— Конечно, мистер Корд, но вы же не сомневаетесь, что наши корпорации выполнят свои обязательства по платежам?

Я старался быть предельно вежливым.

— Я ничего такого не думаю, мистер Шеффилд. Просто один человек, который гораздо опытней и старше меня, сказал, что наступили тревожные времена. По всей стране разоряются банки и лопаются биржи, трудно предположить, что может случиться. Поэтому я и хочу знать, как будут гарантированы выплаты, вот и все.

— Ваши деньги будут гарантированы доходами новой компании.

— То есть мне будут платить из доходов от использования проданной мною лицензии?

— Да, это так, — ответил Шеффилд.

Я вынул из кармана сигарету и закурил.

— И все-таки мне непонятно, почему нельзя заплатить сразу?

— Десять миллионов слишком крупная сумма даже для этих корпораций. У них сейчас много выплат, поэтому и создалась такая ситуация.

Я продолжал разыгрывать непонимание.

— А-а, вы имеете в виду аванс?

— Нет-нет, — быстро возразил Шеффилд. — Речь совсем не об этом. Мы просто гарантируем размещение ценных бумаг на сумму, обеспечивающую создание новой компании. Это составит несколько миллионов.

— Включая комиссионные за посредничество?

— Конечно, это обычная практика.

— Понятно.

Шеффилд проницательно посмотрел на меня.

— Вы возражаете против нашей позиции, мистер Корд?

— Вовсе нет, — пожал я плечами. — Да и почему я должен возражать? Это не мое дело советовать людям как им вести свои дела, у меня хватает забот с моими собственными.

— Но похоже, что у вас есть сомнения по поводу нашего предложения?

— Да, есть. Сначала я думал, что получу за лицензию десять миллионов, а теперь обнаруживается, что мне всего лишь гарантируют десять миллионов. А это не одно и то же. В одном случае я становлюсь обладателем денег, а в другом — лишь компаньоном вашей фирмы, который рискует так же, как и вы.

— Значит, вы против такой сделки?

— Вовсе нет, просто хочу уяснить свое положение.

— Следовательно, мы можем подписать бумаги, — улыбнулся Шеффилд.

— Погодите, — сказал я, и улыбка моментально исчезла с его лица. — Я согласен стать компаньоном, но коли уж я рискую, то пусть мне будут гарантированы пятнадцать миллионов, а не десять.

Несколько минут стояла гнетущая тишина, а потом все заговорили разом.

— Но ведь вы уже согласились на десять, — протестовал Шеффилд.

— Нет, я не соглашался, мы встречаемся в первый раз.

— Минутку, Джонас, — взорвался Макаллистер. — Ты не можешь отрицать, что слышал о предложении в десять миллионов.

— Да, слышал.

Я впервые видел, что он потерял свое адвокатское спокойствие.

— Я ведь действовал от твоего имени и не хочу участвовать в неподобающих играх. Если сделка не состоится, то я подаю в отставку.

— Как тебе будет угодно, — с безразличием сказал я.

— Ты слишком много на себя берешь, — Макаллистер был в ярости. — А ведь я помню тебя еще сосунком.

Теперь пришла моя очередь сердиться.

— Ты только адвокат, — сказал я ледяным тоном, — и имеешь дело с моей собственностью. А с моей собственностью я волен поступать как мне заблагорассудится: продать, выкинуть — все что угодно. Я ею владею, а ты просто работаешь на меня. Запомни это.

Макаллистер побледнел. Я понял, что он вспомнил о ста тысячах в год, которые я платил ему, о премиальных, о доме, в котором жил, о школе, в которой учились его дети, о положении в обществе. Интересно, не пожалел ли он в этот момент о тех шестидесяти тысячах, которые зарабатывал адвокатской практикой перед тем, как перейти ко мне.

Я не мог заставить себя пожалеть его. Он знал, на что шел. Контракт был составлен на его собственных условиях. Он хотел денег и получил их, теперь жаловаться было поздно.

Присутствующие молча наблюдали за нами, и я понял, что независимо от того, жаль мне Макаллистера или нет, я должен помочь ему выкарабкаться из этой ситуации.

— Давай перестанем, Мак, — мягко сказал я. — Мы слишком дружны с тобой, чтобы допускать такие вещи. Забудь обо всем. У нас будет много таких сделок. Сейчас главное, чтобы ты подписал новый контракт со мной, и тогда уж я буду уверен, что никто из этих пиратов не переманит тебя.

— Конечно, Джонас, — Макаллистер облегченно вздохнул, — наверное, мы оба слишком устали: я от этих переговоров, ты от рекордного перелета. Возможно, я просто неправильно понял тебя тогда.

Он повернулся к присутствующим.

— Извините, джентльмены, это моя вина. Я не хотел ввести вас в заблуждение, а просто неправильно понял мистера Корда. Прошу прощения.

В воздухе опять повисла тишина. Все молчали. Тогда я улыбнулся и подошел к писсуару.

— И это весь итог нашего совещания? — спросил я, пожимая плечами.

Первым нарушил молчание Шеффилд, я слышал, как он шептался с остальными.

— Остановимся посередине, — сказал он, — двенадцать с половиной.

Видно, им очень нужна была эта лицензия, если они согласились — так быстро. Я покачал головой, но вдруг мне на ум пришла шальная мысль.

— Я много слышал о вас от моего отца, — сказал я, обращаясь к Шеффилду. — Он говорил, что вы были настоящим спортсменом и любили рискнуть.

— Да, я частенько заключал пари, — улыбнулся он.

— Предлагаю пари на два с половиной миллиона. Я утверждаю, что со своего места вы не сможете отлить водички вон в тот писсуар, — сказал я, указывая на писсуар, расположенный примерно в полутора метрах от Шеффилда. — Если сможете, сделка будет стоить двенадцать с половиной миллионов, не сможете — я получу пятнадцать.

От удивления Шеффилд раскрыл рот и выпучил глаза.

— Мистер Корд! — возмущенно воскликнул он.

— Вы можете называть меня Джонас. Вспомните, ведь это два с половиной миллиона.

Он посмотрел на присутствующих — они на него, потом все вместе на меня. Наконец, представитель «Малон Кемикал» произнес:

— Это два с половиной миллиона, Мартин. За такие деньги я бы попытался.

Шеффилд все еще колебался. Он взглянул на Макаллистера, но тот отвел взгляд. Затем он повернулся к писсуару и расстегнул ширинку. Шеффилд взглянул на меня, и я кивнул. Но ничего не произошло, совсем ничего. Он так и стоял, но полоса краски поползла от воротничка к лицу. Прошла минута, другая, лицо его полностью налилось краской.

— Порядок, мистер Шеффилд, — сказал я серьезно, еле сдерживая улыбку. — Сдаюсь, вы выиграли. Сделка стоит двенадцать с половиной миллионов.

Шеффилд уставился на меня, стараясь прочитать мои мысли, но мое лицо ничего не выражало. Я протянул ему руку, он поколебался секунду и пожал ее.

— Могу я называть вас Мартин? — спросил я.

Он кивнул, и на его губах появилось слабое подобие улыбки.

— Пожалуйста, называйте.

Я пожал его руку.

— Мартин, — торжественно произнес я, — застегните ширинку!

3

Макаллистер прямо на месте внес в оба контракта необходимые изменения, и мы подписали их. Когда все вышли в вестибюль, было около половины пятого. Я направился к лифту, но Эймос Уинтроп задержал меня.

Мне совсем не хотелось разговаривать с ним.

— Может, отложим на утро, Эймос? — спросил я. — Мне надо поспать.

На его лице появилась понимающая улыбка, и он весело похлопал меня по плечу.

— Я знаю, как ты собираешься спать, мальчик, но это важный разговор.

— Сейчас не может быть ничего важного.

Двери лифта открылись и я вошел внутрь, но Эймос юркнул за мной. Лифтер начал закрывать двери.

— Минутку, — попросил я. — Двери снова открылись и я вышел из лифта. — Ну, хорошо, Эймос. В чем дело?

Мы уселись на диване в вестибюле.

— Мне надо еще десять тысяч, — сказал он.

Все было ясно, он опять был на мели. Уинтроп тратил деньги быстрее, чем их печатали.

— А где же деньги, которые вы получили за акции?

— Кончились, — смутился он. — Ты ведь знаешь, как много я задолжал.

Да, я знал это, он был должен всем. На долги кредиторам и бывшим женам у него улетело пятьдесят тысяч. Мне стало немного жаль его. Я взял его в дело, но вряд ли он сумеет принести какую-нибудь пользу компании, а ведь когда-то он был одним из лучших авиаконструкторов в стране.

— Ваш контракт не предусматривает таких авансов.

— Я знаю, но это очень важно. Обещаю, что больше подобного не повторится. Сейчас мне нужны деньги для Моники.

— Для Моники? А что с ней?

— Я хочу отправить ее к матери в Англию, мне уже трудно с ней. Она тайком встречается с каким-то парнем, и если еще не спит с ним, то думаю, что это скоро случится.

Я некоторое время молча смотрел на него. Интересно, он вежливо дает понять мне или шантажирует? Возможно, ему уже обо всем известно, и он говорит подобным образом, чтобы я понял.

— Вы знаете этого парня?

Он покачал головой.

— Если бы знал, убил бы. Ведь она еще невинное дитя.

Я придал своему лицу равнодушное выражение. Родительская любовь слепа, и родители слепцы. Даже такой опытный ловелас, как Эймос, был не более чем слепец.

— Вы уже говорили с ней?

Он снова покачал головой.

— Я пытался, но она ничего не хочет слушать, знаете эту современную молодежь. Они учатся всему в школе, и уже трудно что-либо изменить. Однажды, когда ей было шестнадцать, я нашел у нее в книжечке пачку презервативов.

Вот тогда-то и надо было ее остановить, он опоздал на три года. Теперь ей было девятнадцать, и она жила своей жизнью.

— И что мне теперь делать? — со злостью воскликнул Уинтроп. — Посадить под замок?

— Надо попытаться быть ей отцом.

— Откуда у тебя такой опыт, можно подумать, что у тебя есть собственные дети.

Я мог бы сказать ему, что мой отец всю жизнь был слишком занят, чтобы заниматься мной, но я так устал. Давая понять, что разговор закончен, я поднялся с дивана.

— Так как насчет денег, — забеспокоился Уинтроп.

— Я дам вам денег. — Внезапно во мне вспыхнуло отвращение. Зачем я окружаю себя подобными людьми? Они похожи на пиявок — если уж раз вцепятся, то не отстанут. — И дам, между прочим, двадцать пять тысяч.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Правда, Джонас?

— Да, но при одном условии.

Впервые за время нашего разговора Эймос насторожился.

— Что за условие?

— Ваш уход.

— Из «Уинтроп Эркрафт»? — недоверчиво спросил он.

— Из «Корд Эркрафт», — жестко сказал я.

Краска отлила от лица Уинтропа.

— Но... но ведь я создал эту компанию, я знаю о ней все. Я как раз собирался начать разработку нового самолета, которым наверняка заинтересовались бы военные.

— Берите лучше деньги, Эймос, — холодно сказал я и направился к лифту. Я вошел внутрь, и лифтер закрыл дверь.

— Наверх, мистер Корд? — спросил он.

Я посмотрел на него. Что за глупый вопрос, а куда еще можно было ехать?

— Куда хочешь, — вяло ответил я.

Моника лежала на кровати поверх моей пижамы и дремала. При моем появлении она открыла глаза.

— Все в порядке?

Я кивнул.

— А что надо было папаше? — спросила она, наблюдая, как я снимаю рубашку.

Я разделся и поймал пижаму, которую она бросила мне.

— Он только что подал в отставку, — ответил я, надевая пижаму.

Моника села на кровати, раскрыв от удивления свои карие глаза.

— В отставку?

Я кивнул.

— Но почему?

— Он сказал, что хочет больше времени уделять тебе.

Некоторое время она молчала, недоуменно уставившись на меня, потом рассмеялась.

— Черт побери, всю жизнь я хотела, чтобы он уделял мне больше внимания, и теперь, когда я не нуждаюсь в нем, он решил поиграть в заботливого отца.

— Ты больше в нем не нуждаешься?

— Он мне больше не нужен. — Моника встала с кровати, подошла и положила голову мне на грудь. — Теперь у меня есть ты, — прошептала она доверчивым детским голоском. — Ты для меня все: отец, брат, любовник.

Я погладил ее каштановые волосы. Внезапно я почувствовал к ней большую нежность — мне-то было известно, каким одиноким можно быть в девятнадцать лет.

Я ласково поцеловал ее в лоб.

— Давай спать, детка, уже почти утро.

Она уснула мгновенно. Голова ее покоилась на моем плече, я обнял ее за шею. Я долго не мог уснуть, разглядывая ее спокойное лицо. Взошло солнце, и его первые лучи заполнили комнату.

Чертов Эймос Уинтроп, чертов Джонас Корд! Я проклинал всех людей, которые были слишком заняты и слишком эгоистичны, чтобы быть отцами своим детям.

Я начал дремать, согреваемый теплом ее стройного, изящного тела. Потом пришел сон, глубокий чудесный сон.

На следующий вечер мы обвенчались в церкви в Рино.

4

Заметив сверкание чешуи в воде, я закинул блесну как раз в то место, где резвилась форель. Меня охватил азарт, я знал, что поймаю ее. Все было прекрасно: и тени от деревьев на берегу ручья, и голубые, зеленые, красные блики сверкавшей блесны. Еще немного, и она попадется. В этот момент я услышал голос Моники, доносившийся с берега.

— Джонас!

От звука ее голоса форель скрылась в глубине и, еще не успев обернуться, я почувствовал, что медовый месяц кончился.

— Что такое?

Она стояла на берегу в шортах, коленки покраснела, нос шелушился.

— Тебя просят к телефону из Лос-Анджелеса.

— Кто?

— Не знаю, какая-то женщина, но она не представилась.

Я обернулся и посмотрел на ручей. Рыба уже не плескалась, а это значило, что она ушла и рыбалка закончилась.

— Скажи ей, пусть подождет минуту, — крикнул я и побрел к берегу.

Моника кивнула и вернулась в хижину, а я принялся складывать удочку. Интересно, кто бы это мог быть. Очень мало людей знало об этой хижине в горах. Когда я был ребенком, то приезжал сюда с Невадой, отец всегда хотел поехать с нами, но так и не собрался.

Было уже далеко за полдень и воздух наполнился вечерними звуками, из чащи леса доносилось стрекотание цикад. Прислонив удочку к стене хижины, я вошел в комнату. Моника сидела в кресле рядом с телефоном и листала журнал. Я взял трубку.

— Алло?

— Мистер Корд?

— Да.

— Подождите минутку, на проводе Лос-Анджелес, — сказала телефонистка.

Вдруг я услышал щелчок и знакомый низкий голос произнес:

— Джонас?

— Рина?

— Да, — ответила она. — Я три дня разыскиваю тебя, никто не знает где ты, и я подумала о хижине.

— Молодец, — сказал я, взглянув на Монику. Казалось, что она увлечена журналом, но я знал, что она прислушивается.

— Между прочим, прими мои поздравления, надеюсь, что ты счастлив. У тебя очень приятная жена.

— Ты знаешь ее?

— Нет, — быстро ответила Рина, — видела фотографии в газетах.

— А-а, спасибо, но надеюсь, ты не для этого позвонила?

— Конечно нет, — ответила она с присущей ей прямотой. — Мне нужна твоя помощь.

— Если тебе нужны очередные десять тысяч, то пожалуйста.

— Мне нужно гораздо больше денег.

— Насколько больше?

— Два миллиона.

— Что? — воскликнул я, — для чего, черт возьми, тебе нужны такие деньги?

— Это не мне, — в голосе ее прозвучали печальные нотки, — это для Невады. Он в затруднительном положении и может потерять все, что имеет.

— А я думал, он процветает. Газеты писали, что он зарабатывает по пятьсот тысяч в год.

— Это так, но...

— Что но? — Я вытащил сигарету и поискал спички. Моника заметила это, но не сдвинулась с места. — Да, я слушаю.

— Невада вложил все в фильм. Он работал над ним целый год, а теперь его не выпускают на экраны.

— Почему? Наверное, какая-нибудь мура?

— Нет, — быстро возразила она, — совсем нет. Это великий фильм. Но сейчас в прокат берут только звуковые картины.

— А почему он не сделал звуковую картину?

— Он начал работать над ней более года назад, и никто не ожидал, что звуковое кино так быстро завоюет все позиции. И теперь банк требует возврата ссуды, а Норман денег не дает. Он делает собственные фильмы.

— Я понял.

— Ты должен помочь ему, Джонас. Он вложил в этот фильм всего себя. Если он потеряет его, то для него это будет катастрофа.

— Невада никогда не уделял большого внимания деньгам.

— Да дело не в деньгах, дело в его отношении к этому фильму. Он верит в него, наконец у него появился шанс показать Запад таким, каким он на самом деле был.

— Да кому это, к черту, надо знать?

— Ты видел хоть один фильм с его участием?

— Нет.

В голосе Рины послышалось разочарование.

— Неужели тебе не интересно, как он выглядит на экране?

— А почему мне должно быть это интересно? Я знаю, как он выглядит.

— Так ты поможешь? — снова ровным голосом спросила она.

— Слишком большая сумма, да и почему именно я?

— Я помню, что когда-то ты очень нуждался в одной вещи, и он отдал ее тебе.

Я понял, что она говорит об акциях «Корд Эксплоузивз».

— Но это не стоило ему два миллиона.

— Тогда да, а сейчас?

Я задумался. Сейчас, пожалуй, еще нет, а лет через пять акции будут стоить два миллиона.

— Но если он в таком положении, то почему сам не позвонил мне?

— Невада слишком гордый человек, ты знаешь это.

— А почему ты так хлопочешь?

— Потому, что он мой друг, — быстро ответила Рина. — Когда мне нужна помощь, он не задает вопросов.

— Я ничего не обещаю, но вечером прилечу в Лос-Анджелес. Где мне найти тебя?

— Я остановилась у Невады, но нам лучше увидеться в каком-нибудь другом месте. Я не хочу, чтобы он знал о моем звонке.

— Хорошо, поздно вечером я буду в отеле «Беверли-Хиллз». — Я положил трубку.

— Кто это? — спросила Моника.

— Вдова моего отца, — ответил я, проходя в спальню. — Собери свои вещи, я отвезу тебя на ранчо, а сам вылечу по делам в Лос-Анджелес.

— Но ведь мы здесь только пять дней, а ты обещал, что медовый месяц продлится две недели?

— Непредвиденные обстоятельства.

Я сел на кровать и стал стягивать сапоги.

— А что подумают люди, если мы вернемся через пять дней?

— Какое мне, черт побери, до этого дело?

Моника расплакалась.

— Я не поеду, — крикнула она и топнула ногой.

— Тогда оставайся, — сердито ответил я. — Я спущусь за машиной, и если к моему возвращению ты не будешь готова, я уеду без тебя.

Что за существо — женщина? Пять минут постоишь перед священником, и все буквально переворачивается. До женитьбы она великолепна, ты для нее король. Одной рукой она держит тебя за конец, давая понять этим, что хочет тебя, а другой прикуривает тебе сигарету, моет спину, гладит по лицу и взбивает для тебя подушку. Потом произносятся магические слова, и тебе уже приходится просить обо всем этом. Теперь уже ты должен обхаживать ее: прикуривать сигарету, приносить халат, открывать двери. Ты должен даже благодарить ее, когда она позволяет тебе иметь то, что раньше непрерывно предлагала сама.

Когда я подъехал к хижине, Моника вышла с небольшим чемоданчиком в руке и остановилась, ожидая, чтобы я открыл ей дверь. Подождав некоторое время, она сама открыла ее и уселась в машину с оскорбленным видом. Это выражение не сходило у нее с лица все два часа, которые заняла у нас дорога до ранчо.

В девять часов вечера я остановил машину перед домом. Робер, как всегда, ожидал возле дверей. Когда он взял у Моники чемодан и она вышла из машины, а я остался, лицо его сохраняло невозмутимость.

— Добрый вечер, миссис Корд, — сказал он. — Ваша комната готова.

Взглянув на меня, он начал подниматься по ступенькам.

— И когда тебя ждать назад? — язвительно спросила Моника.

Я пожал плечами.

— Вернусь, как только закончу дела. — Внезапно я почувствовал слабость. Черт возьми, ведь мы женаты всего пять дней. — Постараюсь побыстрее, — добавил я.

— Можешь не спешить, — сказала она и, не оглядываясь, ушла в дом.

Я разозлился, врубил передачу и помчался по дороге к фабрике. Позади нее на поле стоял мой старенький биплан. Залезая в кабину, я все еще был зол и, только поднявшись на высоту две с половиной тысячи футов и взяв курс на Лос-Анджелес, успокоился.

5

Я посмотрел на сценарий в голубой обложке, затем на Рину. Время было не властно над ней: изящная, стройная, с высокой упругой грудью. Изменились только ее глаза, в них появилась уверенность, которой я не замечал раньше.

— Я не особо люблю читать, — сказал я.

— Я предвидела это и договорилась со студией, чтобы они показали тебе фильм. Можно пойти прямо сейчас.

— Сколько времени ты уже здесь?

— Года полтора, сразу как вернулась из Европы.

— И все это время живешь у Невады?

Она кивнула.

— Ты спишь с ним?

Рина даже не пыталась уйти от ответа:

— Да, мне очень хорошо с ним.

— А ему с тобой? — спросил я.

— Надеюсь, — тихо ответила она. — Но тебя это не касается.

— Я спросил просто из любопытства, — сказал я, поднимаясь, и бросил сценарий в кресло.

— Это совсем не то, что ты думаешь, — быстро проговорила Рина.

— А что это тогда, деньги?

— Нет, — покачала она головой. — Мужчина, настоящий мужчина. Я никогда не испытывала ничего подобного с мальчишками.

— Может быть, и у меня это когда-нибудь получится?

— Ты ведь пять дней назад женился.

Я посмотрел на нее, внутри возникло знакомое возбуждение.

— Пошли, — коротко бросил я. — Не собираюсь торчать там всю ночь.

Я сидел в темном кинозале, с одной стороны от меня сидела Рина, с другой — директор Ван Элстер.

Рина сказала правду. Фильм был великолепный, но лишь благодаря Неваде. Именно его игра была самой сильной стороной картины.

Я всегда чувствовал его силу, но здесь она была сконцентрированной, целенаправленной и проникала в каждого. В начале фильма он играл шестнадцатилетнего мальчишку, а в конце уже двадцатипятилетнего мужчину, при этом угадать его настоящий возраст было невозможно.

Когда зажегся свет, я сидел в кресле, возбужденный увиденным. Достал сигарету и закурил. Вместе с тем, меня не покидало ощущение, что в фильме чего-то не хватает. Ощутив тепло внизу живота, я понял чего.

— Кроме этой мадам из Нового Орлеана и дочери жертвы, в картине нет женщин, — обратился я к Ван Элстеру.

— Есть некоторые вещи, — улыбнулся Ван Элстер, — которые не показывают в боевиках, к ним как раз относятся и женщины.

— Почему?

— Считается, что образ чистого, сильного мужчины предпочтительней. Герой может совершать любые преступления, но только не заводить любовные шашни.

Я рассмеялся и встал.

— Извините за мой вопрос, но почему вы не можете добавить голос точно так, как добавляете музыку? В чем здесь дело?

— Добавить голос мы можем, — ответил Ван Элстер, — но скорость воспроизведения немых фильмов отличается от скорости звуковых. Звуковые фильмы воспроизводятся со скоростью речи, а немые гораздо быстрее.

Все ясно, здесь была чисто механическая загвоздка. Как и в любом другом бизнесе, тут была своя технология, и она начала интересовать меня.

— Поедемте со мной в отель, мне хотелось бы поговорить об этом подробнее.

В глазах Рины промелькнуло удивление, она посмотрела на Ван Элстера, потом обернулась ко мне.

— Но уже почти четыре утра, да и вряд ли мы что-нибудь решим без Невады.

— Хорошо, — согласился я, — приведете Неваду ко мне в восемь утра. Устраивает?

— Отлично, в восемь.

— Я могу подвезти вас до отеля, мистер Корд, — с готовностью предложил Ван Элстер.

Я посмотрел на Рину, она незаметно покачала головой.

— Благодарю вас, Рина завезет меня по пути домой.

Всю дорогу до отеля Рина молчала, и только когда мы остановились, она заговорила.

— Ван Элстер нервничает. Он никогда не делал звуковых картин, но эту очень хочет сделать. Это великий фильм, и если он удастся, Ван Элстер упрочит свое положение.

— А что, оно у него шаткое?

— Как и у всех в Голливуде, начиная от Гарбо и кончая Джоном Гилбертом. Никто из них не уверен, как сложится их карьера в звуковом кино. Я слышала, что у Джона Гилберта настолько плохой голос, что студия «МГМ» даже не пригласила его сниматься в следующем фильме.

— А как у Невады с голосом?

— Все в порядке, очень хороший голос. Позавчера мы делали звуковые пробы.

— Отлично, хотя бы за это можно не беспокоиться.

— Так ты возьмешься? — спросила она.

— А что я получу взамен?

— Заработаешь кучу денег.

— В этом нет нужды, я везде зарабатываю много денег.