Они прыгнули в окно, люди завизжали, перекрывая музыку и звук бьющегося стекла.

Твой голос зовет меня вечно.

Селина как раз добежала до окна, когда главные двери снова распахнулись. В проеме появился Бэтвинг, сверкая, как новенькая деталь со станка, с поднятой рукой, приготовившись выстрелить чем-то из своего костюма.

О, Тринидад, неважно, куда занесет меня ветер

Селина выпрыгнула из окна, изогнувшись в полете. Уже в воздухе она обернулась, чтобы встретить взгляд Бэтвинга, стоящего на другом конце зала.

И обеими руками показать ему средний палец.

И что меня там ожидает,

Две секунды ее тело пело в свободном падении, потом она ударилась о навес, подпрыгнула и ухватилась за флагшток отеля в метре от нее. Она обвила его ногами и съехала вниз. Прямо в машину с откидным верхом, где ее ждали Харли и Плющ с сумками, доверху набитыми драгоценностями. Прямо в водительское кресло.

Неважно, куда я прибуду,

Бэтвинг только добежал до окна, когда Селина, вставив ключ в замок зажигания, отжала сцепление и вдавила в пол педаль газа. Услышав его громкую ругань, благовоспитанные дамы в бальном зале наверняка потеряют сознание, в то время как Селина, Плющ и Харли будут мчаться прочь на «порше» Люка Фокса.

Какие там ждут меня беды.

Мне важно одно лишь море

До самого горизонта

Глава 16

И вкус соленого пота,

Они зашли слишком далеко.

Еще мне на свете важно твое прекрасное имя...

Наплевать на машину, которую парковщик оставил с опущенным верхом и ключами в замке зажигания. Это его волновало меньше всего, когда людей в открытую обворовали и запугали. Неважно, к какому слою общества принадлежали эти люди, могли ли они позволить себе купить новые драгоценности взамен утраченных. Пока он на страже, такое не может, не должно происходить.

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

Люк обвел взглядом напуганных, остолбеневших людей, музыкантов, которые стыдливо торопились уйти.

И то же синее море смыкается за кормою...

Он сказал, обращаясь к залу, к любому, кто слушал:

Никто не знал, кем была та загадочная Тринидад из старинного романса, который влюбленный рулевой напевал с первой ночи, держа курс на далекую звезду; но, так или иначе, эта неприхотливая мелодия имела свойство неотвязно застревать в мозгу, подобно щупальцам осьминога, не отставая целыми днями, и канарец Сьенфуэгос хорошо помнил, какая беспомощная ярость охватывала мастера Хуана де ла Косу всякий раз, когда он слышал эту песню, зная по опыту, что теперь точно не сомкнет глаз по вине этой неотвязной Тринидад, которая снова и снова будет вертеться у него в голове, не давая заснуть.

– Я этим займусь.

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

– Она забрала мои бриллианты! – Женщина закричала, ее бледное лицо побагровело. – Схватите их немедленно!

И то же синее море смыкается за кормою...

Люка подмывало закатить глаза, но он напомнил себе, что делает это, чтобы защитить всех в Готэме, и прыгнул в разбитое окно.

Здесь, увы, не было никакого моря с его теплыми водами, никакого горизонта и никакого соленого пота; и все порты, куда он мог однажды вернуться, находились слишком далеко отсюда. Здесь не было ничего, кроме снега, холода, безлюдья и бескрайней чужой земли. Хотя невежественного козопаса нисколько не интересовали завоевания, он, тем не менее, начал догадываться, что место, куда его в очередной раз забросила злая судьба, было не островом, а скорее континентом.

Он всех троих доставит в отделение ГДГП.

И первой – Женщину-Кошку.

Если бы он посмел заявить его превосходительству дону Христофору Колумбу, что огромная гора находится вовсе не на маленьком острове, расположенном прямо на пути к Сипанго и золотым дворцам Великого хана, а возвышается посреди огромного неизведанного континента, где никто даже не слышал о могущественном китайском императоре с его роскошью и чудесами, то он, вне всяких сомнений, окончил бы жизнь на виселице. К счастью, одним из немногих приятных моментов в ужасной ситуации Сьенфуэгоса, было то, что суровый вице-король находился далеко.

* * *

Но где?

Селина гнала девяносто, сто, сто двадцать, заставляя машину издавать прекрасный рев, пока они неслись по пустой, извилистой дороге Робинзон-парка.

Для того, чтобы это узнать, первым делом Сьенфуэгос должен был определить, где находится сам, а он уже давно потерял счет бесконечным поворотам, которые сделал тех пор, как покинул тлеющие развалины форта Рождества вместе со своим другом, старым Стружкой.

Ее бушующая кровь пела внутри, сладко, как теплый ночной воздух вокруг.

Ясно лишь одно: теплое море карибов с бесчисленными островами осталось далеко на севере, и сейчас перед ним на многие и многие лиги расстилалась незнакомая земля, с каждым днем все более суровая и негостеприимная, а величественный Большой Белый, очевидно — вовсе не одиноко стоящая гора, вокруг которой рыщут свирепые мотилоны, а лишь одна из вершин гигантского горного хребта, уходящего далеко на юго-запад, куда-то за горизонт.

Нет больше правил. Нет границ. Никто их не остановит. Селина отдалась чувству, наслаждаясь им.

Харли хихикала, обматываясь жемчугом и браслетами, набрасывая украшения Плющу на голову.

Так где же он оказался?

У них за спиной небо осветили красные и синие огни. Селина разогналась быстрее, бархатное мурчание двигателя рокотало среди деревьев.

Бедный гомерский пастух не сразу понял, что его расчеты оказались совершенно верными, ибо звезда странствий привела его к предгорьям Анд с их бесконечной чередой покрытых снегом вершин, многие из которых возвышались на добрых шесть тысяч метров над уровнем моря. В эти минуты он едва ли был способен обращать внимание на подобные мелочи, сейчас для него имело значение лишь одно: как можно скорее добраться до маленькой пещеры, где ждала беременная негритянка, еле живая от голода, прежде чем ночной мороз ее доконает.

Они резко свернули на крутом повороте, и Плющ охнула, когда на нее навалилась Харли, а драгоценные камни и жемчуга при столкновении забряцали. Селина посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы оценить, как близко к ним подобрались сирены и мигалки.

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

Небо прорезала черная тень.

И то же синее море смыкается за кормою...

– У нас летучая мышь на хвосте.

Солнце показалось лишь для того, чтобы попрощаться с долгим днем, и не задержалось ни на мгновение, но предупредило истощенного Сьенфуэгоса, что время на исходе, и он ускорил шаг, пока с первыми вечерними тенями не вошел в пещеру, где рухнул на колени, совершенно без сил.

Харли и Плющ притихли и завертелись на заднем сиденье.

Харли выругалась и бросилась к патронташу с взрывчаткой, когда Бэтвинг взлетел над ними, широко раскинув крылья – крылья летучей мыши.

И тут же вскрикнул в отчаянии.

– Хорошо придумал, – пробормотала Плющ. Длинный, смертоносный стебель переполз с бедра на руку и раскачивался на ней.

Уголька не было.

– Цельтесь в крылья.

В выдвижные механические крылья, благодаря которым он мог скользить на большие расстояния.



Уловка, найденная, чтобы не приказывать им целиться в Бэтвинга. Если бы она попросила не убивать его, у них появилось бы слишком много вопросов, и ей пришлось бы слишком многое объяснять.

Харли встала, у нее за спиной развевалась полуметровая нить жемчуга. Она отцепила улыбающийся шар, запустив его в Бэтвинга как хороший питчер.[11]

Бэтвинг отскочил в сторону, ловко увернувшись от мяча, который взорвался там, где он только что парил.

13

Если взрыв и спровоцировал какой-либо приступ ПТСР, Бэтвинга это не замедлило.



Харли бросила второй и следом за ним третий.

Донья Мариана Монтенегро грустила. Двое лучших друзей, Алонсо де Охеда и принцесса Анакаона, временно покинули её, а мастер Хуан де ла Коса ещё не вернулся из Испании, с ней оставался лишь верный друг Луис де Торрес, с которым она могла разделить тоску и долгие часы ожидания.

Бэтвинг снова взмыл в воздух, уклоняясь от шаров. Постепенно настигая машину.

На острове произошло немало событий: все покинули Изабеллу и основали красивый и более здоровый город Санто-Доминго. Хотя это принесло немке серьезную прибыль, она скучала по ферме и друзьям, так помогавшим ей в начале пути.

– Мои стебли до него не дотянутся, он слишком далеко, – крикнула через плечо Плющ, когда Селина выровняла машину. – Но если ты ударишь по тормозам…

Дон Бартоломео Колумб, как и Мигель Диас, сдержали свои обещания, так что бывшая виконтесса могла считать себя очень богатой женщиной благодаря назначенному ей проценту от добычи золота в шахтах Осамы, и теперь возводила для себя в устье реки красивейший особняк.

Бэтвинг поднял левую руку и выстрелил.

Теперь она жила вместе с молчаливым Гаитике, верным Бонифасио Кабрерой и тремя индианками — служанками Анакаоны, которые не посмели ослушаться приказа своей королевы и сбежать в сельву. Однако разлука со Сьенфуэгосом с каждым днем становилась все более невыносимой, тем более что рядом больше не было капитана Охеды, отвлекавшего ее своими шутками.

Вылетела какая-то стрела, которая метила им в задние колеса.

Селина резко повернула руль. Харли выругалась, столкнувшись с Плющом, и стебли обвились вокруг Харли, чтобы та не упала.

Того в конце концов одолела жажда приключений, он устал бесконечно ждать, когда ему предложат командование экспедицией для покорения новых земель, и пришел к грустному выводу, что братья Колумбы ни за что не допустят чужака даже шагу ступить по Новому Свету. А потому он решил лично попросить позволения у испанской короны — ведь монархи, похоже, уже три года назад задумались о том, что не стоило отдавать всю новорожденную империю в капризные руки честолюбивого вице-короля.

Стрела прошла мимо, отрикошетив от асфальта.

Разочарованная и безутешная Золотой Цветок предпочла вернуться в Харагуа, в дом своего брата, вождя Бехечо, где её изредка навещал сам дон Бартоломео Колумб, видимо, тешивший себя тайной надеждой занять место отважного испанского капитана в сердце и постели прекраснейшей из гаитянских принцесс.

– Ему бы пространственное положение поднастроить, – сказала Харли, надув губы и пытаясь сбросить узлы, которые на нее накинули стебли.

Летописцы так и не пришли к единому мнению касательно хитрого губернатора, привыкшего добиваться своего за счёт связей влиятельного брата Христофора. Завоевал ли он расположение прекрасной вдовы вождя Каноабо или нет, однако доподлинно известно, что он провёл с ней незабываемую неделю, в течение которой устраивал пышные праздники для испанской знати, а также прогулки по заливу на кораблях, построенных на новых судоверфях острова.

Бэтвинг снова поднял руку, чтобы еще раз выстрелить им по колесам.

Не подлежало сомнению, что если генуэзец стремился удовлетворить лишь собственные аппетиты, то для индианки, до сих пор любившей Алонсо де Охеду, было гораздо важнее добиться от губернатора практически недостижимой привилегии для своего брата Бехечо: права по-прежнему считаться независимым правителем области Харагуа, что многие века являлась владениями его семьи.

Человек настолько искушенный в дворцовых интригах, как старший Колумб, не мог не понять, что получить верного союзника в стратегической точке острова, где его окружало столько врагов, было бы неоценимым подспорьем. Поэтому так и осталось неясным, принял ли он решение под влиянием политического чутья или личных чувств.

В конце концов, Анакаона, как и большинство жительниц Нового Света, имела весьма свободные взгляды на отношения полов и, вероятно, не видела ничего зазорного в том, чтобы переметнуться от опального капитана к процветающему губернатору, который весьма настойчиво за ней ухаживал.

Плющ оттолкнула Харли, и стебли соскользнули с нее.

– Думаю, ты права, – прошипела Плющ, поднимая руку. – И он уже достаточно близко.

Тем не менее, ее доброй подруге донье Мариане Монтенегро было больно слушать переходившие из уст в уста ехидные сплетни о том, какие оргии якобы творятся в роскошном «боио» принцессы на одном из красивейших пляжей западного берега острова. Немка не находила себе места, удивляясь, как столь невинная душа, однажды попросившая Мариану научить ее, как добиться любви неприступного Охеды, теперь могла по доброй воле отдаваться мерзкому амбициозному типу вроде Бартоломео Колумба.

С этим Селина была полностью согласна.

— Анакаону, как и всех ее соотечественников, глубоко ранило наше поведение, — пояснил дон Луис де Торрес однажды вечером, сидя у нее в гостях. — В конце концов она наверняка пришла к выводу, что ей остается лишь использовать наши слабости в своих интересах. Раньше мы казались ей настоящими богами, а теперь она видит нас такими, какие мы есть на самом деле: грубыми типами, готовыми убить ближнего за щепотку золота.

– Сделаю так, как ты сказала, – крикнула Селина Плющу и вошла в еще один поворот, взмыв над небольшим мостом, перекинувшимся через реку Фингер, которая делила Робинзон-парк на две части.

— Как же я ненавижу это золото! — в сердцах воскликнула немка. — Возможно, я — единственный человек на всем острове, у которого повернулся язык сказать такое. Я его ненавижу. Можете мне поверить, я отдала бы все свое золото, если бы это как-то помогло достичь взаимопонимания между христианами и туземцами.

– Сядь лицом вперед и приготовься, – приказала она через плечо. – Пристегните ремни.

— Ну, вашего золота для этого никак не хватит, — усмехнулся Луис. — Более того, будь у вас все то золото, что есть в этих землях — даже его оказалось бы недостаточно для того, чтобы два столь разных народа смогли понять друг друга. Кроме того, пусть даже вам и удалось бы стереть все прочие различия, религия все равно будет разделять наши народы еще многие века.

Она вывернула руль влево, когда Бэтвинг пустил еще одну стальную стрелу. Плющ и Харли ухмыльнулись, отдали честь и выполнили приказ.

Когда перед ними открылся длинный и прямой участок дороги, Селина ударила по тормозам.

— Религия объединяет, а не разделяет.

Ремень впился ей в тело, несмотря на костюм. Харли выругалась позади нее.

Машина резко остановилась и Бэтвинг пролетел над ними. Оказавшись к ним спиной.

— Религия объединяет лишь в том случае, если она едина для всех. Но какую религию нам следует выбрать? Ту, которую стремятся силой навязать всему миру? Или мою, от которой мне пришлось отказаться, чтобы меня не выгнали из Испании? Или мы должны принять веру дикарей — если, конечно, ее можно так назвать, ибо вся их вера сводится к убеждению, что жизнь должна быть одним сплошным удовольствием?

Плющ отстегнула ремень и прыгнула на переднее сиденье. Она положила руку на лобовое стекло, и мгновение спустя два длинных зеленых стебля выстрелили в воздух, пронзая темноту. Один направо, второй налево. К взрывчатке и газам Бэтвинг, без сомнения, был готов. Но что в него запустят чем-то живым?

— Жизнь доставляет удовольствие только в редкие мгновения... — грустно заметила Ингрид Грасс.

На руку Плющу сыграл и эффект неожиданности, так как крылья Бэтвинга вспыхнули, пытаясь замереть и развернуться. Слишком поздно.

Стебли Плюща попали точно в цель.

— ...которые можно разделить с любимым человеком... — закончил фразу Луис де Торрес. — Но вы забыли, что эти прекрасные люди привыкли так поступать, поскольку социальное устройство их общества не предполагает иного. А раз у них отсутствует честолюбие и жажда власти, то их существование весьма гармонично.

И пусть его костюм был изготовлен из материала, делающего Бэтвинга неуязвимым, крылья у него были из чего-то другого.

— Эту гармонию и искал Христос.

Стебли вошли в металл и провода как горячий нож в масло, и Бэтвинг рухнул в нависшие над дорогой дубы.

— Разница между тем, что искал Христос, и тем, что в действительности ищут христиане, заключается в одном слове: церковь.

Харли радостно завопила, подпрыгнув, и хлопнула подругу по плечу. Плющ только широко улыбнулась, а на ее перчатках распустились цветы.

— За это вас могут сжечь на костре.

– Супер, – выдохнула Селина, осмелившись развернуться к ней лицом. Она поняла, что в ответ на улыбку Плюща уголки ее губ под маской тоже поползли вверх. – Просто супер.

Плющ отвесила поклон – настолько глубокий, насколько можно было поклониться, сидя в машине.

— Если вы расскажете.

Все еще широко улыбаясь, Селина нажала на сцепление и вдавила педаль газа в пол.

— Вы так мне доверяете?

* * *

— Да, потому что готов вверить в ваши руки свою жизнь, имущество и даже веру, — с легкой печалью улыбнулся он. — Вообще-то уже вверил.

Они бросили «порше» в переулке и вернулись в Ист-Энд на метро. Когда Селина вышла из машины рядом с расписанной граффити наземной станцией, Харли и Плющ последовали за ней. Они забрали из машины все драгоценности, и теперь каждая несла по невзрачной сумке.

— Я знаю, — убежденно ответила Ингрид. — И подобная ответственность меня тяготит, — она посмотрела на него долгим и дружеским взглядом. — Вам стоит перестать посещать бордели и найти себе хорошую жену.

Чего не скажешь о них самих. Люди тут же покидали вагон, как только троица входила в него. Не проблема, если пассажиры вызовут копов. Они уйдут прежде, чем успеет приехать полицейская машина.

— Жену? — удивился Луис де Торрес. — Да что вы! Вы прекрасно знаете, что вы навсегда останетесь единственной женщиной в моей жизни, хотя со временем я и понял, что на свете есть только две неприступных крепости: влюбленная женщина и фанатизм священника.

Харли уставилась в телефон, ничего не замечая, и теперь шла по платформе, не поднимая головы. Ее вела Плющ, обходя стальные поручни и лавки.

— Последних здесь становится слишком много.

– Вы обязаны это увидеть, – сказала она, ее бледное лицо освещал свет экрана. – Мы повсюду.

— Вот это меня и пугает... — признался Луис, и, судя по тому, как изменилось его тонкое лицо, нетрудно было понять, как болезненна для него эта тема. — Адмиралу стоило бы с самого начало отодвинуть церковь в сторону; но он упустил момент и, несомненно, за это поплатится. Возможно, я и ошибаюсь, но весьма вероятно, что скоро священники уничтожат вице-короля. В Палосе они ему помогли, а теперь палками погонят прочь.

Селина остановилась у лестницы, когда Харли приподняла телефон, чтобы показать им видео, которое кто-то снял в отеле. Они втроем рыскают по залу, с оружием и улыбками на губах. По крайней мере, Харли и Плющ, потому что можно было рассмотреть только их улыбки.

— Я часто задаюсь вопросом: что заставило вас стать столь жестоким в своих суждениях?

– И еще, – сказала Харли, снова опустив телефон, чтобы прокрутить ленту до другого видео.

— Тем, кто отрекся от своего Бога из страха или ради выгоды, теперь не остается ничего другого, как лить слезы или в ярости кусать локти. А я уже растратил все слезы.

— Слезы — не монеты, которые можно растратить, — возразила донья Мариана. — Любовь и ненависть, смех и слезы, все это — Божий дар, который дается нам без всякой меры, и мы не можем его отвергнуть. Никто и никогда не может сохранить всю радость или растратить все слезы.

— Кроме обращенного иудея.

А вот и она, выпрыгивает из окна. Тут видео замедлилось, чтобы было видно, как Селина развернулась в воздухе, показав два средних пальца Бэтвингу и всем, кто был на балу.

— Вами движет гордыня, друг мой. Оттого, что вы были иудеем, а теперь не являетесь им. Бог не в обрядах, и я лишь могу верить в то, что он вернёт мне надежду. Но я готова отречься от своей веры, не пролив и слезинки, лишь бы снова оказаться рядом со Сьенфуэгосом.

— Вы смотрите на эти вещи совершенно под другим углом, под которым любой другой никогда не посмеет на них взглянуть, в этом ваше преимущество, — грустно улыбнулся Луис.

Селина моргнула. Она никогда не видела себя… в действии.

— Да, такова моя привилегия, — ответила немка и, немного помолчав, с горечью добавила: — И моя кара. Но за громкими словами мы забыли о главной цели разговора: что вы думаете о восстании Рольдана [1]?

На мгновение у нее в голове сверкнула сцена, как она делает сальто на бревне во время соревнований по гимнастике. С тех пор изменилось и все, и почти ничего. Она сбросила безмолвную тяжесть, которая грозила утащить ее на дно.

— Думаю, что это всего лишь вопрос политики и амбиций. Меня это не касается.

Плющ хихикнула, глядя в экран, и толкнула Селину бедром:

— Но зато касается многих других. Ведь он требует более справедливого обращения с индейцами и меньшей зависимости от произвола братьев Колумбов. Мне кажется, это вполне разумный призыв.

– А у нашего котенка все-таки есть чувство юмора.

— Когда его провозгласили алькальдом Изабелы, Рольдан проявил себя еще худшим деспотом, чем любой из Колумбов. Единственное, что его сейчас волнует — это потеря власти. Пока власть была у него в руках, судьба индейцев его совершенно не беспокоила. Они для него — не более, чем рабы, но сейчас, когда он в них нуждается, он предложил им ту самую свободу, в которой прежде отказывал. Так что послушайте моего совета, — взмолился он под конец. — Не ввязывайтесь вы в это дело. Какая разница, Рольдан или Колумб, Колумб или Рольдан. Хрен редьки, как говорится, не слаще. И тот и другой спят и видят, как бы отколоться от Испании и основать на острове собственное королевство.

Селина пихнула ее в ответ:

— Для этого еще рано.

– Пойдем. Тут везде камеры.

Она кивнула на камеру, которая смотрела на них с высоты совсем рядом.

— Всем вечно кажется, что человек еще не успел превратиться в тирана, вот только тираны не имеют привычки ждать. Насколько я могу судить, дон Франсиско Рольдан просто пользуется тем, что мы слишком далеко от Европы. Колумб хотя бы делает вид, будто питает почтение к монархам, но Рольдан, дай ему волю, станет настоящим деспотом. К тому же он ненавидит иудеев, — добавил Луис после недолгого молчания.

Харли кинула маленькую бомбу.

Пока-пока, камера.

— Вся беда в том, что иудеи, даже обращенные, имеют одну дурную привычку: они считают, будто весь мир их ненавидит.

Селина хихикнула.

– Ну, можно и так.

— За нашей спиной — полторы тысячи лет бесценного опыта, — не без иронии заметил Луис де Торрес. — Людям всегда нужен кто-то, на кого они могли бы свалить собственную вину за происходящее, и большинство народов именно иудеев решили сделать козлами отпущения. Честно говоря, я не верю, что в Новом Свете нас ждет другая судьба, несмотря на то, что среди его первооткрывателей был один из нас.

Плющ шла на шаг позади, когда они поднимались по грязным ступенькам лестницы, ведущей на улицу.

— Значит, вы по-прежнему убеждены в том, что дон Христофор — тоже обращенный иудей?

– Ну, когда идем на дело в следующий раз, дамы?

— По всей видимости, во втором поколении.

– Через три дня, – ответила Селина.

— Вы поэтому его ненавидите?

– Почему не завтра? – спросила Харли.

Луис де Торрес пристально посмотрел ей в глаза, стараясь разгадать, о чем она думает; а потом все же решился ответить, решительно покачав головой.

Глаза у нее возбужденно горели.

– Потому что мы хотим, чтобы эти видео транслировали повсюду. – Селина кивнула на телефон, который Харли все еще сжимала в руках. – Мы не хотим, чтобы наши ограбления сливались друг с другом.

— По этой причине я ненавижу самого себя, а вовсе не его. Колумба я лишь презираю. Судьба дала ему в руки такие возможности, он мог бы осуществить величайшую и благороднейшую миссию, а он все пустил коту под хвост из-за мелкого честолюбия и жадности. Подумать только: продать свое место в истории за кучку золота и дворянский титул!

Они дошли до тихой обшарпанной улицы и зашагали по тротуару.

— Вы неправы, — возразила немка. — Ему и так уже принадлежат титулы и золото, о котором только может мечтать самый честолюбивый человек, однако он по-прежнему одержим рискованной идеей обогнуть землю и добраться до золотых дворцов Великого хана.

– Мы тогда заляжем на дно, – сказала Плющ, – мне все равно нужно кое-что поделать в лаборатории.

— Но делает он это не ради славы, а потому, что неимоверная гордыня мешает признать свою ошибку... Где вы видели, чтобы человек такой величины приказывал вешать людей лишь за то, что они пытались открыть ему глаза на истину, которой он упорно не желает видеть? Сколько еще невинных погибнет на виселице, пока он наконец поймет, что это вовсе не берега Азии?

– Хорошо.

— Для вас это так очевидно?

Селина на мгновение замолчала.

— В той же степени, как и то, что вы — самая удивительная женщина в мире.

– Ты умеешь одурманивать людей, – сказала она Плющу. – Почему с нами так не поступаешь?

Донья Мариана не могла удержаться от смеха.

Харли наконец оторвалась от телефона. Плющ заглянула Селине в глаза.

— Что ж, если так, то Сипанго совсем рядом, — ответила она. — Ибо если во мне и есть что-то удивительное, то это лишь упрямая любовь к человеку, который, возможно, давно умер, — с этими словами она безнадежно развела руками. — Но что еще я могу сделать, кроме как ждать?

– Во-первых, с твоим шлемом это невозможно. И во-вторых… – Плющ пожала плечами. – Это противоречит моим правилам. Ну, некоторым из них.

– И каким же? – не сдержалась Селина.

Плющ обвела орхидеи на груди пальцем в перчатке.

Ничего другого, кроме как ждать, она и в самом деле не могла. Но дожидаясь Сьенфуэгоса и при этом возмутительно обогащаясь — причем совершенно законным путем, получая процент от добычи золота, она с каждым днем наживала все больше врагов, поскольку в колонию постоянно прибывали новые люди, ничего не знавшие о пережитом ею голоде, опасностях и тяжелой болезни в первые дни существования Изабеллы, и уж тем более о жертве, принесенной немкой в тот роковой день, когда ей пришлось выбирать: сохранить ферму или оказать хоть какую-то помощь несчастным и умирающим от голода людям, что каждый день стучались в дверь ее дома.

– Союзников не подставляю.

Она подняла голову, ее светящиеся зеленые глаза смотрели пристально.

Но кем была и откуда на самом деле явилась эта прекрасная и неприступная женщина, жившая теперь в двух шагах от чудовищного адмиральского особняка, сложенного из черного камня?

Селина кивнула. Предупреждение принято. Пора идти.

Она не имела ни любовников, ни влиятельных покровителей — во всяком случае, никто о них ничего не слышал; ее имя, вне всяких сомнений, было фальшивым, поскольку ее выдавал акцент. Из-за этого одни считали ее беглой преступницей, другие — португальской шпионкой, потихоньку творившей свое черное дело в тени амбициозного бунтовщика Рольдана.

Ей предстоит долгая, петляющая дорога домой, чтобы камеры не смогли ее выследить.

Священники ненавидели ее за то, что она никогда не приходила на исповедь, чтобы шепотом поведать о своих грехах; женщины ненавидели ее потому, что ни одна из них не могла сравниться с ней красотой; но больше всего ненавидели ее обнищавшие кабальеро — за то, что королевский казначей каждый месяц вручал ей очередной мешок с золотым песком.

– Через несколько дней вы получите информацию о следующей цели.

Защищали ее лишь Мигель Диас, которому удалось стать одним из ближайших доверенных лиц братьев Колумбов, Луис де Торрес, да несколько отважных капитанов из старой гвардии Алонсо де Охеды. Бывшей виконтессе очень не хватало присутствия самого капитана, поскольку лишь он знал, как заставить умолкнуть злые языки; своим даром убеждения он прославился едва ли не больше, чем непобедимой шпагой.

Ее спутницы остановились, нахмурившись.

— Как же тяжело быть одинокой женщиной! — пожаловалась она как-то вечером верному Бонифасио. — Злые языки опаснее даже стрел туземных воинов. Можешь мне поверить, если бы не надежда на возвращение Сьенфуэгоса, я бы уже давно вернулась в Европу на первом же корабле.

Плющ спросила:

– Как тебя зовут?

— Самое худшее мы уже пережили: я имею в виду ту лихорадку, — с воодушевлением ответил хромой. — Если уж мы смогли выжить в зачумленном аду под названием Изабелла, то нам уже ничего не страшно... Но если хотите моего совета — предложите несколько золотых монет лихим кабальеро плаща и шпаги, что толкутся в таверне «Четыре ветра». Они будут счастливы стать вашими телохранителями за горячий ужин и кувшинчик вина. Многие из них ложатся спать на пустой желудок, тут уж не до фантазий о завоеваниях и величии.

Селина не знала, есть ли у нее еще имя.

— Мне глубоко претит сама идея добиваться уважения силой, — с отвращением возразила немка.

Имена приходят откуда-то, от кого-то. А такое для нее или стерли, или она сама рада была об этом забыть.

— Те, кто хорошо вас знает, безусловно, ценят и уважают без всякого принуждения. Но вы же не можете рассчитывать, что вас по достоинству оценит весь мир. Слишком многие вам завидуют, а эти семена, насколько я знаю испанцев, дают обильные всходы даже на самой бедной почве.

– Женщина-Кошка меня устраивает, – безучастно ответила Селина, хотя вопрос задел ее за живое.

Харли цокнула языком:

— Так значит, себя ты не считаешь испанцем?

– Секреты, секреты, скукота…

— Я всегда считал себя гуанче, сеньора. В моих жилах течет в десять раз больше местной языческой крови, чем христианской. Что же касается Сьенфуэгоса... — рассмеялся он. — Вы знаете, как гонялся за ним священник, пытаясь окрестить?

Селина махнула рукой, равнодушно закрыв тему.

– Три дня. Будьте готовы.

— Как же мало, оказывается, я о нем знаю!.. — посетовала Ингрид Грасс. — Мы ведь почти не разговаривали, все время любили друг друга.

Селина обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, что Харли взяла Плюща под руку.

– К тебе или ко мне, милая?

Вдохнув изрядную порцию нюхательного табака, к которому он пристрастился в последнее время, верный Бонифасио посмотрел в лицо женщине, заменившей ему семью; да что там семью! Она стала для него той самой осью, вокруг которой вращалась вся его юность.

Плющ вспыхнула, но ответила:

— Даже мне, который знает вас, как никто другой, порой слишком трудно понять, почему вы так любите человека, с кем вас так многое разделяет, — признался он наконец. — Неужели ласки и поцелуи столько значат, что слова перестают иметь значение?

– Ко мне.

Значит, точно больше, чем друзья. Хотя они, кажется, сами не определились, кто они друг другу.

— Если бы все дело было в одних лишь поцелуях и ласках, моя любовь немногого бы стоила, — спокойно ответила она. — Для меня настоящее счастье — просто быть рядом со Сьенфуэгосом, слышать его голос — пусть даже не понимая слов; ощущать его дыхание, смотреть, как он улыбается, и в уголках его губ появляются морщинки, и при виде их мою душу переполняет такая радость, словно все ангелы спустились с небес. Видеть его для меня отраднее, чем стоять перед открытыми вратами рая; за один его взгляд я готова подняться на самый высокий пик Альп; знать, что он ждет меня — лучше любого чуда; в разлуке с ним мое сердце рвется на части. И если ко всему этому ты добавишь еще и ласки с поцелуями — тогда и сможешь меня понять.

Когда Селина растворилась в тени, что-то сжалось у нее в груди.

— Черт побери!

Она никогда не знала, каково это – когда с кем-то можно вести себя вот так.

— Черт побери! Верно замечено. Если я и себе едва могу признаться, как обстояли дела, и лишь бесконечная пустота и печаль, охватившие меня, с тех пор как его нет рядом, открыли мне глаза, вряд ли я могу ожидать, что мои чувства поймет кто-то еще, не имеющий даже смутного представления, о чем я говорю. Как слепой никогда не узнает, что такое цвет, так и человек, не заглянувший, как я, в глаза Сьенфуэгосу, никогда не поймет, что такое истинная любовь.

Сейчас, когда по ее велению Готэм медленно погружался в сияющий хаос, когда нужно было еще выправить извращенные порядки, ее это волновало мало, но… она все равно иногда задумывалась, каково это.

— Вам следует подняться на помост на площади Оружия и объявить всё это во всеуслышание. Вот только я не уверен, что и после этого вас оставят в покое.

Хромой Бонифасио оказался прав, ибо ни священники, ни женщины, ни одинокие холостяки, составляющие большую часть населения Санто-Доминго, по-прежнему не могли понять, почему красивая, молодая и богатая особа вроде доньи Марианы живет затворницей в своем особняке, долгие часы проводя в одиночестве и читая толстенные книги, вместо того чтобы посещать великолепные приемы, кататься верхом вдоль реки и принимать ухаживания поклонников, которые вились вокруг нее целыми тучами.

Глава 17

Среди них были отважные капитаны и высокородные, но обедневшие аристократы с непомерным честолюбием, прибывшие на Эспаньолу в надежде любой ценой сколотить состояние. При этом все они полагали, что самый простой способ добиться этой цели — привести к алтарю богатую немку. Теперь редко выдавалась ночь, когда бы под ее балконом не звучали серенады, но никто не мог припомнить, чтобы в окне хоть раз зажегся свет или всколыхнулись шторы.

Они удрали. Обыграли его и умчались в ночь.

— Она наверняка шпионка.

Люк был так зол, что не смог уснуть той ночью. И следующей.

— Или колдунья.

Наверное, подумал он, это даже лучше, чем привычные кошмары. Но бессонница помогала мало, когда в новостях, снова и снова, показывали ту запись. Кадры, как троица вступает в зал. Кадры, как Женщина-Кошка прыгает из окна и показывает ему средний палец.

— Или ей нравятся женщины, и она путается со своими служанками из местных.

Испуганные люди в зале, которых он не смог защитить.

Опустившись на седьмой подуровень, Люк рычал, когда от крыльев отлетали искры. Он латал вторую дыру – Плющ попала точно в цель.

— Нужно изгнать ее с острова.

А он сам подставил себя под удар как глиняная тарелка на стрельбах.

Дон Луис де Торрес, Мигель Диас и несколько моряков из числа первопоселенцев, как могли, старались ее защищать, однако приезжих становилось все больше; все они с большим удовольствием повторяли грязные сплетни, и никому даже в голову не приходило подать голос в защиту доньи Марианы.

Стебли увяли и погибли прежде, чем он успел донести их до лаборатории, чтобы изучить. Но они двигались, а Плющ отдавала им приказы… Боже. Возможно, слухи не преувеличивали: она и вправду не совсем человек. Брюс сталкивался с ней только однажды и не смог узнать точно. Так что в ее личном деле в базе Бэт-пещеры стояла пометка возможно.

Стоит ли удивляться, что однажды вечером в ее дверь постучал посыльный от Франсиско Рольдана и предложил присоединиться к повстанцам в обмен на обещание в случае победы провозгласить ее алькальдессой Санто-Доминго. Столь почетная должность, вне всяких сомнений, должна надежно защитить от любых сплетен и клеветы: никто больше не посмел бы открыть рот против алькальдессы.

Люк не хотел думать, какие могущественные силы захотят воспользоваться этими способностями. Придать им форму еще более страшную, чем ту, во что Плющ уже превратилась.

— Алькальдесса-иностранка, да к тому же, по всеобщему мнению, шпионка? — поразилась бывшая виконтесса.— Этот Рольдан, видимо, вконец отчаялся, если просит помощи у женщины, которая даже шпагу в руках не удержит.

Тишину нарушил звонок, заглушив жужжание сварочного аппарата. Люк выключил инструмент и надвинул сварочную маску на потный лоб.

— Не так уж он и отчаялся, — последовал резкий ответ. — Но знает, что толика вашего золота сможет убедить даже самых нерешительных.

– Что случилось? – спросил он у динамиков, вмонтированных в стены и потолок пустой комнаты.

— Понимаю, — кивнула немка. — Но те, кого я смогу купить за золото, с такой же легкостью продадутся и братьям Колумбам, причем совершенно ясно, что они смогут заплатить намного больше меня. Так что для меня это плохое вложение.

– К вам пришла мисс Вандериз.

— Это вопрос идеалов, а не торговли. Мы должны положить конец тирании генуэзцев.

Люк вздрогнул.

— Этих генуэзцев, как вы их называете, назначили монархи, и тот, кто выступает против них, выступает против короны. Я плохо разбираюсь в большой политике, но подозреваю, что всех мятежников впереди ожидает веревка, а я хотела бы сохранить свою шею для лучшего употребления.

– В ваш кабинет на одиннадцатом этаже, – пояснил его управляющий помощник. – Я объяснил ей, что вы заняты, но она говорит, что сможет подождать.

— Если мы победим, как бы вам и в самом деле не повиснуть на этой веревке...

Люк тихо застонал. Какого черта ей тут надо?

Угроза прозвучала совершенно недвусмысленно, и хотя донья Мариана Монтенегро была не из тех, кого легко запугать, она все же пришла к выводу, что необходимо принять меры предосторожности, а потому решила последовать совету хромого Бонифасио и выделила немного золота, чтобы нанять четверых телохранителей.

– Скажите ей…

Если он скажет ей, что занят, она, возможно, придет опять. Или будет поджидать его дома, и, возможно, станет выискивать его в свободное время, и, возможно, станет задумываться, а где же он все время пропадает.

— Воистину безрадостны времена, когда волки стерегут овец, — вздыхала она по этому поводу. — Мы в Новом Свете, а пороки у нас все те же. И это хуже всего.

Люк вздохнул:



– Скажите ей, что я буду через пятнадцать минут. Спасибо.

Он так испачкался и вспотел, что ему непременно нужно принять душ. У него была тут ванная комната, а еще – сменная одежда. Приличный костюм на случай, если отец пригласит его на совещание.

– Хорошо, мистер Фокс.

Через двенадцать минут Люк уже поднимался наверх, угольно-серый костюм немного жал в плечах. За последние несколько месяцев он подкачался: надо будет отнести костюм к портному.

14 

Люк поправлял манжеты бледно-розовой рубашки, входя к себе в угловой офис, где его уже ждала Холли, сидя на стуле перед безупречно убранным столом.



Он позаботился, чтобы на одном конце его стола были сложены только проходная внутренняя почта и разные приглашения, а другой украшали фотографии родителей, Марка, Элизы и его самого. На том снимке ему было пятнадцать, он только что выиграл свой первый матч по боксу. Все остальное, хоть чуточку важное, было заперто внизу, на седьмом подуровне.

Уголька нигде не было видно.

– Холли, – поздоровался он, обходя стол. – Рад тебя видеть.

Ее не было ни в пещере, ни в большом ледяном зале, где сидели столь чудесно сохранившиеся трупы, и сколько Сьенфуэгос ни искал, он так и не смог найти ее следов, чтобы понять, куда она подевалась.

Подготовка и инстинкты заставляли его подмечать детали ее внешности – внешности любого, кто ему встречался. Ее нежно-розовый пиджак, платье в тон и темно-синие открытые туфли на каблуке. Все как обычно.

Он потерял счет времени, пока надеялся, что она все же вернется, а потом ждал, когда солнце растопит толстый слой снега, явив взору ее окоченевший труп. Однако прошла неделя, а он так и не обнаружил никаких следов дагомейки. В конце концов голод и холод заставили его посмотреть в лицо печальной реальности. Выбор был невелик: либо попытаться спастись самому, либо окончить свои дни здесь. Разумно ли тратить последние силы, в очередной раз полдня шатаясь по окрестностям, обшаривая каждый камень, каждую ледяную глыбу, чтобы потом окончательно убедиться, что снова остался в одиночестве?

Не вписывается только тень улыбки. Тут он осекся.

Не только потому, что в ее улыбке таилось что-то острое, чего он никогда раньше не замечал. А ее глаза были такими… пронзительными.

Исчезновение негритянки сломило его даже сильнее, чем любое из несчастий, которые ему довелось пережить за последние годы, и он поневоле задавался вопросом: как долго еще небеса намерены испытывать его на прочность, по какой-то своей неведомой прихоти швыряя из одной беды в другую и обрушивая на его несчастную голову все существующие лишения.

Именно так можно было описать ее взгляд. Пронзительный и хитрый. Может, она и невыносимый сноб, но сейчас ему казалось, что Холли, возможно, не такая пустая, как он думал. Что, возможно, она такой только притворялась по каким-то своим причинам.