— Я правильно понял — Давид пытался изнасиловать мою дочь?

— Марго уверяет, что нет. Уверяет, будто он не собирался. Но руку ей в… трусы… он все-таки засунул…

— Я еду.



Проклятье, не делайте этого, не делайте, черт бы вас всех побрал!

Он дернулся. Вернее, попытался. Ему связали руки за спиной, ноги — от щиколоток до коленей — обмотали широким коричневым скотчем и прикрутили к ножкам стула, а туловище и шею — к спинке. Стоило ему пошевелиться, и липкая лента больно натягивала кожу, вырывая волоски. Он потел, как поросенок. Исходил литрами пота, даже джинсы промокли, как будто он обмочился. Так оно и случится, если его немедленно не отпустят, он обязательно описается — от страха.

— Банда ублюдков! Мать вашу, говноеды! Я всех вас поимею!

Он оскорблял их, чтобы преодолеть собственный страх, зная, что они убьют его и что смерть легкой не будет. Он помнил, что случилось с той училкой… Садисты… Сам он никогда не был нежен с женщинами, бил их, насиловал, но то, что сделали с той женщиной, превосходило все мыслимые и немыслимые пределы. Он задрожал всем телом — от жалости к себе.

Он чувствовал запах псины, острый кислый запах собственного пота и аромат ночного леса — они привязали его к стулу, стоявшему на веранде. Ему даже показалось, что он ощущает легкое дуновение ветра откуда-то из-под земли. В ярком свете фар танцевали пылинки, кружилась мошкара. У него невыносимо обострилось зрительное восприятие — он видел даже брызги слюны, летящие из собственного рта всякий раз, когда он начинал орать на мучителей. Все вокруг вдруг обрело удесятеренную мощь, все стало жизненно важным.

— Я вас не боюсь, — сказал он. — Убивайте, если хотите, мне плевать.

— Неужели? — с издевкой произнес чей-то голос. — Вот и славно!

На том, кто это сказал, было промокшее от пота худи с капюшоном, прикрывавшим лицо.

— Тебе будет страшно, обещаю, — спокойным голосом пообещал другой голос.

Его снова пробрала дрожь. От их уверенности. Спокойствия. Холодности. Они начали разворачивать на полу рулон прозрачной блестящей пищевой пленки. У него закружилась голова, сердце забилось в груди, как птица, кидающаяся на прутья запертой клетки.

— Что это вы, на хрен, делаете?

— Ух ты, ему вдруг стало интересно!

Он попытался улыбнуться, когда они принялись наматывать пленку вокруг его обнаженных мускулистых рук, заведенных за спинку стула.

— Зачем…

— Что, пленка? — раздались смешки. — А вот зачем: ням-ням, собачки…

Силуэты незваных гостей исчезли из поля его зрения; он слышал, как они вошли в дом, открыли холодильник, что-то достали и тут же вернулись. Руки в резиновых перчатках начали засовывать куски мяса между пленкой и голым телом. Его передернуло от ужаса и отвращения.

— Что за гребаная игра? — завопил он.

Вместо ответа его полоснули по щеке перочинным ножом, и теплая кровь потекла на подбородок, шею, пленку и дешевую говядину, которой он кормил своих собак.

— Ч-ч-черт! Да вы больные на всю голову!

— Тебе известно, что полихлорвинил, из которого сделана эта пленка, на пятьдесят шесть процентов состоит из соли и на сорок четыре — из нефти?

Они продолжали кружить вокруг него, как дикари, пляшущие у тотемного столба, где ждет смерти бедолага-путешественник. Холодная пленка коснулась шеи и разгоряченного затылка; они засунули очередные куски мяса между кожей и пластиком, а последними эскалопами стали натирать ему лицо. От омерзения он резко мотал головой из стороны в сторону.

— Хватит! Прекратите! Проклятые не…

Они снова ушли в дом. Он услышал, как из крана полилась вода: они мыли руки и что-то обсуждали. Он попытался пошевелиться. Как только они уберутся, он опрокинется на пол и попробует освободиться. Но хватит ли ему времени? Крупные капли пота стекали по лбу и бороде, жгли глаза. Он понял, что они собираются сделать, и это наполнило его душу ужасом. Он не боялся умереть — но только не такой смертью. Проклятье, нет!

Он облизал растрескавшиеся губы. Пот капал с кончика носа на пленку.

Он перевел взгляд на слепящий свет фар. Ночь окутала мраком лес, дом и все вокруг. Он слышал комариный писк и треск цикад в лесу. А вот собаки молчали, терпеливо ожидая продолжения зрелища… Возможно, почуяли запах еды. Мучители прошли мимо него, спустились по ступенькам, сели в машину. Хлопнули дверцы.

— Подождите! Вернитесь! У меня есть деньги! Я заплачу! Много! Я все вам отдам! Вернитесь!

Он впервые в жизни так отчаянно молил о пощаде.

— Вернитесь! Вернитесь! Будьте вы прокляты!

Он зарыдал, услышав, что машина дала задний ход, а потом скрылась в темноте — там, где находились клетки.



Оставалось сделать последний шаг. Они открывали дверцы клеток в темноте, одну за другой. Собаки их знали. Пока хозяин отсутствовал, они много раз приезжали кормить их. «Это я, спокойно, песики, спокойно, вы ведь меня узнаете? Проголодались? Конечно, проголодались, вы ведь уже сутки ничего не ели…» Псы окружили людей, и те замерли, помня, что предки опасных питомцев Элвиса не боялись даже медведей. Собаки обнюхали их, потерлись о ноги, обошли вокруг машины, потом вдруг почувствовали в ночном воздухе другой запах и как по команде повернули головы в сторону дома. Маленькие красные, как угольки, глазки засверкали от вожделения. Гиганты облизнулись и с громким лаем помчались к дому. Когда свора ворвалась на веранду, Элвис крикнул повелительным тоном:

— Титан, Люцифер, Тисон, лежать! Умные собачки, хорошие собачки, лежать, я сказал!

Голос Элвиса выдавал панику, владевший им первобытный ужас.

— Лежать, кому сказано! ТИСОН, НЕТ, НЕ-ЕТ!

Сидевшие в машине люди невольно вздрогнули, когда тишину разорвали жуткие вопли жертвы и довольное ворчание своры, пожирающей хозяина.

29

Breaking bad[38]

— Я бы этого не сделал.

Он всхлипывал, глядя на полицейских.

— Я бы этого не сделал… Клянусь… Я… я… я… просто хотел ее напугать… Нет, правда, я никогда никого не насиловал, клянусь! Она за нами шпионила… Вот я и взбесился… я… решил ее напугать… больше ничего! Я… сегодня был… плохой… Дерьмо… Я такого никогда не делал… Вы должны мне поверить!

Он обхватил голову руками, и его плечи затряслись от безмолвных рыданий.

— Ты что-нибудь принимал, Давид? — спросила Самира.

Он кивнул.

— Что именно?

— Мет.

— Кто твой дилер?

— Я не стукач… — ответил парень, выдержав мелодраматичную паузу, как в полицейском сериале.

— Слушай внимательно, маленький засранец… — начал побагровевший от ярости Сервас.

— Кто? — перебив начальника, повторила Самира. — Не забыл, что тебя взяли на месте преступления при попытке изнасилования? Сценарий будет простой, как трусы́: отчисление из лицея, суд, тюрьма… Опозорят не только тебя, но и родителей…

Юноша горестно покачал головой.

— Он учится на факультете естественных наук. Имени я не знаю, только прозвище — Хайзенберг, как у персонажа…

— «Breaking bad», — сказала Самира, подумав, что придется просить помощи у бригады по борьбе с наркотиками.

— Юго тоже принимает? — поинтересовался Сервас.

Давид кивнул, не поднимая глаз.

— А теперь подумай и скажи вот что: в тот вечер, когда вы пошли в паб смотреть футбол, он что-нибудь принимал?

Давид поднял голову и посмотрел сыщику в глаза.

— Нет! Он был чист.

— Уверен?

— Да.

Сервас и Самира переглянулись. Фразу в тетради написала не Клер — это раз. Юго точно накачали наркотиками — это два. Завтра можно звонить судье, хотя уверенности в том, что Бохановски выпустят, все равно нет.

Самира ждала, что решит патрон, а он смотрел на Давида, размышляя, как поступить. Отпустить мерзавца, как просила Марго?

— Пошел вон, — наконец сказал он, — и передай остальным: если ты и твоя бандочка еще хоть раз подойдете к моей дочери ближе чем на пушечный выстрел, я превращу вашу жизнь в ад.

Давид поднялся и вышел — не сказав ни слова и не взглянув на полицейских.

Мартен встал.

— Возвращайтесь на позиции, — приказал он Самире. — Свяжитесь с наркоотделом и выясните, что они знают об этом Хайзенберге.

Он вышел в коридор. Всё в этом месте было наполнено воспоминаниями, и одно из них неожиданно всплыло из глубины подсознания — очень давнее, не лицейское… О них с Франсисом. Им тогда было лет по двенадцать, а может, по тринадцать. Франсис показал ему ящерицу, гревшуюся под солнцем на стене. «Смотри», — сказал он и то ли лопатой, то ли ржавым ножиком отрубил ей хвост. Ящерица убежала, а хвост продолжал дергаться из стороны в сторону, словно жил отдельной от тела жизнью. Пока Мартен завороженно наблюдал за этим живым отростком, Франсис схватил большущий камень и размозжил ящерке голову.

— Зачем? — поразился Мартен.

— А пусть не хитрит! Так всегда бывает: пока хищник смотрит на оторванный хвост, ящерица успевает юркнуть в какую-нибудь дыру.

— Обязательно было ее убивать?

— Я — самый умный хищник! — похвалился тогда Франсис.

…Сервас толкнул вторую дверь слева. Марго ждала его в классе, сидя за партой, грызла ногти и, как всегда, слушала музыку. Увидев отца, она сняла наушники.

— Вы его отпустили?

Мартен кивнул.

— Позорище, — удрученно произнесла девушка. — Теперь все будут смотреть на меня как на зачумленную.

— Это не твоя вина…

— Я собираюсь остаться здесь еще на год, папа. Как мне заводить друзей с ярлыком «девица-к-которой-не-стоит-приближаться-потому-что-ее-охраняет-полиция» на спине?

— Тебе что-нибудь говорит имя Хайзенберг?

— Создатель квантовой механики или персонаж сериала «Breakng Bad»?

Сервас почувствовал облегчение. Она ответила сразу, и глазом не моргнула. Его дочь явно никогда не слышала о дилере по прозвищу Хайзенберг.

— Что это за сериал?

— История о преподавателе химии, у которого обнаруживают рак в терминальной стадии, и он начинает делать наркотик, чтобы семья ни в чем не нуждалась после его смерти. Ты что, начал смотреть ящик?

«Теперь понятно, откуда это прозвище, — подумал Сервас. — Как можно снимать кино с таким сюжетом?»

— Ты слышала их разговор, что они обсуждали? — спросил он.

Марго нахмурила брови и задумалась.

— Трудно объяснить… Все было довольно бессвязно… и странно. Давид бормотал, что ему все осточертело… что он не хочет продолжать.

— Продолжать что?

— Понятия не имею. Виржини заявила, что они не могут так поступить, что Юго всех их любит… Да, а потом она вдруг упомянула кое-что еще более странное: Круг… Сказала, что Круг скоро соберется.

— Круг?

— Да.

Марго чуть было не добавила, что Круг должен собраться 17-го, в этом месяце, но в последний момент передумала. Почему? «Да что с тобой такое? Почему не призналась отцу?» В курсе дела только они с Элиасом, что на нее нашло?

— Не догадываешься, о чем идет речь? — спросил Сервас.

Марго покачала головой.

— Ладно, иди спать, — велел Сервас, почувствовав, что и сам вот-вот рухнет от усталости.

— Венсан и Самира надолго тут задержатся? — поинтересовалась Марго, вдевая наушники в уши.

Мартену пришла в голову неожиданная мысль.

— На сколько будет нужно, на столько и задержатся, — буркнул он. — Скажи-ка, что за музыку ты слушаешь?

— А почему ты спрашиваешь? Ну, Мэрилин Мэнсон, ты ведь все равно не знаешь. — Она смешно фыркнула. — Это не твой размерчик…

— Можешь повторить? — переспросил сыщик.

— Что именно?

— Название этой группы…

— Мэрилин Мэнсон. Да что, в конце-то концов, происходит, папа?

Сервасу показалось, что у него под ногами разверзлась пропасть. Интернет-кафе. На лице выступил пот, во рту мгновенно пересохло. Он дрожащими пальцами достал телефон, чтобы позвонить Эсперандье и Самире.



Самира Чэн снова лежала на опушке леса, начинавшегося на задах лицея, как делают киношные коммандос, и крыла себя последними словами за то, что так глупо оделась. Майка была слишком короткой, травинки щекотали пупок, и она то и дело почесывалась. Хорошо хоть цвета́ догадалась выбрать немаркие и неброские — синий и черный.

Со своего наблюдательного пункта мароккано-китайская француженка Самира Чэн могла видеть все тылы зданий, спортивную трибуну с левой стороны, вход в конюшни, крыло дортуаров справа, теннисные корты, садовую лужайку и вход в лабиринт. В окне комнаты Марго горел свет… оно было открыто, и Самире показалось, что она заметила огонек сигареты и струйку дыма. Это запрещено внутренним уставом, юная леди… Перед тем как отправиться на задание, Самира выпила кофе и приняла таблетку модафинила, хотя случившиеся этим вечером события и без того достаточно ее завели. Она бы с удовольствием взбодрила себя дозой дэт-метала, например «Cannibal Corpse» из переизданного в 2002-м альбома «Butchered at Birth» (песни там были с более чем красноречивыми названиями: «Living Dissection», «Under the Rotted Flesh» или «Gutted»),[39] но рисковать не стоило. Самире и так было не по себе от мысли, что за спиной стоит глухой темный лес и кто угодно может незаметно к ней подобраться.

Чэн старалась не шевелиться, чтобы не привлекать к себе внимание, но время от времени все-таки потягивалась, разминая затекшие руки и ноги. Думала она при этом о ремонте той развалины в пригороде Тулузы, что служила ей домом. Был уже вторник, а приятель, обещавший заняться душем, все еще не позвонил.

Рация захрипела, и в ночной тишине зазвучал голос Эсперандье:

— Как там у тебя дела?

— Все спокойно.

— Мартен только что уехал… Он в полном ауте. Хотел остаться. Жандармы по его просьбе поставили патруль на дороге, у въезда в лицей. Марго приказано запереть дверь и не открывать никому — только своим. Она пошла спать.

— Пошла, но не легла. Я вижу, как она курит у окна в своей комнате.

— Надеюсь, ты не слушаешь любимую музыку?

— Только крик совы. Что у тебя?

— Гробовая тишина.

— Думаешь, у него хватит наглости заявиться?

— У Гиртмана? Не знаю… Меня бы это удивило, но история с музыкой Мэрилина Мэнсона настораживает.

— А если он нас заметит?

— Даст задний ход… Ему вряд ли хочется вернуться в камеру. Я вообще считаю, что он где-то очень далеко отсюда. Не забывай, наша задача — защищать Марго, а не ловить Гиртмана.

Самира промолчала, но думать о швейцарце не перестала: если представится случай, она его не упустит.



В десять лет Сюзанна Лаказ верила, что мир — волшебная игровая площадка и что все ее любят. В двадцать она убедилась, что мир — опасное место и большинство его обитателей врут, причем не только окружающим, но и себе. Это случилось, когда лучшая подруга увела у нее любимого мужчину и призналась в этом со слезами на глазах, произнося своим хорошеньким лживым ртом фразы типа «мы любим друг друга», «мы созданы друг для друга», «мне так жаль, Сюзи»… Сегодня ей сорок с небольшим, и она абсолютно уверена, что мир — любимая игровая площадка для негодяев всех мастей и ад для всех остальных, а бог — суперчемпион мира по глупости.

Она лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала его храп. Он вернулся не больше часа назад, и она почуяла запах другой женщины, несмотря на притупившееся из-за болезни обоняние. Он даже не потрудился принять душ…

В последнее время муж стал таким предупредительным, таким терпеливым. И… милым. Ну почему он не был таким всегда?

«Не обманывай себя, старушка. Он поступает так не из любви, а ради мира в душе… Он даже не принял душ: какие еще доказательства тебе нужны?»

Ей хотелось умереть спокойно… Внезапно она поняла, что понятие «спокойная смерть» подразумевает месть. Ее месть… С пронзительной ясностью — так, словно мать вернулась из царства мертвых, чтобы сказать: «Ты должна это сделать», она поняла, что завтра же позвонит тому майору и расскажет правду.

Интермедия 3

Стычка

Укол. В то мгновение, когда игла вошла под кожу, она собрала в кулак остатки воли, прежде чем погрузиться во мрак отсутствия.

Будь сильной. Именно сейчас…

Она, как обычно, очнулась в большой старомодной столовой, в кресле с высокой спинкой. Он пристегнул ее широкими кожаными ремнями за талию и лодыжки и усадил в торце стола.

Тарелки, подсвечники, стаканы, вино, музыка. Малер, естественно… Чертов несносный Густав Малер… Она не была уверена, что сможет говорить достаточно громко после всех этих месяцев, проведенных в полной тишине, сошел или нет отек голосовых связок.

Другого оружия, кроме голоса, у нее не было…

— Поднимем бокалы! — весело провозгласил он.

Она всегда подчинялась. Ей нравились вкус и аромат вина, дарившего благодатное раскрепощающее опьянение. После бесконечной череды дней, проведенных в полном одиночестве в подвале, она наслаждалась и свежевыглаженным платьем, и запахом мыла, и ощущением чистоты своего тела, не говоря уж о восхитительном вкусе блюд за ужином с мучителем. Последние двадцать четыре часа он не давал ей ни еды, ни воды — это тоже была часть извращенного ритуала, чтобы она была очень голодной… Господь свидетель — он преуспел, еще как преуспел! Желудок и мозг кричали: «Давай! Не медли! Ешь, выпей вина!» Аромат вина, налитого в пластиковый стаканчик, щекотал ноздри, манил, искушал. Ей ужасно хотелось выпить… Почти так же сильно, как в первые дни заточения в подвале хотелось получить дозу кокаина — ее тогда так ломало, что она едва не рехнулась.

Она справилась с собой и посмотрела на него с легкой ироничной улыбкой на губах.

Он на мгновение нахмурился, но тут же улыбнулся в ответ и спросил:

— Что стряслось? Тебя разве не мучит жажда?

Она умирает от жажды… Горло пересохло, как наждак.

— Брось, сама знаешь — это тебе не поможет, — ласково произнес он. — Пей, вино просто исключительное.

Она рассмеялась — звонко, насмешливо, презрительно — и на сей раз успела уловить в его глазах недоумение. Он вгляделся в нее, как исследователь в подопытную крысу, выдавшую незапланированную реакцию.

— Вот оно что… Меня решили спровоцировать, — хохотнул он. Весело, без враждебности.

— Твоя мать отсасывает у чертей в аду, — скрипучим голосом холодно произнесла она.

Он погладил бородку, не сумев скрыть удивления. Светлый ежик волос блестел в свете свечей и люстры.

— Подобный лексикон тебе не идет, — снисходительно улыбнувшись, сказал он.

Она оскалилась и повторила, передразнив его высокомерный тон и легкую гнусавость:

— Подобный лексикон тебе не идет…

Его глаза блеснули гневом, но он справился с собой и улыбнулся.

— Гнусный ублюдок, сын шлюхи, жалкий импотент…

Он молча смотрел на нее.

— Твоя мать была шлюхой, я угадала?

— Попала в точку! — радостно рассмеялся он.

Она не дала себя сбить и ответила вызывающе-злым смешком.

— Что тебя так рассмешило?

— Твой крошечный член! Мне повезло — или не повезло? — в прошлый раз я успела заметить этот, с позволения сказать, «прибор».

Его взгляд потемнел, и она вздрогнула, зная, на что способен этот человек.

— Прекрати.

— Прекрати.

Он повернулся и прибавил звук, повернув ручку стоявшей на комоде мини-системы. Взлетели ввысь голоса скрипок, разнуздались духовые, загремели литавры. Она принялась дирижировать, мотая головой, улыбаясь и поглядывая на него из-под ресниц. У нее не было ни ножа, ни вилки — он заставлял ее есть руками, с картонной тарелки. Продолжая изображать впавшего в исступление дирижера, она схватила тарелку с супом, отшвырнула ее и запела — фальшиво, поперек мелодии. Суп выплеснулся на стену, оставив на обоях жирное пятно. Голос вернулся! Она заголосила еще громче.

— ДОВОЛЬНО!

Он убрал звук и посмотрел на нее. Жестко. Без улыбки.

— Тебе не стоило затевать со мной подобную игру.

В его голосе прозвучала неприкрытая угроза, и на короткое мгновение ею овладел ледяной ужас. Гнев хозяина усмирял ее, как хорошо выдрессированную собаку. Встряхнись… Ты на правильном пути… Впервые за все время она взяла над ним верх — и почувствовала опьянение успехом.

— Сдохни, говноед… — процедила она сквозь зубы.

Он ударил кулаком по столу.

— Хватит! Я ненавижу такой язык!

— Ха-ха-ха! Ты и впрямь жалкий маленький гаденыш, да, дружок? Не можешь возбудиться, как нормальный мужик… Слова «яйца», «хрен», «е…рь» у тебя не выговариваются… Держу пари — в детстве мамочка теребила тебе пиписку, когда купала. Нечего и удивляться проблемам с женщинами и бранными словами. Может, ты тайный гомик, мой миленький дружок?

Она видела, что вывела его из себя, и готова была сблевнуть, потому что никогда в жизни, даже в сильнейшем гневе, не употребляла подобных слов и не разговаривала таким вульгарным тоном.

— МЕРЗКАЯ ТВАРЬ, — проскрежетал он. — ГРЯЗНАЯ ДЕВКА. Ты мне заплатишь.

Он оттолкнул стул и встал. Она испугалась. По-настоящему. И запаниковала, увидев, что он держит в руке. Вилку… Она вжалась в кресло и перестала улыбаться. Он победит, если она сейчас «сдуется», позволит ему заметить свой страх.

Когда он подошел совсем близко, она хрипло откашлялась и плюнула в его сторону. В лицо не попала — сгусток слюны повис на рубашке. Он смотрел на нее пустыми глазами, даже не потрудившись стереть плевок, потом вдруг молниеносным движением схватил ее за лицо и сжал что было сил, больно давя на десны. Она отбивалась, мотая головой из стороны в сторону, попробовала отпихнуть его, оцарапать, но он не ослабил хватку. Внезапно ее пронзила острая, как удар тока, боль: он воткнул вилку ей в губы. Кровь потекла по подбородку, она попыталась закричать, и он тут же нанес второй удар, попав в верхнюю десну между зубами. Кровь брызнула струей, она зарыдала, зашлась в крике, завопила, как помешанная, а он все бил и бил, втыкая вилку в щеки, губы, язык…

Безумие прекратилось так же внезапно, как началось.

Сердце бешено колотилось у нее в груди, рот и подбородок горели, кровь текла ручьем. Она испытывала невыносимую боль, но, зная, что он за ней наблюдает, пыталась восстановить дыхание и успокоить сердцебиение. В конце концов он вернулся на свое место, явно удовлетворенный зрелищем поверженного врага.

— Педик, говнюк, вонючка, мер…

Он застыл, не дойдя до стула, а она продолжила, собрав последние силы и постаравшись забыть о боли.

— Ой-ой-ой! — каркнула она. — Ну что за… смешной человечек! Заурядный… обычный, бесцветный, жалкий… Так вот он каков, Юлиан Гиртман?..

Он обернулся, и она увидела на его губах улыбку.

— Думаешь, я не понял, что ты пыталась сделать? Думаешь, я не знаю, к чему ты меня подталкиваешь? Так ты от меня не сбежишь. У нас с тобой впереди долгие месяцы, нет — годы… совместной жизни…

При этих словах она дрогнула, но попыталась скрыть свою слабость от мучителя. Взбила волосы, презрительно фыркнула и зло расхохоталась, глядя на него с насмешкой и вызовом, потом ухватила обеими руками вырез платья, дернула и разорвала его, обнажив грудь.

— Тебе правда хочется проводить вечера с такой вульгарной и противной девкой, как я? Месяцы, годы подряд? Наверняка ведь можешь найти другую, попокладистей. Новенькую… Со мной у тебя больше не выйдет, красавчик. Ты больше никогда меня не поимеешь, как раньше. Никогда…

Она резким движением смахнула со стола пластиковый стаканчик с вином и указала пальцем на его ширинку.

— Доставай. Покажи мне его… Спорим, он вялый и скукоженный? У тебя встает, только когда я сплю, так?.. Это не кажется тебе… подозрительным? Боишься меня, малыш? Докажи, что ты мужчина; давай, достань свою штучку, покажи мне эту макаронину… Нет? Не можешь, я права? Такими теперь будут наши вечера, дорогуша… Привыкай.

Она видела, как сильно он разозлился. Пусть все кончится побыстрее… Нет, такого удовольствия он ей не доставит. Сначала заставит заплатить. Она приготовилась страдать, стала думать обо всем плохом, что сделала в жизни, об ошибках, которые могла бы исправить, и о людях, с которыми хотела бы проститься… О сыне, о друзьях, о том, с кем скоро воссоединится, и о другом, которого так любила и все-таки предала… Она беззвучно плакала, мысленно произнося слова любви, глядя, как он молча приближается.

Она знала, что на сей раз все получится…

Среда

30

Откровения

Было 5.30 утра, новый день уже занимался, когда Дрисса Канте начал пылесосить кабинет 2.84. Никто не хочет чистить ковры и смахивать пыль со столов и компьютеров, не об этом мечтают детишки в Африке и Европе, но Дрисса, к его собственному удивлению, сначала привык к этой работе, а потом даже полюбил ее.

Да, у их команды плотный график, да, приходится вставать, когда другие люди еще спят в теплых постелях, и выходить из дома в ледяную ночь на рассвете, но Дриссе нравилась рутинная простота профессии уборщика. Он всегда умел отвлекаться мыслями от того, что делал: вспоминал родину или размышлял над прочитанным. В противоположность большинству «коллег по цеху», читавших только бесплатные газеты, Канте тратил деньги на ежедневную прессу и прочитывал от корки до корки в автобусе, когда они переезжали из одного здания в другое. Он наслаждался тем фактом, что ни один служащий из тех, с кем он встречался по утрам — некоторые здоровались с ним подчеркнуто вежливо, чтобы компенсировать несправедливость судьбы (он ведь родился в Африке и работал уборщиком!), — даже не подозревал, как долго он учился и какое хорошее образование получил. Новый мир, частью которого стал Канте, был так не похож на прежний, был так далек от него, что малийцу иногда казалось, будто он стал кем-то другим. Дрисса знал, что миллионы соотечественников хотели бы оказаться на его месте, но иногда его душа ужасно тосковала по бескрайним просторам Африки, душным летним ночам в родной деревне и закатам над рекой Нигер.

Этим утром Дриссу мучила не тоска по родине. Его терзал страх потерять работу, которую большинство жителей его новой родины сочли бы недостойной себя. Он боялся потерять все. Мочевой пузырь Дриссы тоже был в стрессе — малиец уже дважды отлучался в туалет и вынужден был соврать коллегам, что накануне вечером переел джаратанкая, национального малийского блюда из баранины, бамии и перцев. Дрисса никак не мог выкинуть из головы слова того человека: «Ты что, вправду хочешь стать нелегалом?» «Странно — думал он, — мы каждый день произносим тысячи слов, слышали тысячи фраз, а коварная память выхватывает какой-нибудь жалкий десяток и терзает нас».

Он любил жену, а она его бросила и сказала на прощанье: «Забудь меня. Уйди из моей жизни навсегда». Именно эти слова — «забудь меня» и «навсегда» — он так и не смог забыть.

Дрисса выключил пылесос, побрызгал чистящей пеной на два едва заметных глазу пятнышка, отполировал их, выбросил содержимое корзинок для бумаг в черный пластиковый пакет, после чего подошел к столу, на который указал ему толстяк. В коридоре переговаривались другие уборщики. Несмотря на ранний час, в другом конце коридора стоят на посту дежурные полицейские — он их видел, они его тоже. Когда толстяк в черных очках назвал ему адрес, Дрисса понял, что его неприятности еще не закончились.

Он дрожащей рукой достал из кармана комбинезона флешку. В кабинете всего один компьютер. Ошибки быть не может. Небо за домами окрасилось в нежно-розовый цвет. Если он не решится сейчас — не решится никогда. Дрисса бросил взгляд на дверь.

Сейчас…

Флешка легко вошла в боковой разъем. Он нажал на кнопку, и машина ожила… Нервное напряжение малийца росло, флешка мигала: программа была запущена. Он хорошо разбирался в компьютерах и понимал, что толстяк сказал правду: эта флешка легко обошла этап введения пароля и обманула антивирус. Ничего удивительного — в Интернете полно умельцев-хакеров. Самая трудная задача — получить доступ к нужному компьютеру, тут-то и вступает в игру «человеческий фактор». Быстрее… Он посмотрел на часы. Толстяк сказал, что флешка перестанет мигать, когда дело будет сделано. На экране висела заставка — банальный пейзаж. Если сейчас кто-нибудь войдет, сразу заметит, что он включил компьютер, на что не имел никакого права. Канте стер пот со лба рукавом. Его лихорадило, он был в ужасе. Быстрее, да быстрее же! Ужасный человек сказал — не дольше трех минут: программа работала уже две с половиной.

Внезапно дверь кабинета распахнулась… Дрисса вздрогнул и едва не подскочил на месте, как будто у его ног взорвалась петарда.

— Что ты делаешь?

Он застыл от ужаса и молча смотрел на стоявшую на пороге Айшу. Эта молодая нахалка вечно над ним издевалась и задирала его. Она переводила взгляд с экрана компьютера на лицо Дриссы, ее глаза блестели от возбуждения и любопытства.

— Уходи, — сказал он.

— Что ты делаешь, Дрисса?

— Убирайся!

Айша взглянула на него с суровым неодобрением и закрыла дверь. Все, хватит! Он больше никогда не станет делать ничего подобного! Плевать на последствия, он ни за что больше не ввяжется в противозаконное дело. Дрисса дал себе молчаливый обет и попытался успокоить бешено колотящееся сердце. Флешка перестала мигать, он вытащил ее, положил в карман и выключил компьютер.

Лицо малийца было мокрым от испарины. Он подошел к окнам, раздвинул шторы и попрыскал стекла голубым спреем. Ему нравился свежий аромат этого средства. Небо над крышами окрасилось в розовый, серый и бледно-оранжевый цвета, на востоке вставало солнце… Сегодня вечером он вернет флешку толстяку, и все будет кончено. Но прежде чем это сделать, он себя обезопасит, чтобы этот отвратительный человек оставил его в покое. На сей раз он не будет наивным лопухом…



— Майор Сервас?

Будильник наверняка звонил, но он его не услышал, потому что заснул в четыре утра и ему снились кошмары. Содержания снов он не помнил, но от них осталось липкое, как жвачка, ощущение тревоги. Он заморгал, ослепленный светом дня, разогревшего все вокруг, в том числе телефон.

— Гмм, да…

— Комиссар Сантос, ГИНП.

Сервас сел на кровати. Генеральная инспекция национальной полиции, полиция для полицейских, «охотники за головами»… Тип со стоянки. Простыни были мятыми и влажными — он метался во сне.

— На вас поступила жалоба, — сообщил Сантос, которого большинство сыщиков называли между собой Сан Антонио, хотя внешне он больше напоминал знаменитого помощника литературного комиссара. — Некий Флоран Маттера, проживающий в доме «два бэ» по бульвару Арколь, заявил, что вчера вечером вы напали на него на подземной стоянке Капитолия. Он сообщил, что человек, соответствующий вашему описанию, ударил его, но потом извинился и уехал на «Джипе Чероки». Ему удалось зафиксировать номер машины. Вашей машины… Вы отрицаете этот факт, майор?

Сервас ответил не раздумывая:

— Нет.

Собеседник Серваса вздохнул.

— Нам придется заслушать ваши показания.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Слушайте, Сантос… я сейчас веду очень сложное и важное расследование.

— Разве не все расследования одинаково важны? — вкрадчиво поинтересовался Сантос. — Скажите, майор, вы хорошо понимаете, в чем вас обвиняют? Вы совершили тяжкий проступок. Времена, когда полицейские вели себя как бандиты, миновали, и я…

— Ладно, я все понял, скоро буду у вас.



— Привет, Сервас.

— Привет.

— Здравствуй, Мартен.

— Здравствуй.

— Добрый день, Сервас.

— Добрый…

Кажется, этим утром все решили выразить ему симпатию. Как будто он подцепил рак. Выйдя из лифта, Сервас свернул в коридор, ведший к Управлению уголовных расследований. 8.16 утра. С кирпичных стен на него смотрели ставшие родными детские лица, вверху и внизу — одно слово на двух языках, французском и английском: «РАЗЫСКИВАЮТСЯ».

— Привет, Мартен.

— Привет…

Обычно он их не замечал — привык, но сегодня — поди знай почему! — увидел новыми глазами всех этих исчезнувших и так и не найденных детей. Даты… При виде дат у него защемило сердце, как в самый первый раз: 1991… 1995… 1986… Господь милосердный! Как это выдерживают родители?

— Добрый день, Мартен.

— Угу…

Похоже, все уже в курсе. Подобная информация распространяется со скоростью осколков от взорвавшейся гранаты. Сервас поспешил укрыться в своем кабинете. На столе лежала записка:


«Тебя ждет директор».


Почерк Пюжоля. Ладно. Сходим. Майор не стал вешать куртку и направился к кабинету начальства, в другой конец коридора. Когда он проходил мимо распахнутых настежь дверей, в комнатах стихали разговоры. У Серваса было одно-единственное желание — стать невидимкой, чтобы скрыться от чужих взглядов. Он миновал противопожарную дверь, маленькую комнату ожидания с кожаными диванчиками, кивнул секретаршам и постучал.

— Войдите!

Увидев Серваса, директор поднялся. Выражение лица у него было неласковое. Напротив него сидел толстяк в галстуке — этакий чинуша, играющий за «хороших ребят». Он не встал — только обернулся и посмотрел на Серваса маленькими желтыми, как мускатные виноградины, глазками.

— Привет, Сантос, — сказал Сервас.

Ответом его не удостоили.

— Позволь спросить, Мартен: ты подтверждаешь рассказ комиссара Сантоса?

Сыщик кивнул. Стелен удрученно покачал головой. Комиссар Сантос вздернул брови и посмотрел на дивизионного комиссара с таким видом, как будто хотел спросить: «Ну, и что теперь?»

— Я… — начал было Сервас, но Стелен жестом остановил его.

— Я поговорил с комиссаром Сантосом. Он согласен… отложить слушания по твоему делу… до окончания расследования.

Сыщик удивленно взглянул на собеседников. Что-то произошло… Другого объяснения нет. Сан Антонио мог пойти на подобную сделку только при форс-мажорных обстоятельствах, и он, Сервас, часть уравнения. «Марго!» Сердце подпрыгнуло и ухнуло куда-то вниз.

— Есть новости, — сказал Стелен, подтверждая догадку Серваса.

Майор ждал продолжения, содрогаясь от животного ужаса. Кондиционер так и не починили, и в комнату через открытое окно вливался шум бульвара.

— Помнишь Элвиса Эльмаза, ты допрашивал его в больнице?

Сервас кивнул.

— Сегодня ночью на него напали, он в тяжелейшем состоянии, скорее всего, не выживет.

— Как это случилось?

— Кто-то привязал его к стулу, обложил сырым мясом и отдал на съедение собакам.

Мартен взглянул на Стелена и попытался представить себе жестокую сцену, но его затошнило, и он отказался от этой идеи.

— Эльмаз в больнице, — продолжил Стелен. — Собаки вырвали ему половину лица, искусали до костей руки и ноги во многих местах, он потерял чудовищное количество крови. Его держат в кислородной палатке, в послеожоговой реанимации. Говорят, зрелище просто ужасающее… Шансов, что несчастный выкарабкается, очень мало, в середине ночи он впал в кому. Если албанец все-таки придет в себя, жизнью он будет обязан соседу, который живет метрах в пятистах от него. Этот человек проснулся среди ночи, когда мимо на полной скорости проехала машина, а потом зашлись отчаянным лаем собаки. В «Скорой», прежде чем жертва потеряла сознание, кое-что случилось…

«Ну наконец-то… Что случилось?» — хотелось заорать Сервасу.

Стелен взял со стола прозрачный пакет для улик.

— Он дал понять одному из санитаров, что ему нужен листок бумаги. Говорить несчастный не мог — только писать; был так возбужден, что ему в конце концов дали блокнот и ручку… — Стелен протянул пакетик Сервасу: — Смотри сам.

Майор открыл блокнот и увидел написанную неверной, дрожащей рукой фразу:


«Сервас искал прошлое».


Теперь он понимал, почему Сантос согласился — в виде исключения — перенести разбирательство, и почувствовал одновременно облегчение и нетерпеливое любопытство.

— Ты покопался в его прошлом? — поинтересовался Стелен.

Сервас покачал головой, собираясь с мыслями.

— Алиби Элвиса казалось надежным, и мы не стали разрабатывать этот след.

— Значит, в записке орфографическая ошибка, — сделал вывод Стелен.

— «Сервас, покопайтесь в прошлом», — согласился сыщик. — О чьем прошлом он говорит? О своем?

— Скорее всего.