха, сиречь друида Форгайла. По пути им встретился большой отряд воинов, деловито проскакавший к воротам.

– Ну? – Остановившись на углу, друид строго посмотрел на Ульву. – И что же ты поведаешь мне? Имей в виду, куда ты дел лошадей – интересует меня меньше всего. Выяснил главное?

– А как же, уважаемый! – Шулер кивнул. – Слуги Седрика и воины местного тана Эльдельберта в очередной раз решили покончить с разбоем. Не так давно схватили и повесили Худышку, одного из людей Ворона, я сам его видел, Худышку-то, висит, как живой, только птицы уже глаза выклевали. А сам Альстан Ворон, думаю, подался отсиживаться на болота. Он же далеко не дурак, Ворон-то.

– Это все лишь твои предположения и догадки, – усмехнулся друид. – Конкретного же у тебя, вижу, ничего нет. А жаль. Золото у меня еще не закончилось.

Глаза Ульвы алчно блеснули.

– Третьего дня я был в городе, – оглянувшись, быстро зашептал он. – Случайно встретился с Гермой, это из наших, тоже не очень-то в ладах с королевским законом… Короче, он сказал, что видал Немого, сотоварища Ворона, тот покупал на базаре огниво и трут, а в корчме Теодульфа взял бочку соленого мяса.

– И что?

– Как что? – Ульва пожал плечами. – На болота они подались, вот что, тут и думать нечего!

– Но там их достанут воины.

– Ни в жизнь! Есть там одно местечко, у старого капища…

– И ты знаешь путь? – Друид не мигая уставился прямо в глаза Ульвы, и тот лишь кивнул, сглотнув набежавшую слюну. – Едем сегодня же. – Оглянувшись, вытащил из рукава монету. – Купишь лошадей и припасы. Остальное можешь оставить себе.

– Слушаюсь, господин, – помимо воли низко поклонился шулер. – Но…

– Что еще?

– Э… Господин, я думаю, было бы не худо нанять каких-нибудь воинов, парочку-другую головорезов, иначе как мы управимся с Вороном и Немым? Да и кто знает, сколько там их всего, на болотах? А у меня тут есть несколько человек на примете…

– Помолчи, – поморщился Форгайл, что-то прикидывая. Затем еще раз воззрился на Ульву. Смотрел какое-то время, не отрываясь, а затем удовлетворенно кивнул: – Так я и знал. Ты что-то утаил от меня. Что-то важное. Говори же!

И язык изумленного шулера повернулся вдруг, словно сам собою.

– Я знаю, где находится ярл, – тихо, почти по слогам, произнес Ульва. – Он на пристани, ждет отправления кнорра Седрика в Дуб-Линн. Ваш попутчик.

– Хм… Неплохо, – задумался друид. – Вот что, парень. Коли желаешь хорошо заработать, сделаешь, как я сказал. Наймешь сегодня же пару головорезов, о которых говорил. Пусть сделают так… – В нескольких словах Форгайл быстро обрисовал ситуацию и затем спокойно закончил: – Мы же с тобой сегодня же двинемся на болота.

– Одни? – в страхе воскликнул Ульва.

– Одни, – усмехнулся друид.

Ближе к вечеру ярл и его люди, поднявшись на борт кнорра, разместились в узкой каморке в корме. Можно было, конечно, разбить корабельный шатер прямо на палубе высокой надстройки, да только холодновато уже было в шатре темными осенними ночами, да и, главное, привлекал он излишнее внимание к его обитателям. Шатер – значит, знатные особы, всем любопытно. Нет шатра – плывут себе обычные пилигримы, люди, мягко сказать, не очень-то состоятельные, подстелили под голову соломы, да и спят себе в тесном закутке или, того хуже, в трюме. Туда, впрочем, шкипер как раз и хотел препроводить двух ирландских монахов – смуглолицего юношу и еще крепкого седобородого старца. Правда, те отказались – больно уж затхло пахло в утробе кнорра – и расположились на носовой палубе, подложив под головы мешки и укрывшись старым плащом.

– Ну вот мы почти и дома, – улыбнувшись, сказал отец Деклан.

Стремлюсь я к ирландской земле,Омытой морем обильным, —

нараспев начал читать он.

Обильны частые горы,Часты леса многоводные,Многоводны реки в извивах,В извивах глубины озер.Великий корабль Ирландия,Ирландия гор зеленых.Стремились к ней Ир и Эбер,Стремлюсь я к земле ирландской.

– Похоже, ты знаешь не только молитвы, святой отец, – устраиваясь поудобнее, пошутил Трэль.

– Да, я ведь вырос в дальнем монастыре Имбар Даллангайт, что затерян меж крутых скал Коннахта. – Отец Деклан мечтательно посмотрел в небо. – Мы изучали не только молитвы, но и песни наших певцов – филидов и бардов, и искусство хранителей законов брегонов, и греческий, и, само собою, латынь.

– Греческий? – оживился Трэль.

– Тот древний и звучный язык, на котором говорили эллины, на котором творил великий Гомер, писали Аристофан и Анаксагор. Ты не знаешь ничего этого, Никифор?

– К сожалению, нет, отче. – Юный вольноотпущенник с горечью покачал головой. – Ты же знаешь, я вырос рабом у норманнов… вы называете их финнгаллами.

– Ничего, Никифор. – Отец Деклан провел рукой по волосам юноши. – Теперь Господь даст тебе совсем другую жизнь. Совсем другую…

– Я все же хочу добраться до своей родины, отче… Которую совсем не помню.

– Доберешься. Обязательно доберешься, Никифор! А в святой город Рим мы с тобой поедем вместе с братьями. Ну, а уж там – решай сам. Из Италии в град Константина частенько ходят суда. Позволь спросить – что ты намерен делать в Константинополе?

– Не знаю, – честно ответил Трэль. Он и в самом деле не знал. Не раз и не два задумывался юноша о своей судьбе, повернувшейся вдруг совсем неожиданной стороной, начиная со встречи с ромейским купцом Михаилом, погибшим в стычке с пиратами. Купец говорил, что он, Трэль… вернее, Никифор, Никифор Дрез, – выходец из очень знатного рода. И некие люди якобы очень бы возрадовались, узнав, что ветвь этого рода не сломлена и нить жизни его отнюдь не прервалась. Значит, в Константинополе – если купец не врал – у него, Никифора, найдутся и влиятельные друзья и не менее влиятельные враги. Только что ему-то от всего этого? Этот солнечный далекий город, град святого Константина, он чужой для него, и что он, бывший раб Трэль Навозник, будет там делать? Даже язык и тот уже полузабыт. Так не лучше ли было остаться в стылых северных фьордах? Ведь он теперь не раб, у него есть хижина, небольшой участок, немного семян… Нет!!! Сколько себя помнил, все долгие годы Трэль жил одной мечтой – покинуть эту холодную землю и никогда больше даже в самом страшном сне не видеть ни снега, ни льда, ни фьордов. Хитрый ромей поманил его отблеском красивой сказки, поманил, как оказалось, в своих гнусных целях, и вот что теперь из всего этого вышло. И нужен ли ему этот далекий Константинополь? Может, лучше будет поступить в один из ирландских монастырей? А что? Совсем неплохая идея, и неплохой приют для уставшего странника. Правда, вот устал ли он? Трэль усмехнулся. А пожалуй, что и нет. Вполне выдержит еще немало путешествий, хоть в тот же Рим, уж это обязательно, тем более с верными спутниками, например с отцом Декланом – за все время скитаний юноша сильно привязался к старому монаху. А потом, после Рима, кто знает? Может, и Константинополь покажется не таким уж далеким?

Трэль перевернулся на жестких досках палубы, пододвинув под левый бок побольше соломы, лег, вытянувшись на спине. С черного чистого неба прямо в глаза ему ярко светили звезды. Похоже, завтра будет хороший день, с пронзительно-синим небом, ослепительным, почти что летним, солнцем и ласковым зеленовато-голубым морем. В такой день хорошо плыть по волнам на надежном судне, таком, к примеру, как кнорр «Око Единорога». Несмотря на несколько отдававшее язычеством название, «Око Единорога» представляло собой крепкое и просторное судно, из тех, что называют пузатыми, весьма грузоподъемное и вполне устойчивое на волнах. Основным движителем корабля был прямоугольный шерстяной парус с вытканным изображением волшебного голубого зверя с длинным могучим рогом, весла тоже имелись, но лишь на носу и корме, применяясь лишь во время швартовки и отхода от причала. Вообще же Трэлю кнорр нравился куда больше боевой ладьи – драккара, – пусть не такой изящный и быстрый, да зато надежный и основательный. Драккар – корабль-разбойник, корабль-пират, корабль-воин, кнорр же – честный морской труженик.

Трэль почесал голову – хоть и мылись недавно с отцом Декланом в реке, а все же одолевали вши, впрочем, как и всех. Затем осторожно – чтобы не разбудить – отодвинулся от своего храпящего спутника, поправив на нем старый шерстяной плащ. Встал, тихонько подошел к борту. Тьма! Почти что непроницаемая, глухая – не видно ни зги, и даже никакой огонек не мелькнет со стороны высоких городских стен. Если не знаешь – ни за что не угадаешь, что здесь рядом – город. Да и с чего бы это честным горожанам – тем более деревенским кэрлам – жечь по ночам огонь? Честные люди ночью спят. Тут лишь два исключения – монахи и стражники. Кстати, на кнорре последних что-то не видно. Странно. Должны были бы быть, хоть и стоял корабль у родного причала, да мало ли лихих людишек шастает по окрестным лесам? Вон совсем недавно повесили одного из них на городской площади. Страшный, говорят, был злодей. Ага! Вот, кажется, и пожаловали… ночные гости…

Трэль спрятался за одним из висевших на носовой надстройке щитов. Хоть и темна ночка, да береженого Бог бережет, к тому же у тех, на причале, факелы… Значит, не разбойники, те не стали бы так себя выдавать.

– Эй, кормщик! – стукнув в борт корабля, грубым голосом заорал один из пришельцев. – Давай просыпайся. Возьмешь до Темной Гавани? Сколько?! Ну, ты б вполовину сбавил хотя бы…

Кормщик спросонья, видимо, отвечал шепотом, по крайней мере Трэлю его было не слышно. Зато ночные гости – похоже, их было двое – орали, не чинясь. Впрочем, вскоре затихли, видимо, договорились… Так и есть – хлопнули по рукам. Со скрипом спустили сходни. Затопали по палубе обутые в грубые башмаки ноги. Кто-то из гостей что-то недовольно забормотал, видно, не понравился трюм. Да и правда – кому понравится-то, коли еще не так давно в нем везли лошадей? Ну, что на носу, что на корме место есть. Не так чтобы уж очень много, но для шатра вполне хватит.

– Ульва говорил – не ставить шатер и не очень-то шуметь на кнорре, – протопав, произнесли, казалось, над самым ухом юноши.

– Да мало ли что он говорил, – презрительно ответил другой голос, тот самый, грубый, что только что спрашивал кормщика. – Что ж нам теперь, в вонючем трюме валяться или тут, прямо на досках? Кормщик!!! А ну, тащи сюда шатер, в рот тебе дышла от двух повозок! Гауторб, дай ему монету… Дай, я сказал, не жадись, после с шулера свое получим.

– Да уж, получим, – усмехнулся осторожливый Гауторб. – Если не сгинем на проклятом острове.

– Скорее мы с тобой сгинули бы здесь, – хохотнул второй. – Вспомни Худышку. Красиво висит, а?

По всей палубе прокатился хохот.

– Чтоб тебя разорвало от таких слов, Родинка! – в сердцах буркнул Гауторб и завозился, помогая морякам разбить шатер. Вскоре, с руганью, к нему присоединился и Родинка. К тому времени Трэль уже лег обратно, привалясь к борту и накрывшись краем плаща.

– Это кто еще здесь? – Родинка споткнулся об отца Делана.

– Пилигримы, – пояснил чей-то глуховатый голос, видимо, кормщик или кто-нибудь из матросов. – Постоянно они тут, то в Ирландию, то обратно. Непоседливый народ, Божьи странники.

– Чего ж они валяются-то прям под ногами? Ладно, ладно, не бурчу… Ну-ка, держи веревку… Ага!

Поставив наконец шатер, оба ночных визитера забились туда и засопели, устраиваясь поудобнее.

– Нет, ты как хочешь, дядюшка Гауторб, а я все-таки предлагаю схватить его прямо у сходней, – неожиданно произнесли прямо над ухом Трэля.

– Тихо ты… – шикнул Гауторб. – Ишь, разговорился. Ульва что сказал? Сначала проследить, а хватать после.

– Ага, проследить, – не унимался Родинка. – Ты что, знаешь этот поганый Дуб-Линн как свою глотку?

– Бывал когда-то, – вздохнул Гауторб.

Они говорили совершенно свободно, хоть и шепотом, но вполне слышно, что и понятно – немало не самых глупых людей сбивали с толку вышитые стены шатра. Изнутри кажется – собеседники абсолютно одни, и забывается как-то, что стены вокруг – всего лишь тонкая тряпка. Слушай, кто хочет. Что и делал сейчас Трэль. Не потому, что страдал излишним любопытством, а просто никак не мог уснуть. Усни тут, попробуй! Ишь, разболтались, гады!

А «гады» между тем продолжали обмениваться фразами, иногда довольно-таки интересными и загадочными. Много говорили об Ульве – вот тут Трэль прислушался, уж не о странном дружке отца Киарана идет речь? И где вообще сам Киаран? Может, убил его Ульва, если и не сам, так нанял кого-нибудь, да вот хоть этих двоих. Еще, как понял юноша, ночные гости сели на кнорр со вполне конкретным заданием, полученным от Ульвы: по прибытии в Дуб-Линн схватить кого-то и, как выразился «дядюшка» Гауторб, «дальше ждать, сидеть тише полевой мыши». Интересно, кого они схватить собираются? Впрочем, выяснить это можно было только лишь утром. Вскоре разговоры затихли, и лишь тихий плеск волн разгонял тишину ночи. Незаметно для себя самого Трэль задремал, в который раз увидев во сне белые стены чудесного града Константина…



Полная луна висела низко над черным лесом, освещая мертвенно-кровавым светом болотистую пустошь близ небольшого холма, где в редколесье проступала небольшая поляна, идеально круглая, как и само ночное светило. Точно по кругу поляны, ограниченной болотами и лесом, угрюмо тянулись вверх черные базальтовые плиты, вытесанные в неведомые времена. Посередине этого круга, на земле, лежала еще одна большая плита – жертвенник. Слышались какие-то звуки. То глухое рычание, то чей-то визг, то пронзительные крики выпи. Место было глухое, дикое, куда не осмеливалась бы сунуться ни одна христианская душа, тем более сейчас, в полночь. Однако близ края поляны мирно горел костер, возле которого на еловых лапах сидели двое: Альстан Ворон и Немой. Обоих разбойников, казалось, ничуть не беспокоили ни ночные крики, ни само место, где они находились, ни даже несколько обглоданных волками трупов, без особого трепета выкинутых в ближайший овраг. Позади костра, в лесу, под большой елкой был устроен просторный шалаш, даже, скорее, полуземлянка, с покрытой лапником кровлей. Рядом с ней, прислоненные к мощному стволу дерева, виднелись две рогатины и длинный охотничий лук. Судя по замечательному запаху, идущему от костра, тати подстрелили зайца, который сейчас и жарился над углями на импровизированном вертеле.

– Я всегда говорил, что здесь хорошее место, – втянув ноздрями воздух, продолжал начатый монолог Альстан. А что еще за беседу можно вести с Немым? – Тихо, спокойно и, главное, нет никого. Место-то поганое. Вон оно, капище. – Ворон кивнул назад, на жертвенные стелы. – Местные сюда не придут – боятся, а королевская стража – тем более, троп не знают. Что ты мычишь? Думаешь, Худышка навести может? Худышка-то может, да только повесили его недавно на рыночной площади, аккурат напротив церкви. Что смеешься? Ульва? Да, эта тварь здешние места знает. Только вряд ли сунется – уж слишком труслив. Даже в тот раз, когда за его голову была назначена награда, он так и не рискнул укрыться здесь – нанялся на службу к настоятелю какого-то дальнего монастыря, аж на том побережье. Представляешь, куда забрался? А ты говоришь – Ульва. Нет, ему только сельских дурачков околпачивать в кости в какой-нибудь тихой корчме, а не шастать по лесам да болотам.