Он уселся за компьютер и включил программу видеоконференции. Прошло минут пять, а Марго все еще не подсоединилась. Он уже начал терять терпение, когда в нижнем правом углу экрана наконец-то появилось объявление: «Марго на связи». Сервас тоже включил видео, и синий огонек камеры загорелся.

Марго была в своей комнате, с дымящейся чашкой в руке, и глядела на него озадаченно и в то же время осторожно. За ее спиной на стене висела большая афиша фильма «Мумия», на которой был изображен некто в пустыне, с ружьем наперевес, закат солнца и пирамиды.

— Что случилось? — спросила она.

— Это я хотел тебя спросить, что случилось.

— Не поняла…

— Ты хочешь бросить фортепиано и каратэ. Почему?

Мартен слишком поздно осознал, что задал вопрос достаточно грубо, и голос его сорвался. Наверное, это потому, что долго ждал, а ждать он терпеть не мог. Надо было взяться за дело по-другому, начать не с самой важной темы, поговорить о том о сем, заставить ее улыбнуться, пустить в ход их привычные шуточки, одним словом, применить обычные приемы манипуляции, хоть и на собственной дочери.

— Ага, мама тебе уже позвонила.

— Да.

— Что еще она тебе сказала?

— Больше ничего. Так что?

— Да все очень просто. Пианистка из меня выйдет весьма посредственная, так зачем чего-то добиваться? Это вовсе не моя уловка. Вот и все.

— А каратэ?

— Мне надоело.

— Надоело?

— Да.

— Ха! Так вот сразу взяло и надоело?

— Нет, не сразу. Я хорошо подумала.

— А чем ты планируешь заняться вместо каратэ?

— Пока не знаю. А что, я должна чем-то заниматься? Мне кажется, я уже в том возрасте, когда могу решать сама. Или нет?

— Приемлемый аргумент, — признал Сервас, силясь улыбнуться.

Но его дочь с другой стороны экрана вовсе не улыбалась. Она пристально глядела на него через камеру своими черными глазами. В свете лампы, освещавшей ее лицо сбоку, синяк на щеке выделялся еще ярче. Пирсинг на брови блестел как настоящий рубин.

— К чему эти вопросы? Что вы все от меня хотите? — Голос Марго становился все более пронзительным. — Что ты меня допрашиваешь как в полиции?

— Марго, я просто задал тебе вопрос. Ты вовсе не обязана…

— Ах вот как? Знаешь что, папа?.. Если ты своих подозреваемых будешь так допрашивать, то мало чего от них добьешься. — Она стукнула кулаком по столу, и он вздрогнул от удара, раздавшегося в ушах. — Черт побери! Как мне это опротивело!

У него похолодело внутри. Александра была права: дочь вела себя совсем не так, как обычно. Оставалось выяснить, насколько серьезны эти перемены, обусловлены они обстоятельствами, о которых он не знает, или чьим-то влиянием.

— Мне очень жаль, малышка. Я совсем ошалел с этим расследованием. Ты меня простишь?

— Угу…

— Увидимся через две недели, ладно?

— Ты мне позвонишь?

Сервас улыбнулся про себя. Последнюю фразу произнесла уже Марго, которую он знал.

— Конечно. Спокойной ночи, малышка.

— Спокойной ночи, папа.

Он вернулся в свой номер, бросил пальто на кровать и пошарил в мини-баре. Там нашлась крошечная бутылочка шотландского виски. Потом Сервас вышел на балкон. Уже совсем стемнело, небо очистилось, и на западе, над черной громадой гор, было чуть светлее, чем на востоке. Начали загораться сверкающие, словно начищенные, звезды. Сервас заметил, что сильно похолодало. Рождественская иллюминация сверкающей лавой лилась по улицам, но все это городское снование и копошение выглядело таким ничтожным в сравнении с древними Пиренеями. На фоне громадных вечных гор самое жестокое преступление выглядело столь же мелким и смехотворным, как след от насекомого на ветровом стекле.

Сервас облокотился на перила и достал мобильник.

— Эсперандье слушает.

— Мне нужна твоя помощь.

— Что случилось? Есть новости?

— Нет, это не имеет отношения к расследованию.

— Вот как…

Сервас, тщательно подбирая слова, сказал:

— Я бы хотел, чтобы раза два в неделю ты проследил за Марго после того, как она выйдет из лицея. Скажем, в течение двух-трех недель. Сам я не смогу это сделать. Она меня быстро вычислит.

— Что?

— Ты прекрасно слышал.

Воцарилось молчание. Сервас различил какие-то звуки и понял, что его заместитель находится в баре.

— Мартен, я не смогу, — вздохнул Эсперандье.

— Почему?

— Это противоречит всем…

— Это услуга, и я прошу друга мне ее оказать, — перебил его Сервас. — Ровно два раза в неделю в течение трех недель. Походить за ней пешком или поездить на машине. Больше ничего. Об этом я могу попросить только тебя.

В трубке снова послышался вздох.

— Но зачем?

— Я подозреваю, что она связалась с дурной компанией.

— Это все?

— Думаю, парень ее бьет.

— Вот черт!

— Да, — отозвался Сервас. — Представь себе, что это случилось с Меган и ты просишь помощи у меня. Ведь и с ней может случиться.

— Ладно, я этим займусь. Но уговор: не больше двух раз в неделю и не дольше трех недель. Дальше я прекращаю это дело, даже если ничего не найду.

— Даю тебе слово, — с облегчением произнес Сервас.

— А что ты будешь делать, если твои подозрения подтвердятся?

— До этого еще далеко. На данный момент я хочу знать, что происходит.

— Хорошо. Но давай предположим, что ты был прав и она связалась с чокнутым и жестоким парнем. Что ты предпримешь?

— Разве в моих привычках действовать, не подумав?

— Иногда бывает.

— Я просто хочу узнать, в чем дело.

Он поблагодарил заместителя и отсоединился. Марго не выходила у него из головы: ее манеры, татуировки, пирсинг… Потом мысли Серваса обратились к институту. Он увидел здания, дремлющие под снегом. Интересно, о чем по ночам грезят чудовища? Какие призраки и видения питают их сон? Может, кто-то из них не спит, лежит с широко открытыми глазами и перебирает в памяти свои жертвы?

Высоко над горами пролетел самолет, направляясь из Испании во Францию. Маленькая серебристая искорка, блуждающая звезда, металлическая комета с сигнальными огнями, мигающими в ночном небе. Сервас снова остро ощутил, насколько эта долина изолирована, удалена от всего мира.

Он вернулся в номер, зажег свет, потом достал из чемодана книгу и уселся в изголовье кровати. «Оды» Горация.



Проснувшись утром, Сервас обнаружил, что ночью шел снег. Крыши и улицы побелели, холодный воздух обжигал грудь. Он поспешил убраться с балкона в номер, принял душ, оделся, потом спустился вниз позавтракать.

Эсперандье уже сидел на просторной веранде в стиле ар-деко возле большого, до пола, окна. Он читал. Сервас наблюдал за ним издали. Его заместитель был целиком поглощен чтением. Сервас уселся рядом и с любопытством взглянул на обложку книги. «Бег дикого барана» какого-то Харуки Мураками. Японца. Он даже не слышал о таком писателе. В компании Эсперандье у Серваса порой возникало такое чувство, что они говорят на разных языках и родились в далеких друг от друга странах, со своей культурой, нравами и обычаями. Интересы заместителя были столь же разнообразны, сколь отличны от его собственных, и представляли собой невероятную мешанину: японская культура, наука, современная музыка, фотография…

Эсперандье поднял голову с видом ребенка, которого усадили завтракать, посмотрел на часы, отложил книгу и сказал:

— Вскрытие назначено на восемь. Я ухожу.

Сервас молча кивнул. Его заместитель свое дело знал. Глотнув кофе, Сервас почувствовал, что горло у него воспалено.

Десятью минутами позже он уже шагал по заснеженной улице. У него была назначена встреча с Кати д’Юмьер, Циглер и Проппом перед визитом в институт. Прокурор собиралась представить им следователя, которому поручила это дело. По дороге Сервас продолжал обдумывать ситуацию Ломбара и Гримма. Кто обрисовал их как жертвы? Какая связь была между ними? По словам вдовы и Шаперона, Ломбар и Гримм знакомы не были. Может, Ломбар и заходил пару раз в аптеку, но и это было маловероятно. В городе существуют еще пять подобных заведений, да и Эрик Ломбар наверняка не ходил туда сам, а кого-нибудь посылал.

На этом месте он вдруг напрягся. У него возникло скверное ощущение, что за ним следят… Он быстро обернулся и оглядел улицу у себя за спиной. Никого. Только какая-то парочка с хохотом топталась в снегу да пожилая женщина с сумкой в руках вышла из-за угла.

Вот черт, в этой долине параноиком станешь…

Еще через пять минут Сервас поднимался по лестнице здания суда. На площадках болтали адвокаты, прикуривая одну сигарету от другой, родственники обвиняемых грызли ногти в ожидании возобновления прений. Сервас миновал холл и направился к левой лестнице почета. Он уже поднялся на первую площадку, как из-за мраморной колонны показался маленький человечек.

— Майор!

Сервас остановился, прикидывая, кто мог бы к нему обращаться.

— Так это, значит, вы сыщик из Тулузы.

— Мы с вами знакомы?

— Я видел вас вчера на месте происшествия вместе с Катрин, — сказал человечек, протягивая руку. — Это она назвала мне ваше имя. Прокурор считает, что вы как раз тот человек, который нужен.

Катрин… Сервас пожал протянутую руку.

— А вы?..

— Габриэль Сен-Сир, почетный следователь в отставке. Я проработал в этом суде тридцать пять лет. — Он широким жестом обвел холл. — Я здесь знаю каждый шкафчик, почти всех обитателей города.

Сервас внимательно его оглядел: невысокого роста, но плечи по-борцовски широкие, добродушная улыбка и характерный выговор, который свидетельствовал о том, что его собеседник родился или вырос в здешних краях. Серваса поразил острый, цепкий взгляд, блеснувший из-под век, и он понял, что за добродушной вальяжностью экс-магистрата таился проницательный ум, в отличие от многих других, прятавших под маской иронии и цинизма полное отсутствие мыслей.

— Я так понял, вы предлагаете свои услуги? — весело спросил он следователя.

Тот звонко, заразительно расхохотался.

— Как знать, ведь говорят, что тот, кто побыл судьей хоть день, остается им навсегда. Не скрою, когда я узнал, что тут происходит, то пожалел, что ушел в отставку. Мы ни о чем подобном даже не слышали. Так, время от времени убийства из ревности. Иногда соседские разборки кончались стрельбой: вечный признак человеческого скотства. Если вам придет охота поболтать за стаканчиком вина, я к вашим услугам.

— Вы уже позабыли о тайне следствия? — дружески поддел его Сервас.

Сен-Сир метнул в него острый взгляд.

— Вы вовсе не обязаны мне все рассказывать, но не найдете человека, который лучше меня знал бы все тайны этой долины, майор. Подумайте об этом.

Сервас уже об этом размышлял. Такое предложение не лишено интереса. Неплохо было бы войти в контакт с человеком, который всю жизнь прожил в Сен-Мартене, а профессия обязывала его знать все местные секреты.

— Как говорится, соскучились по ремеслу?

— Я соврал бы, утверждая обратное, — признался Сен-Сир. — Вот уже два года как я в отставке по состоянию здоровья и с тех пор чувствую себя живым мертвецом. Вы думаете, что это дело рук Гиртмана?

— Вы о чем? — Сервас вздрогнул.

— Да будет вам! Вы же прекрасно знаете: я о следах ДНК, найденных в кабине фуникулера.

— Кто вам об этом сказал?

Коротышка со звонким смехом стал спускаться по лестнице.

— Я же вам сказал, что знаю обо всем, происходящем в городе. Пока, майор! Удачной охоты!



— Мартен, позвольте вам представить: Марсьяль Конфьян. Я поручила ему следствие по возбужденному вчера уголовному делу.

Сервас пожал руку молодому сотруднику судебного ведомства. Это был высокий худой парень лет тридцати, в элегантных очках в тонкой оправе. Его рукопожатие оказалось сильным и дружеским.

— Это лишь видимость, — сказала Кати д’Юмьер. — Марсьяль родился и вырос в этих краях, в двадцати километрах отсюда.

— Еще до вашего приезда, майор, мадам д’Юмьер рассказывала о вас много хорошего.

Голос следователя хранил маслянистую тягучесть и тепло Антильских островов, в то же время в нем слышался легкий местный акцент.

Сервас улыбнулся и сказал:

— Мы сегодня едем в институт. Хотите составить нам компанию?

Он тут же почувствовал, что ему трудно говорить. Горло заболело всерьез.

— Вы предупредили доктора Ксавье?

— Нет. Мы с капитаном Циглер решили нанести неожиданный визит.

— Хорошо, — кивнул Конфьян, — я поеду, но не в этот раз. Мне не хотелось бы навязываться. Я придерживаюсь принципа дать полиции самой разобраться. Каждый должен заниматься своим делом, — прибавил он.

Сервас молча согласился. Если это заявление о принципах выразится в фактах, то новость явно хорошая.

— А где капитан Циглер? — спросила д’Юмьер.

— Сейчас приедет, — взглянув на часы, ответил Сервас. — Может, запаздывает из-за снегопада.

Кати д’Юмьер обернулась к окну с таким видом, будто куда-то спешила.

— Хорошо, у меня сейчас пресс-конференция. Я в любом случае не собиралась с вами ехать. Место и так мрачное, да еще в такую погоду… Бррр! Нет уж, увольте!

13

— Церебральная аноксия,[25] — сказал Дельмас, намыливая руки антибактериальным мылом и споласкивая их под краном.

Больница Сен-Мартена представляла собой большое здание из красного кирпича, которое резко выделялось на заснеженном газоне. Как обычно бывает в подобных заведениях, вход в морг и зал для вскрытия находился далеко от центрального подъезда, в нижней части бетонного пандуса. Персонал называл это место Адом. Войдя туда полчаса назад, под «Idle Hands», звучащее в наушниках в исполнении «Gutter Twins», Эсперандье увидел гроб, картинно дожидавшийся своего обитателя у дальней стены. В раздевалке он нашел Дельмаса, судмедэксперта из Тулузы, и Кавалье, хирурга из больницы Сен-Мартена, которые надевали халаты с короткими рукавами и клеенчатые фартуки. Дельмас рассказывал Кавалье, как обнаружили тело. Эсперандье положил в рот мятную пастилку, достал тюбик камфарного крема и начал переодеваться.

— Не надо этим мазаться, — сразу же бросил ему Дельмас. — Он разъедает кожу.

— Прошу прощения, доктор, но у меня очень тонкое обоняние, — ответил Венсан и надел маску на рот и нос.

С самого начала работы в бригаде Эсперандье то и дело приходилось присутствовать при вскрытиях, и он знал, что в определенный момент, когда судебный медик приступит к обработке внутренностей — печени, селезенки, поджелудочной железы, кишечника, — по помещению разольется запах, невыносимый и для человека с нормальным обонянием.

Останки Гримма дожидались их на столе для вскрытия, слегка наклонном, снабженном сливным отверстием и стоком. Устройство достаточно примитивное, в сравнении с теми столами, которые он видел в Тулузе. Кроме того, тело было приподнято на поперечных металлических полосках, чтобы не выпачкалось в собственных биологических жидкостях.

— Прежде всего отмечу, что налицо все признаки, обычно наблюдающиеся при механической асфиксии, — начал Дельмас, водя над телом лампой и по очереди указывая на признаки, которые упомянул: посиневшие губы и ушные раковины аптекаря. — Синюшность слизистых и кожи. Конъюктивальная гиперемия,[26] — заявил он, взглянув на вывернутые, приколотые веки, потом посмотрел на распухшее лиловое лицо покойника и констатировал: — Пелеринное кровоизлияние. К сожалению, эти признаки уже плохо заметны, учитывая состояние лица жертвы, — обратился он к Кавалье, с трудом вглядывавшемуся в кровянистую кашу, на которой пучились глаза. — На поверхности легких и сердца наверняка будут точечные кровоизлияния. Все это классические симптомы. Они явно указывают на неспецифический асфиксический синдром. Смерть наступила от механической асфиксии, причем ей предшествовала более или менее длительная агония. Но все это не дает удовлетворительной картины этиологии смерти.

Дельмас снял очки, протер их и снова надел. Это был добродушный толстяк с круглыми розовыми щеками и живыми, слегка навыкате, голубыми глазами. Хирургической маски он не носил. От него исходил запах одеколона и антибактериального мыла.

— Тот, кто это сделал, несомненно, имел некоторые познания в медицине и в анатомии, — заявил он. — Убийца выбрал оперативный метод, при котором агония самая долгая и мучительная. — Дельмас ткнул толстым указательным пальцем в борозду от ремня на шее аптекаря. — С точки зрения физиопатологии есть три механизма, могущие вызвать смерть от повешения. Первый из них — васкулярный, перекрытие мозгового кровоснабжения в результате окклюзии обеих сонных артерий. Так получается, когда узел затягивается сзади, на затылке. В этом случае наступает прямая церебральная аноксия с почти мгновенной потерей сознания и последующей быстрой смертью. Посему будет нелишним посоветовать тому, кто пожелает повеситься, расположить узел на затылке, — присовокупил он.

От Эсперандье не укрылась эта шутка. Он вообще недолюбливал юмор судебных медиков. Зато Кавалье, похоже, буквально воспринял реплику своего коллеги.

— Далее. Имеется неврологический механизм. Если бы наш убийца сразу подвесил аптекаря в пустоте, а не опускал бы его медленно, играя длиной ремней, привязанных к кистям рук, то бульбарные и медуллярные поражения, вызванные шоком, почти мгновенно привели бы к смерти. Я имею в виду повреждения луковицы позвоночника и спинного мозга, — прибавил он специально для Эсперандье, осторожно приподнимая череп того, кто был когда-то Гриммом. — Однако он поступил по-другому. — Большие бледно-голубые глаза из-под очков искали взгляд Эсперандье. — Нет, молодой человек! Он поступил по-другому… Наш убийца — хитрец. Он позаботился о том, чтобы расположить скользящий узел сбоку, и таким манером обеспечил временный кровоток через одну из сонных артерий, ту, что с другой стороны узла. Что же до ремней, привязанных к кистям, то они уберегали от тяжелого травматического шока спинной мозг. Убийца хорошо знал, что делает, уж поверьте мне. У этого бедняги была необыкновенно длинная агония. — Его толстый, безупречно опрятный палец двинулся в сторону глубокой борозды на шее аптекаря. — Во всех случаях мы имеем факт повешения. Посмотрите, борозда расположена высоко, проходит как раз под челюстями и поднимается к той точке, где ремень был закреплен на мосту. Полоса неполная, какая была бы в случае использования веревки. Такое удушение обычно оставляет низкий, ровный след по всей окружности шеи. — Он подмигнул Эсперандье. — Знаете, так бывает, когда муж задушит жену веревкой, а потом пытается нас убедить, что она повесилась.

— Вы читаете слишком много полицейских романов, доктор, — отозвался Эсперандье.

Дельмас коротко хохотнул и тут же стал серьезен, как Папа Римский в момент благословения. Он опустил лампу на уровень наполовину оторванного носа и вывернутых наружу век на опухшем лице.

— Это и вправду один из самых омерзительных приемов среди всех тех, что мне приходилось видеть, — сказал эксперт. — За ним стоит неистовое, невыносимое бешенство и ярость.



Психолог наконец-то появился. Он вместе со следователем уселся сзади. Циглер вела машину ровно и уверенно, прямо как пилот ралли. Сервас залюбовался ее манерой управлять автомобилем точно так же, как мастерством в вертолете. На заднем сиденье следователь попросил Проппа рассказать о Гиртмане. То, что он услышал из уст психолога, повергло его в состояние глубокого ступора, и Конфьян притих, как и его соседи. Нездоровый характер долины только усилил впечатление чего-то нехорошего, и все окончательно замолчали.

Дорога петляла под мрачным небом между пихт, занесенных снегом. Недавно прошли снегоуборщики и оставили по краям высокие снежные брустверы. Они миновали последнюю застывшую от холода ферму. Загородки на поле полностью скрылись под снегом, из трубы поднимался дымок. Дальше начиналось безраздельное царство тишины и зимы.

Снег прекратился, но лежал на земле густым, плотным слоем. Вскоре они догнали и обошли снегоуборщик с крутящимся проблесковым маячком, который отбрасывал оранжевый отсвет на белые заснеженные пихты, и дальше ехать стало труднее.

Дорога шла по застывшим от стужи пихтовым рощам и торфяникам в излучинах реки. Над ними возвышались серые, заросшие лесом утесы. Потом дорога резко сузилась и нависла над рекой, а над ней круто уходил вверх лесистый склон, так что на каждом повороте перед их взглядом оказывались толстые корни буков, подмытые потоком. За очередным изгибом трассы открылись многочисленные деревянные и бетонные постройки с ровными рядами окон и высокими застекленными дверями на первом этаже. К ним от шоссе через заржавленный мостик шла тропа. Сервас успел разглядеть вывеску «ЛАГЕРЬ ОТДЫХА „ПИРЕНЕЙСКИЕ СЕРНЫ“». Вид у построек был заброшенный, там явно никто не жил.

Интересно, кому пришло в голову построить лагерь в таком мрачном месте? Когда Сервас подумал о том, что рядом с лагерем находится институт, по его спине прошел холодок. Но возможно, лагерь закрылся задолго до того, как начал работать Институт Варнье.

Долина отличалась красотой, которая подавляла Серваса.

Было в ней что-то от заколдованного царства фей.

Вот-вот, точно: современная версия страшных сказок его детства. Вздрогнув от внезапного озноба, он подумал, что в этой долине и в глубине заснеженного леса полно людоедов, поджидающих свои жертвы.



— Здравствуйте, к вам можно?

Диана подняла голову и увидела у себя перед столиком того самого медбрата-психиатра, которого отчитала накануне. Как его звали? Алекс, кажется. На этот раз кафе было переполнено. По причине понедельничного утра весь медперсонал устремился завтракать. В зале стоял гул голосов.

— Разумеется, — процедила она сквозь зубы.

Диана сидела одна. Видимо, никто не считал нужным пригласить ее к себе за столик. Время от времени она чувствовала на себе посторонние взгляды. Интересно, что по ее поводу наговорил доктор Ксавье?

— Э-э… я должен извиниться за вчерашнее, — начал он, усаживаясь. — Я был немного… резок, сам не знаю почему. По сути дела, ваши вопросы были закономерны. Примите, пожалуйста, мои извинения.

Диана очень внимательно на него посмотрела. Вид у него действительно был смущенный. Ей не хотелось ни возвращаться к вчерашнему дню, ни выслушивать извинения.

— Ничего страшного. Я уже забыла, — нехотя кивнула она.

— Тем лучше. Я, наверное, кажусь вам странным.

— Вовсе нет. Мои вопросы тоже были довольно… бесцеремонными.

— Это верно, — рассмеялся он. — Вы за словом в карман не лезете. — Алекс весело впился зубами в круассан.

— Что вчера случилось внизу? — спросила Диана, чтобы сменить тему. — Ходит столько разговоров… Похоже, что-то очень серьезное.

— Погиб аптекарь из Сен-Мартена.

— Как это?

— Его нашли повешенным на мосту.

— Ой! Представляю себе…

— Ммм… — промычал он с полным ртом.

— Какой жуткий способ покончить с жизнью.

Он поднял голову, проглотил кусок круассана, который жевал, и заявил:

— Это не было самоубийство.

— Вот как?

— Убийство. — Алекс посмотрел ей прямо в глаза.

Она решила, что он шутит, и с улыбкой вгляделась в его лицо. Нет, не шутит. Улыбка Дианы сразу исчезла. Между лопаток прошел холодок.

— Правда, убийство? Ужас какой!

— Да уж, — произнес Алекс и наклонился к ней, чтобы не повышать голос, поскольку вокруг было шумно. — Но это еще не все.

Он наклонился еще ниже. Диана рассудила, что его лицо очень уж близко. Вызывать лишние разговоры сразу по приезде ей не хотелось, поэтому она слегка отодвинулась.

— Говорят, он был совершенно голый, если не считать капюшона и сапог. Аптекарь подвергся насилию, его пытали. Тело нашел Рико, художник, рисующий комиксы. Он бегает по утрам.

Диана молча переваривала услышанное. Убийство в долине. Необычное преступление в нескольких километрах от института.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал он.

— В самом деле?

— Вы себе сейчас говорите, мол, преступление необычное, а здесь полно убийц.

— Да.

— Отсюда невозможно выйти.

— Правда?

— Правда.

— Ни одной попытки бегства не было?

— Нет. — Алекс проглотил еще один кусок. — Во всяком случае, на поверку явились все.

Она отпила капучино, вытерла губы бумажной салфеткой и усмехнулась.

— В таком случае я спокойна.

На этот раз Алекс от души расхохотался.

— Да, я догадываюсь, что новичку здесь и без того не по себе, а тут еще такое происшествие в придачу. Это явно не помогает обрести равновесие. Сожалею, что принес недобрую весть.

— Я допускаю, что не вы его убили.

Он засмеялся еще громче, так что на них стали оборачиваться, и спросил:

— Это у вас швейцарский юмор? Какая прелесть!

Диана улыбнулась. Со вчерашнего дня и до появления Алекса сегодня в прекрасном настроении она не могла решить, как себя с ним держать. Но он ей был симпатичен. Кивнув в сторону сидевших в кафе людей, Диана сказала:

— Я, признаться, надеялась, что доктор Ксавье представит меня персоналу. Но он до сих пор этого не сделал. Нелегко войти в коллектив, если тебе… никто руки не подает.

Он дружески взглянул на Диану и мягко кивнул.

— Понимаю. Слушайте, у меня есть предложение. Утром я не могу, у меня рабочее совещание с терапевтической бригадой. А вот попозже я вас проведу по всем хозяйствам и познакомлю со всеми.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Нет, это нормально. Не понимаю, почему Ксавье и Лиза до сих пор этого не сделали.

Тут Диана подумала: действительно, почему?



Судебный медик и доктор Кавалье принялись разрезать сапоги на ногах аптекаря с помощью костотома[27] и хирургического крючка[28] с двумя зубцами.

— По всей видимости, сапоги жертве не принадлежали, — заявил Дельмас. — Они по крайней мере на три размера меньше. Их с трудом натянули. Не знаю, какое время в них провел бедняга, но это было очень больно. Разумеется, не так, как то, что его ожидало.

Эсперандье посмотрел на медика, держа в руке блокнот, а потом спросил:

— А зачем было надевать на него сапоги, которые ему малы?

— Это уж вам предстоит выяснить. Может, других просто под рукой не оказалось, а аптекаря надо было обуть.

— Зачем же тогда раздевать, разувать, а потом натягивать сапоги не того размера?

Судебный медик пожал плечами и положил снятый сапог на решетку рядом с раковиной. Потом он вооружился лупой, парой пинцетов и принялся педантично отколупывать травинки и мельчайшие кусочки гравия, приставшие к коже и каучуку. Разложив свой улов по круглым коробочкам, Дельмас схватил сапоги и застыл, размышляя, куда их упаковывать: в мешок для мусора или в плотный бумажный пакет. Выбор пал на вторую емкость.

Эсперандье вопросительно на него взглянул.

— Почему я выбрал бумажный пакет, а не тот, что для мусора? Потому что грязь на сапогах высохла еще не полностью. Влажные вещдоки не следует хранить в пластиковых пакетах. Сырость может привести к появлению плесени и безвозвратно разрушить биологические улики. — Дельмас снова повернулся к столу для вскрытия и, с большой лупой в руке, подошел к отрезанному пальцу. — Отхвачен острым заржавленным орудием: ножницами или секатором, причем жертва в этот момент была еще жива. Дайте-ка мне пинцет и пакетик, — обратился он к Эсперандье.

Тот повиновался. Дельмас пометил пакетик, потом бросил остальной мусор в один из мешков, висевших на стенке, и со звонким хлопком стянул перчатки.

— Я закончил. Гримм, конечно же, скончался от механической асфиксии, то есть при повешении. Материал я отправлю на экспертизу в лабораторию жандармерии в Розни-су-Буа, как меня попросила капитан Циглер.

— Как по-вашему, могли те двое остолопов принять участие в таком представлении?

Судебный медик пристально взглянул на Эсперандье и ответил:

— Я не люблю домыслов. Моя территория — факты, а гипотезы — дело ваше. Что еще за остолопы?

— Охранники. Они уже отбывали наказание за драки и мелкие махинации с наркотиками. Кретины, лишенные воображения, с излишком мужских гормонов и с почти прямой энцефалограммой.

— Если они таковы, как вы рассказываете, то шансы равны вероятности услышать от всех здешних кретинов, что автомобиль опаснее огнестрельного оружия. Но я повторяю, заключения — дело ваше.



Снега нападало очень много, и у всех возникло впечатление, что они очутились в гигантской кондитерской. На заднем плане долины виднелась буйная растительность, превратившаяся, как по мановению волшебной палочки, в сложные переплетения заиндевевшей паутины. Сервасу на ум пришли ледяные кораллы в глубинах замерзшего океана. Поток струился в обрамлении двух снежных валов.

Пробитая в скале дорога, огороженная высоким парапетом, следовала рельефу горы. Она была такая узкая, что Сервас подумал, каково им придется, если навстречу выскочит грузовик?

Выехав из очередного туннеля, Циглер притормозила, пересекла шоссе и припарковалась у парапета в том месте, где он, как балкон, нависал над заиндевевшими кустами.

— Что случилось? — спросил Конфьян.

Не ответив, она открыла дверцу, вышла и шагнула к бортику парапета. Остальные трое вылезли следом.

— Глядите, — сказала Ирен.

Они посмотрели в том направлении, куда указала она, и увидели вдалеке здания.

— Ух ты! Зловещее местечко! — воскликнул Пропп. — Похоже на средневековую тюрьму.

Та часть долины, где они находились, еще была в синей тени горы, а наверху крыши зданий уже золотились в утреннем свете, сбегавшем с вершин, как ледник. Сервас онемел от красоты этого дикого, уединенного места. Циклопической архитектурой институт напоминал горную электростанцию. Интересно, для чего предназначались эти здания, прежде чем стать Институтом Варнье? Было очевидно, что обе постройки принадлежали к одному времени. В ту эпоху строили на века. Тогда заботились не о рентабельности, а о том, чтобы добротно сделать работу, судили не по затраченным средствам, а по грандиозности замысла.

— Мне все меньше и меньше представляется возможным, что кому-то удалось отсюда сбежать и уж тем более вернуться обратно, — заметил психолог.

Сервас обернулся к нему. В голову майора пришла та же мысль. Потом он поискал глазами Конфьяна. Тот отошел на несколько метров и разговаривал с кем-то по мобильнику. Интересно, кому это он звонил в такой момент.

Молодой следователь закончил разговор, подошел к ним и сказал:

— Ну что, поехали?

Еще через километр, после следующего туннеля, они свернули с шоссе на узкий проселок, который пересекал реку и круто шел наверх, петляя среди пихтовых стволов. Его бордюр с трудом можно было различить после снегопада, но многие автомобили уже оставили здесь свои следы. Сервас насчитал около десяти и сбился. Он задался вопросом, ведет эта дорога только в институт или еще куда-нибудь, и получил ответ через два километра, когда они вышли из машины возле института. Дальше дороги не было.

Они захлопнули дверцы и оказались в полной тишине. Словно охваченные священным ужасом, все притихли и молча оглядывались кругом. Было очень холодно, и Сервас поднял воротник, чтобы укрыть горло.

Выстроенный там, где склон не отличался крутизной, институт возвышался над самым высоким местом в долине. Его небольшие окна смотрели прямо на гору, с ее высоченными лесистыми склонами и головокружительными скальными обрывами в снегу.

В нескольких сотнях метров выше по склону они заметили жандармов в зимних куртках, похожих как близнецы. Те переговаривались по «уоки-токи».[29]

Навстречу путникам из института вышел маленький человечек в белом халате. Сервас удивленно посмотрел на спутников.

Тут Конфьян сказал с извиняющимся жестом:

— Я взял на себя смелость предупредить доктора Ксавье. Он мой друг.

14

Доктор Ксавье, казалось, был рад гостям. Он шел через площадку перед институтом, гостеприимно раскинув руки.

— Вы как раз вовремя. У нас производственное совещание. По понедельникам я вызываю одну за другой терапевтические бригады в полном составе: врачей, медперсонал, санитаров и социальных работников.

Широкая улыбка говорила о том, что он вовсе не сердится за то, что его вынудили закончить нудное совещание. Особенно тепло доктор пожал руку следователя.

— Понадобилась вся эта драма, чтобы ты наконец-то явился ко мне на работу.

Ксавье, еще молодой человек невысокого роста, был одет с иголочки. Под воротничком халата Сервас заметил модный галстук. Ксавье непрестанно улыбался, не сводя со следователей добродушного, полного юмора взгляда. Сервас насторожился, ему не нравились элегантные люди, слишком легко раздающие улыбки.

Он поднял голову и оглядел высокие стены института. Два внушительных здания стояли буквой Т, у которой горизонтальная палочка втрое превышала по длине вертикальную. В массивных стенах из серого камня тонули ряды маленьких окон. Такие стены выдержали бы и ракетную атаку. Не оставалось никаких сомнений в том, что ни один обитатель института даже не попытался бы подкопаться под них и убежать.

— Мы приехали сюда, чтобы убедиться, что ни один из постоянных клиентов не мог убежать, — сказал Конфьян психиатру.

— Это абсолютно невозможно, — ответил Ксавье без тени колебаний. — Кроме того, все проверки прошли нормально, отсутствующих не было.

— Это мы знаем, — отметил Сервас.

— Тогда я не понимаю, что вы здесь делаете, — озадаченно произнес психиатр.

— У нас есть гипотеза, что одному из ваших пациентов удалось ускользнуть, убить коня Эрика Ломбара и вернуться к себе, — вмешалась Циглер.

— Вы это серьезно? — Глаза психиатра сузились.

— Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что эта гипотеза абсурдна, — поспешил вставить Конфьян, сурово поглядев на остальных. — Но мои спутники во что бы то ни стало хотят убедиться в этом.

Сервасу показалось, что он получил электрический разряд. Мальчишка не только предупредил Ксавье без их согласия, но и пытается в присутствии постороннего лица критиковать работу следственной группы.

— Вы подразумеваете кого-либо конкретно? — поинтересовался доктор.

— Юлиана Гиртмана, — не растерявшись, ответил Сервас.

Психиатр взглянул на него, но на этот раз ничего не сказал, ограничился тем, что пожал плечами, повернулся ко всем спиной и заявил:

— Следуйте за мной.

Вход располагался как раз на стыке двух палочек буквы Т и представлял собой трехстворчатую застекленную дверь, к которой вели пять ступеней.

— Все посетители и персонал входят здесь, — объяснял Ксавье, поднимаясь по ступеням. — Есть еще запасные выходы на случай тревоги: четыре на первом этаже и один через подвал. Два находятся на концах центрального коридора, по одному на уровне кухонь и в пристройке, за гимнастическим залом. — Он указал на короткую палочку Т. — Их невозможно открыть снаружи, а чтобы сделать это изнутри, нужен специальный ключ. При крупном пожаре они распахнутся автоматически. Но только в этом случае.

— А у кого есть доступ к ключам? — спросил Сервас.

— У двадцати человек, — отозвался Ксавье, проходя в застекленную дверь. — У каждого ответственного за группу персонала, у троих охранников на первом этаже, у старшей медсестры, у шеф-повара и у меня. Но в любом случае открывшаяся дверь сразу вызовет сигнал тревоги на контрольном посту.

— Нам был бы нужен список всех, кто имеет доступ к ключам, — сказала Циглер.

— А на контрольном посту всегда кто-нибудь находится? — спросил Сервас.

— Да, вы сами убедитесь. Это близко.

Они вошли в просторный холл. Справа от них находилось что-то вроде зала ожидания, с зелеными растениями и рядом пластиковых стульев, привинченных к полу. Прямо перед ними располагалось маленькое полукруглое застекленное помещение, похожее на банковское окошко или на бюро ресепшн. Там никого не было. Слева на стене, покрытой белым лаком, висели картины и рисунки. Искаженные мукой лица, оскаленные рты с острыми, как ножи, зубами. Корчащиеся тела, краски неприятных, крикливых тонов. Сервас догадался, что это работы пациентов.

Он перевел взгляд с рисунков на стальную дверь с окошком-иллюминатором. Контрольный пост. Ксавье шел к нему через холл. Введя карточку электронного ключа, висевшего на цепочке у него на поясе, он толкнул бронированную дверь. Внутри находились двое охранников, наблюдавших за происходящим на десятке экранов. Поверх белых теннисок на них были надеты открытые оранжевые комбинезоны. На поясах при каждом движении позванивали связки ключей и наручники. Сервас заметил, что на стенах висели баллоны со слезоточивым газом. Но никакого огнестрельного оружия не наблюдалось.

Экраны показывали длинные пустые коридоры, лестницы, общие палаты и кафе. Охранники равнодушно взглянули на посетителей. Оба излучали ту же концептуальную пустоту, что и парни на электростанции.

— Институт снабжен сорока восемью камерами слежения, — объяснил Ксавье. — Сорок две находятся снаружи и шесть внутри, причем расставлены они в стратегических точках помещений. — Он указал на охранников. — Здесь по ночам обязательно остается хотя бы один человек. Днем дежурят двое.

— Один человек на сорок с лишним экранов, — подчеркнул Сервас.

— Это всего лишь камеры, — ответил Ксавье. — Здание разделено на множество секторов, каждый из них имеет более или менее сильную степень защиты, в зависимости от опасности его обитателей. Любой переход из одного сектора в другой без разрешения сразу вызывает сигнал тревоги. — Он указал на ряд маленьких красных лампочек над экранами. — Каждому уровню безопасности соответствует биометрический показатель ключа. Для того чтобы войти в сектор А, где содержатся наиболее опасные пациенты, необходимо миновать двойную камеру безопасности с постоянной охраной.

— У всего ли персонала есть доступ в сектор А? — спросила Циглер.

— Конечно нет. Туда может входить только терапевтическая бригада, прикомандированная к сектору А, а также старшая медсестра, двое охранников четвертого этажа и я. Спустя некоторое время в сектор будет допущена женщина-психолог, прибывшая из Швейцарии.

— Нам понадобится список всех этих людей, с их обязанностями и полномочиями, — сказала Циглер.

— Здесь применяется вычислительная техника? — спросил Сервас.

— Да.

— Кто ее устанавливал?

— Частная охранная фирма.

— Кто обеспечивает поддержку?