— Куда ж вы идете?
- Кто?
— А? Что? — не понял полусонный Матвеев.
- Недобросовестные люди. Он же не мог объять все проблемы! Он нес ответственность за судьбу Германии, он был верховным главнокомандующим, у него просто-напросто не было возможности уследить за всем и за всеми. У нас же было слепое поклонение бумаге, приказу... Я помню, фюрер, отправляя меня в Будапешт, написал своею дрожащей рукою на личном бланке: \"Следует оказывать содействие всем службам рейха штандартенфюреру Скорцени, выполняющему задание особой важности\". Я работал в штабе, планируя \"будапештскую операцию\" вместе с неким подполковником - его часть была придана мне для захвата дворца Хорти, если бы тот решил оказать сопротивление. Я проголодался и попросил подполковника отдать распоряжение денщику принести пару сосисок. Подполковник попросил мои продовольственные карточки. Я сказал, что карточки остались в номере гостиницы, и этот болван отказал мне в двух несчастных сосисках. Тогда я достал бумагу фюрера. Подполковник даже вскочил со стула, читая предписание Гитлера. Конечно же он был готов принести мне двадцать две сосиски. А сколько раз я слыхал, как в бункере фюрера его же генералы говорили между собой: \"Этого ему сообщать нельзя - он разнервничается\". И - скрывали правду!
— Куда, говорю, идете?
- Вы читали \"Майн кампф\"?
— В лагерь иду, военнопленный... Вы не беспокойтесь, я скоро уйду...
- Конечно.
— А я не беспокоюсь, — сказала хозяйка.— Куда вам деваться? Все одно туда попадете. Только уж лучше сразу богу душу отдать, чем мучиться...
- Но ведь в этой книге Гитлер санкционировал убийства \"неполноценных народов\" - целых народов!
— Плохо там?
- Неужели вы не понимаете, что это была теория?! Он же был вегетарианцем! Он не знал жизни - только работа! Я лишь раз видел, как он выпил глоток шампанского, - это было в тот день, когда я освободил Муссолини!
— Мрут люди... Я там не была, соседки говорили. Вон в госпитале тоже мрут...
- А Борман?
— В каком госпитале?
- Что - Борман?
— Для пленных. Я тамошним немцам белье стирала, нагляделась.
- Он тоже был добрым, милым человеком?
— Разве для пленных есть госпиталь?
- Я его плохо знал - я же говорил вам. Мы встречались всего несколько раз.
— Есть. В школе тут, недалеко. Лучше б и не было...
- А Швенд?
— Почему? Там же лечат...
- Какой Швенд?
- Штандартенфюрер СС. Который выпускал фальшивые фунты стерлингов.
— Там не лечат, там ждут, пока сами помрут. Матвеев промолчал. Вряд ли она поверила его неловкой лжи, будто он идет в лагерь для военнопленных. Выдумать сколько—нибудь правдоподобную ложь он был не в состоянии.
- А, этот уголовник из Перу?
Усталость и блаженное, казалось, навсегда забытое ощущение комнатного тепла разморило его, он снова погрузился в тяжелую дремоту.
- Он самый. Вы с ним не встречались?
Услышав голоса, он испуганно дернулся и вскочил. На лавке напротив сидел мужчина и снимал сапог, придерживая его правой рукой. Левый пустой рукав был засунут за пояс синих галифе. Сбросив сапоги, он откинул их к печке, босиком подошел к столу и сел под иконами. Молодое лицо его было худым, под глазами темнели круги, кожа, обтянувшая скулы, блестела. Он отпускал бороду и усы, но редкие волосы были еще коротки, и казалось, что он просто плохо загримирован под пожилого человека. Он хмуро смотрел на стол перед собой, не обращая внимания ни на Матвеева, ни на хозяйку, хлопотавшую возле печи.
- Никогда.
- Доктор Менгеле?
Матвеев опять сел, гремя своим жестким, будто сделанным из жести, костюмом. Человек за столом оглянулся на шум и сейчас же отвернулся, избегая взгляда Матвеева, и принялся есть. Покончив с едой, он одной рукой неловко — Матвеев понял, что он лишился другой недавно,— свернул цигарку и, прикурив от лампешки, полез на печь.
- Кто это? Я не знаю.
Сидя на краю печи, безрукий курил и разглядывал свои грязные ноги. Докурив, он плевком потушил папиросу и сказал:
- Доктор Заваде?
— Что то за человек?
- Нет, я его не знал.
— Захожий, — отозвалась хозяйка. — Попросился погреться.
- Вы были одним из руководителей \"оборотней\", \"Вервольфа\"?
— А ты ему говорила, что немцы ходят, проверяют?
- Да. Но мы не вели против вас партизанских боев.
— Говорила.
- Чем вы это объясните?
— Так.
- Тем, что мы - индустриальная страна.
Безрукий помолчал, потом, обращаясь уже к Матвееву, но глядя по—прежнему на свои ноги, сказал:
- Мы тоже индустриальная страна, однако наши партизаны здорово вас били.
— Так вот, человек добрый: кто ты есть — то дело твое, нас не касается. А отвечать за тебя нам нет расчета. Я уже получил отличие, — он дернул культяпым плечом,— с меня хватит... Так что сам понимай...
- У нас не было такого количества лесов, полей, деревень.
— Я ведь прошу только об одном — позвольте посидеть. Темно, дороги я не знаю... Утром я уйду...
- А Польша, Югославия?
— Ты посидишь, а потом я сяду... Так что ты не засиживайся,—жестко оборвал безрукий и полез под одеяло.
- Там - горы.
Хозяйка убрала со стола, погасила коптилку и тоже взобралась на печь.
- А Франция? Маки сильно вас трепали, а ведь лесов там не больше, чем в Германии.
Матвеев возмутился, но возмущение тут же угасло. Эта раньше времени поблекшая женщина немало, должно быть, пролила слез, ожидая мужа, и дождалась безрукого. А может быть, и мужем он стал только теперь по нужде: куда деваться беглому, безрукому, как не идти в приймы?
Скорцени хотел было что-то ответить, но миссис Скорцени мягко заметила:
Он задремал и очнулся от легкого толчка. Над ним стоял безрукий.
- Он прав, Отто, он прав... Дело не в мере индустриализма...
Матвеев загремел своим одеянием.
- Вот видите, - сразу же согласился Скорцени, - значит, в конечном итоге моя версия правильна: с гибелью Гитлера погибла его идея. Все разговоры о том, что мы, старые борцы, ушли в подполье, что-то затеваем, - все это пропаганда: без Гитлера национал-социализм невозможен.
— Сколько времени?
- Как вы относитесь к фон Таддену?
—Кто его знает? Часов пять есть.
- Он же пруссак! Единственно серьезными немцами можно считать баварцев и австрийцев - все остальные лишь входят в нашу орбиту!
—Сейчас уйду. Одна только просьба: дайте палку какую—нибудь, мне без нее не уйти —нога ранена...
- Вы не поддерживали партию НДП?
—Палку? Палку можно.
- У них всего пять тысяч крикунов - разве это серьезная сила?
Он пошел в сени, с треском обломал там что—то и протянул Матвееву кусок суковатой жерди.
- А если бы у них был миллион?
— Спасибо и на этом,— сказал Матвеев, выходя на крыльцо.
- Тогда бы я подумал.
Безрукий не ответил и брякнул за его спиной засовом.
- Вы не помогали итальянским неофашистам из МСИ?
Был тот глухой час после полуночи, когда кажется, что тьма сгущается до осязаемости. Вокруг было тихо, только звонко лопался ледок под ногами да шуршал проолифенный брезент костюма. Выходить на дорогу он опасался и пошел в сторону, наугад. Жесткие кукурузные стебли били его по рукам, ноги путались в картофельной ботве. Наконец он наткнулся на высокий плетень, возле которого шеренгой торчали стебли подсолнечника, и присел на землю. Тепло, которое так разморило его в хате и некоторое время еще держалось под костюмом, быстро улетучивалось, в рукава, за ворот поползли струйки холодного воздуха. Жесткий брезент мог защитить от ветра, но никак не спасал от холода. Матвеев съежился, насколько позволяла больная нога.
- Нет. После войны я решил заняться бизнесом. Мне надоела политика. Я хотел, чтобы у меня были чистые руки.
- И с Клаусом Барбье вы не встречались?
На рассвете Матвеев вышел из своего убежища, спустился с пригорка на дорогу. Теперь нужно было по каким—то совершенно неизвестным признакам угадать людей, которые захотели и смогли бы ему помочь.
- Кто это?
Сзади послышались торопливые шаги — Матвеев обернулся. Его нагоняла старушка в накинутом наспех платке. Поравнявшись с ним, она вынула из—под платка краюху хлеба и кусок сала, сунула ему в руку и прежде, чем он успел сказать «спасибо», побежала обратно.
- Вешатель Лиона. Он сейчас в Боливии [Нацистский преступник Клаус Барбье, виновный в расправе над борцами Французского движения Сопротивления, нашедший убежище после второй мировой войны в Латинской Америке, доставлен во Францию. В июле 1987 года шеф лионского гестапо К. Барбье приговорен к пожизненному тюремному заключению - высшая мера наказания во Франции. После оглашения приговора отправлен в тюрьму Сен-Жозеф в Лионе.].
— Бабушка! — окликнул он.
- Нет. Я его не знаю.
Она не оглянулась и заторопилась еще больше.
- А Вальтер Рауф?
— Бабушка, подожди! — крикнул он снова. Старуха свернула в проулок и скрылась из виду. Сразу за поворотом среди приземистых мазанок поднималось двухэтажное здание. Окна, в большинстве выбитые, были кое—как заколочены фанерой, досками, заткнуты тряпьем. По верху высокого забора тянулась колючая проволока. Однако калитка рядом с воротами была открыта.
- Я не слыхал это имя.
Со двора пронзительно пахнуло карболкой. Матвеев понял, что это и есть госпиталь, о котором говорила минувшей ночью хозяйка. По сравнению с лагерем, где врачевали палкой и заливали покойников, а иногда и полупокойников хлорной известью, это было, наверное, великолепное медицинское учреждение — ведь тут не убивали, а ждали, пока больной умрет сам, — но Матвеев ускорил шаги, чтобы быстрее миновать его.
...Когда мы - во втором часу ночи - перебрались в ресторан \"Эль Бодегон\", метрдотель встретил Скорцени гитлеровским приветствием \"хайль!\". Скорцени п р и в ы ч н о взбросил руку и чуть одернул пиджак, словно на нем был френч с эсэсовскими рунами. Здесь у Скорцени было много знакомых, и он говорил с ними по-немецки, и голос его здесь был другим - п р и к а з н ы м, начальственным, самодовольным.
Когда он поравнялся с воротами, в конце улицы показались два немецких солдата. Патруль...
Вошел негр - из тех, которые ездят в звероподобных машинах, с охранниками.
И с ним Скорцени обменялся любезностями.
Кругом заборы, запертые ворота, патруль подойдет прежде, чем он достучится. Да и кто пустит его, беглого, сейчас, если боялись пустить ночью?.. Но идти дальше, навстречу патрулю, у него не было сил. Он наклонился, делая вид, что поправляет повязку на ноге. Взгляд его снова скользнул по школе.
- Биафра? - спросил я.
Калитка открыта! Она была распахнута настежь, и не было ни души возле нее.
- Да, - ответил он.
Он выпрямился и, с трудом сдерживая себя, чтобы не побежать, пошел к воротам.
- Вы им продавали оружие?
Он перешагнул порог и едва не вскрикнул — в будке, в двух шагах от калитки, сидел немецкий часовой и смотрел на него.
- У меня не было денег. Иначе - продал бы.
- Ваши единомышленники - бедные люди?
Часовой смотрел на него, но не сделал ни малейшего движения, не удивился и вообще не проявил никакого интереса к нему, словно он давно знал, что Матвеев появится здесь, и он не находил ничего необычайного в его нелепом одеянии и во всем облике. Матвеев шагнул к часовому, чтобы его не было видно с дороги подходившему патрулю, и сдавленным голосом сказал:
Скорцени засмеялся:
— Нога... Нога болит...
- Отчего же? Мой единомышленник Крупп был довольно богатый человек. Я ему многим обязан.
Немец досадливо отмахнулся, показал рукой в сторону школы и опять уставился в ту же точку, на которую смотрел до появления этого дикого русского в нелепой одежде. Матвеев слышал приближающиеся шаги патрульных и всем телом ощущал, как сокращалось расстояние между ним и патрулем.
- Я видел в Перу слиток золота со свастикой. Там было выбито \"Рейхсбанк\". До сих пор эти слитки хранятся в банке Гондураса Время от времени они появляются в других латиноамериканских странах.
Шаги становились все громче и громче, отдавались в ушах, как удары в гигантский барабан, и он с опозданием понял, что шаги удаляются, а он прислушивается к ударам своего сердца. Только тогда, с трудом переставляя дрожащие ноги, он отошел.
- Ничего удивительного, - ответил Скорцени. - Рейхсминистр финансов Функ в конце апреля сорок пятого предлагал мне уходить вместе с ним. \"Мне некуда девать золото, Отто\", - говорил он. Но Функа арестовали. Куда попало золото? Победителям лучше знать.
Здание школы занимало левую часть двора, посредине двора стоял небольшой одноэтажный флигель. В дальнем углу у забора четыре человека копали яму. Неподалеку лежали трупы.
- Наверное, золото попало в руки мафии, - предположила миссис Скорцени, откуда бы иначе ему быть в Гондурасе?
В дверях школы стоял живой скелет в кальсонах и рваной грязной шинели, наброшенной на плечи.
- Наверняка, - сразу же согласился Скорцени. - Это дело мафии, но не наше. Я ж говорю, мы кончили игру тридцатого апреля сорок пятого года. С тех пор я отошел от борьбы. Я занимаюсь бизнесом, я инженер, и мне горько вспоминать прошлое, потому что мы тогда проиграли.
— Где врач? — спросил Матвеев.
Наутро в номер отеля \"Императрис\" постучали - до странного рано.
— Тут нету, — высоким слабым голоском ответил скелет, едва шевеля губами. — Тут только лежачие, что уже встать не могут... А доктор там бывает, — повел он глазами в сторону флигеля.
- Кто там?
- От сеньора Скорцени.
По ступенькам, покрытым заледенелой грязью, Матвеев поднялся на крыльцо, вошел в сени и едва не задохнулся от вони. Пол покрывали грязевые наледи, желтоватые замерзшие потеки и соломенная труха. Из—за закрытой двери доносились стоны. Налево вела еще одна дверь, — Матвеев заглянул туда. Это была кухня. Половину ее занимала большая плита с подвешенным сверху дымоуловителем, на стене висел пустой больничный шкафчик. Навалившись на некрашеный кухонный стол и громко сопя, спал человек в грязном халате поверх шинели. Матвеев тронул его за плечо.
На пороге стоял \"чико\" с пакетом в руке. Он принес мне двухтомник воспоминаний \"Да здравствуют опасности!\" с дарственной надписью: \"Юлиану Семенову в память о нашей встрече в Мадриде. Скорцени\".
Сопение прекратилось, человек поднял опухшее безбровое лицо.
Я прочитал эту книгу, сопоставил весь строй нашей встречи, наш разговор и лишний раз убедился в том, как много раз лгал мне человек со шрамом.
— Чего надо?
По пунктам:
— Врача.
1. Клаус Барбье показал, что он поддерживал постоянный контакт со Скорцени. \"Скорцени - руководитель всей нашей разведывательной сети\", - заявил Барбье в семидесятых годах!
— Будет. Когда — неизвестно.
2. Федерико Швенд не отрицал своих контактов со Скорцени.
Человек опять положил голову на стол и сейчас же поднял ее.
3. Вальтер Рауф, \"отец\" душегубок, отсиживающийся в Чили, ныне стал начальником отдела по борьбе против коммунистов в НРУ, национальном разведывательном управлении Пиночета. Он гордится своими контактами со Скорцени.
— Постой. Ты откуда взялся?
4. Являясь одним из руководителей \"Антибольшевистского блока народов\", Скорцени поддерживал постоянные связи со всеми неонацистскими группировками, особенно с неофашистами МСИ в Италии.
— Пришел.
5. Скорцени лично транспортировал оружие сепаратистам Биафры - есть документы, доказывающие его причастность к гражданской войне в далекой африканской стране.
— Как — пришел? Сам пришел?
Теперь давайте зададим себе вопрос: отчего Скорцени д о л ж е н был отрицать эти свои контакты?
— Сам.
— Врешь? Сам, своей волей?
1. Когда стало сжиматься кольцо вокруг Йозефа Менгеле, проводившего опыты на русских военнопленных, польских профессорах, сербских женщинах и еврейских детях, прошел цикл убийств, спланированных с истинно нацистским \"размахом\". Менгеле, отвечавший за свои опыты перед Борманом, смог скрыться. Его путь в неизвестность был устлан трупами.
— Конечно.
2. Когда западногерманский суд под нажимом общественности начал раскручивать дело доктора-изувера Заваде (Хайде), который выполнял непосредственные указания Бормана, он был убит в камере. Другие участники этого процесса - доктор Фридрих Тильман и начальник личной охраны президента ФРГ Эрхарда бывший нацист Эвальд Петерс тоже не дошли до суда: доктор \"умер от разрыва сердца\", Петерс - \"повесился\" в камере. Эдо Остерло, министр образования земли Шлезвиг-Гольштейн, в прошлом нацист, привлеченный в качестве обвиняемого, был найден на дне бухты.
Сон окончательно соскочил с человека в халате. Остатки его бровей поползли вверх к пилотке, лицо сморщилось, словно он собирался чихнуть, и он вдруг сипло захохотал, будто залаял.
Дело так и не было исследовано в суде - некого было судить.
— Ну и чудило! — хохоча, выдавил он из себя.— Встречал дураков, сам дурак, а такого дурака первый раз вижу... Ну—ну!
3. Когда был разоблачен Клаус Барбье, вешатель Лиона, человек, осуществлявший связь между некими таинственными \"руководителями\", скрывавшимися в Парагвае, Чили и Уругвае, и группами реакционеров-националистов, которым он продавал оружие по бросовым ценам, снова прошла \"обойма\" загадочных убийств: сначала был уничтожен боливийский консул в Гамбурге, который неоднократно встречался с Барбье. Затем на мине был взорван миланский издатель, имевший в портфеле рукопись неизвестного автора, там говорилось о нацистских связях Барбье в Латинской Америке и Испании. После этого в роскошном номере в Рио-де-Жайнеро был найден труп графа Жака Шарля Ноэль де Бернонвилля, осужденного французским военным судом за пособничество гестапо. Этот друг Барбье много путешествовал по Латинской Америке - чаще всего он бывал в Боливии, у своего старого шефа, в Перу и Сантьяго-де-Чили. В Париж, жене, он переводил огромные суммы денег, без подписи, по коду: \"Креди Л\'Жуве, ХФ-495\". Граф много знал. Убийцы скрутили ему руки жгутом, заткнули в рот кляп и задушили в его апартаментах. Следующим из числа тех, кто должен был замолчать, оказался перуанский мультимиллионер Луис Банчсро Росси. (Когда его убил полусумасшедший садовник его любовницы, считали, что с ним свела счеты мафия. Однако затем все более настойчивыми стали разговоры о том, что Росси, начавший свой бизнес с нуля, имел устойчивые контакты с нацистами; мафия лишь исполняла волю гитлеровцев.)
Он опять хохотнул, но тут же помрачнел и спросил:
Наивно полагать, что вся эта цепь политических убийств могла быть л ю б и т е л ь с т в о м. Во всем этом ощутима тяжелая рука, знающая, как д е л а т ь страх.
— Пожрать нету?
Матвеев отломил половину хлеба, который сунула ему старушка.
4. Отчего Скорцени позволял себе отзываться о \"товарищах по партии\" как об \"уголовниках\" (помните его слова о Швенде?)? Оттого что \"любимых можно ругать - они простят\". О них нельзя говорить правды - этого не простят другие члены \"гитлеровского братства\", рассеянные ныне по миру. Они дождались своего часа в Чили и Уругвае: перевороты были проведены по рецептам гитлеровцев, под их лозунгами. Там, где начнется следующая резня, ищите следы людей СС: они умеют работать, и они очень хотят делать свою работу.
— Хлеб? — удивился безбровый.— Ну—ну! — и отхватил сразу почти треть куска. — — Чего ж ты пришел? Или там помереть не мог?
Это у д о б н о считать, что со смертью Гитлера кончился гитлеризм, однако беспечное удобство никогда еще не приводило к добру.
— Я ранен.
...Когда в 1974 году я встретился с Отто Скорцени в Мадриде и спросил его о Швенде, он пожал плечами: \"Я никогда не видал этого уголовника\". Однако Сесар Угарте, антифашист из Лимы, рассказан мне, что именно Скорцени прилетал к Швенду в Перу и они вместе совершали инспекционные поездки по Латинской Америке - навещали \"старых борцов\", таких особенно, как Вальтер Рауф и врач-изувер Менгеле.
Но тот не слышал и, уписывая хлеб, продолжал:
Кто же такой Фридрих Швенд? В 1932 году этот мелкий торговец женился на баронессе фон Геминген. Накануне второй мировой войны Швенд уехал из поместья, поселившись на своей роскошной яхте \"Аурора\". Плавал он в основном по Средиземному морю, курсируя между Италией и Югославией.
— Тут тебе помогут: за ноги — и в яму... И доктор тут ни при чем. Доктор сам по себе, а помирают сами по себе. Кто как умеет.
Прикончив хлеб, безбровый собрал крошки со стола и с горсти бросил их в рот.
Свидетели, вызванные ныне судьей после его случайного провала, утверждают, что Швенд именно тогда нажил огромное состояние, занимаясь контрабандой золотом. Это неверно. В тот период Швенд занимался разведкой; тогда же, загодя, готовилась и \"операция внедрения\". Сейчас эту операцию на суде трактуют весьма примитивно: \"гешефтмахер\" Швенд, решив подзаколотить побольше золота, обратился в гестапо с предложением: \"Я могу помочь вам топить британские суда на Средиземноморье\". А потом, согласно официальной версии, связался с британской разведкой: \"Я готов открыть вам секрет, отчего ваши корабли идут ко дну\". За это Швенд - член гитлеровской партии с 1932 года был якобы арестован гестапо. Но странное дело: вскоре после ареста Швенд \"истинный ариец, ветеран движения, отмечен рейхсфюрером\" (так записано в его характеристике) - получает псевдоним \"доктора Вендига\", кличку \"финансист\" и должность в секторе РСХА по организации \"инфляции\", для того чтобы возглавить \"операцию Бернхард\". Смысл операции заключался в том, чтобы подменить истинные фунты стерлингов фальшивыми, изготовленными узниками нацистского концлагеря Заксенхаузен, и пустить их в обращение за границей \"жертвой гестапо\", \"другом\" англичан Швендом-Вендигом. Арест, таким образом, был \"операцией внедрения\", вполне обычная комбинация гитлеровской службы безопасности.
— Больше ничего нет? Ну—ну... Тогда сиди здесь, пока доктор придет, или иди в общую.— Он показал на стену.— В школе раненые, а тут туберкулезники, дизентерийные и всякие... Нет, как это ты догадался сюда прийти?
— Мне старушка сказала, что здесь госпиталь.
Существует версия, что якобы Швенд \"торговался\" с шефами гестапо о доле для себя лично. Вроде бы сторговался на том, что из фунтов, выменянных на фальшивки, третью часть он переведет на свой текущий счет. Но это тоже \"операция прикрытия\", ибо гестаповцы - особенно в последние годы третьего рейха - переводили за границу деньги СС и НСДАП на счета своих наиболее доверенных людей, в \"надежные банки\", чтобы финансировать новое нацистское движение, в случае если война будет проиграна. Так было и со Швендом: в гестапо не \"торговались\" с сотрудниками, им отдавали приказы, и эти приказы выполнялись беспрекословно.
— Старушка? — Он опять хохотнул, но внезапно умолк, словно подавился.
Но Швенда сейчас судят вовсе не за то, что он был нацистским преступником. Его привлекли к ответственности не за руководство беспрецедентной экономической диверсией, нет, его обвиняют в контрабанде и в том, что он застрелил своего сообщника Камбера. Понятное дело, Швенд отвергает это обвинение. Прокурор обещает выставить свидетеля: тот видел, как Швенд лично расстрелял Камбера, ибо боялся сообщника. Крах гитлеризма Швенд встретил подстрахованным - восемьдесят килограммов золота, сто тысяч швейцарских франков и несколько десятков тысяч долларов. Летом 1945 года, получив подложные документы в Ватикане, у тех, кто помогал ему сбывать фальшивые фунты, Фридрих Швенд передислоцировался в Перу, стал \"американцем\" Федерико, мелким служащим \"Дженерал моторз\" и \"Фольксвагена\".
В сенях послышались твердые шаги, дверь распахнулась, и вошел невысокий плотный человек. Лицо его показалось Матвееву орлиным. Из—под сросшихся нависших бровей выступал крупный горбатый нос, рот был сложен жесткой, упрямой складкой. Седеющие волосы прикрывала пилотка, шинель, хотя она была измята и без хлястика, сидела на нем ладно и пригнанно. Увидев безбрового за столом, вошедший нахмурился, бронзовое лицо его начало багроветь.
- Этот мелкий служащий распоряжался большими деньгами, - говорил мне Сесар Угарте несколько лет назад. - Он продолжает служить гитлеровцам и тем секретным службам, с которыми ему есть р е з о н поддерживать контакты.
— Гальченко? Ты опять здесь? Вон отсюда, чтобы духу твоего не было!
Я писал тогда об этом, говорил коллегам в Америке и Западной Европе, однако безрезультатно, Швенд продолжал преспокойно жить в своем дворце неподалеку от перуанской столицы.
Безбровый мешковато вылез из—за стола, и обнаружилось, что он маленького роста, кривоног, с длинным бабьим туловищем. Втянув голову в плечи, он шмыгнул за дверь.
Человек с орлиным лицом сел за стол, положил на него руки и, не глядя на Матвеева, спросил:
Сейчас время Швенда кончилось. Во-первых, потому, что кончились те деньги нацистской партии, которые были положены на его персональный счет, а он их переводил затем по тем явкам, что ему давали \"партайгеноссен\"; а во-вторых, его время кончилось оттого, что умер главный покровитель - Скорцени; и в-третьих, поскольку в Перу у власти стояли реалистически думающие политики, понудившие его уехать из Лимы.
— Из какой палаты?
...Фрау Еленич из боннского пансиона \"Шварцер Катер\" не вняла просьбе пожилого американца, который просил ее отсрочить на несколько дней платежи за ночлег, и позвонила в полицию.
— Я не из палаты. Я только что пришел в госпиталь.
- Господин Федерико Швенд, - сказала она, - задолжал мне за трое суток, и я настаиваю, чтобы вы понудили его немедленно уплатить деньги.
— У вас есть направление?
В полиции \"американец\" держал себя спокойно и корректно, назвал свое имя, возраст и место рождения. Ему - столь же корректно - предложили подождать, пока наведут справки.
— Нет, я сам.
Справка пришла неожиданно быстро: оказывается, \"американца\" Федерико Швенда уже много лет разыскивал \"Интерпол\" как контрабандиста и убийцу.
— Сами? — Он удивленно и недоверчиво посмотрел на Матвеева. — Странно! Ну, дело ваше. Я врач Михаловский. Что у вас, нога? Покажите.
Итак, Фридрих Швенд, гестаповец и ветеран НСДАП, привлечен к ответственности, дело его слушается в \"бомбозащищенном\" здании суда на Нимфенбургерштрассе, слушается уже не неделю и не две - это в порядке вещей здесь.
Матвеев размотал заскорузлую от грязи рубашку, которой была обмотана багровая, измазанная сукровицей и гноем нога. Врач осмотрел ее, поморщился и опять сел за стол.
— Раз уж пришли, оставайтесь. Потому что войти сюда можно, а выйти нет. Помочь я вам ничем не могу. Единственный мой хирургический инструмент — перочинный нож...
Странно другое: зачем \"Интерполу\" потребовалось так много лет для поисков, когда еще в 1972 году о \"Федерико Швенде\", о том, под какой фамилией он живет, где именно и чем занимается, я написал на страницах советской прессы, рассказав при этом о благородном антифашистском поиске Сесара Угарте, моего перуанского друга. Напечатан мой материал был в \"Комсомолке\" - газете с многомиллионным тиражом. Если бы Швенда х о т е л и найти тогда, в 1973 году, - н а ш л и бы, тем более что Сесар Угарте - человек известный не только в Перу, он кавалер шести боевых орденов США, ордена ФРГ, удостоен звания кавалера Почетного легиона. Следовательно, либо западногерманские специалисты плохо читают нашу прессу, выбирая из потока информации только то, что выгодно здешней пропагандистской машине - она далека от объективности, сугубо тенденциозна, - либо это было невыгодно каким-то сипам. Каким же?
— Куда же мне идти?
И если бы не случай, фашиста продолжали бы \"искать\" до сих пор.
— Следовало бы в школу. Но оставайтесь здесь, если хотите, здесь просторнее... Вы что, местный? На воле у вас никого нет?
...И наконец, последнее. Швенд был в числе посвященных: он знал, кто, где и когда укрывал похищенные ценности - не только в Германии, но и по всему миру. Однако об этом ему вообще не было задано ни одного вопроса, с т р а ш а т с я.
— Нет.
4
— Впрочем, это все равно...
\"Дорогой господин Семенов!
Матвеев замотал опять ногу и прошел в «палату». Это были две сообщающиеся комнаты с полуобвалившейся штукатуркой. На грязной соломенной трухе вповалку лежали больные. Их было человек сорок в первой комнате, и они лежали вплотную, как дрова в поленнице. Матвеев прошел во вторую, меньшую комнату. Здесь также все размещались на полу, но было сравнительно просторнее, и большинство принадлежало, по—видимому, к разряду ходячих. Возле приоткрытого из—за нестерпимой вони окна сидели плотной кучкой человек восемь. Там «забивали козла» самодельными, из обрезков фанеры, костяшками. Все больные казались похожими друг на друга — настолько изнуренными, желто—зелеными были их лица.
Для запланированного создания \"музея фюрера\" в Линце имперское правительство похитило - через своего уполномоченного, директора Государственной картинной галереи в Дрездене, д-ра Пассе - в различных странах Европы, преимущественно в Италии, Австрии, Франции, Нидерландах и Бельгии, ряд ценнейших полотен, скульптур и коллекций монет.
Матвеев оглянулся, отыскивая свободное место, и встретился взглядом с пожилым, нерусского вида человеком, лежавшим в углу. Он зарос давно не стриженной бородой, над тонким хрящеватым носом сходились густые брови, из—под них грустно смотрели карие глаза.
Если в Нидерландах, Бельгии и Франции закупки были совершены на основе \"оккупационного права\" и тем самым с самого начала были сомнительными, преступными, то в Германии и Австрии было предпринято также и принудительное присвоение, как, например, коллекций фон Реклама в Берлине, Ротшильда в Вене, Кёнига и Вейнштейна в Амстердаме и Брюсселе, коллекций Фюрста в Гааге. Все это шло в \"музей Гитлера\".
— Утор, уртак,— негромко сказал он и показал на свободное место рядом с собой.
Более дифференцированной была ситуация в Италии. Здесь были приобретены ценнейшие произведения раннего и позднего Ренессанса, принадлежность которых весьма завуалирована.
Матвеев не понял, что он говорит, но жест не требовал объяснений, и, пройдя в угол, растянулся на влажной соломенной трухе. Сосед торопливо заговорил на гортанном, совершенно непонятном языке. Матвеев отрицательно покачал головой. Горестное выражение появилось на лице соседа.
Закупки подготовил - по дипломатическим каналам - принц Филипп фон Гессен, однако кому точно принадлежат картины, остаюсь тайной.
Он вздохнул и закрыл глаза. Внезапно все его тело потряс судорожный кашель. Он побледнел, лицо покрылось капельками пота. Прижав руку к груди, он кашлял долго и трудно, задыхаясь, ловил широко открытым ртом воздух и снова начинал кашлять.
Невыясненным остаюсь и то, какие итальянские инстанции оказывав нацистам поддержку при \"закупках\". Словом, эти итальянские сделки относятся к темнейшим аферам третьего рейха. В начале пятидесятых годов состоялось несколько конференций относительно этих произведений искусства. В рамках так называемой \"комиссии де Гаспери\" министрами иностранных дел Италии и ФРГ было достигнуто соглашение, в соответствии с которым ФРГ стала владелицей вывезенных из Италии произведений искусства. До 1975 года они относились к \"фонду возмещения\" при Главной дирекции финансов в Мюнхене (доктор Ванкмюллер). Повторяю, еще в конце 1975 года Национальная галерея и Учредительное общество прусского культурного наследия выставили некоторые из этих картин в Далемском музее в Берлине. Когда там кто-то из посетителей увидал \"Потолочные фрески\" из палаццо Мосениго в Венеции Себастьяна Риччи, наследники бывшего владельца палаццо Мосениго в Венеции немедленно заявили протест и обратились за помощью к иностранным органам прессы в Лондоне и Париже. Однако их протест был безрезультатен, дело до сих пор не сдвинулось с мертвой точки.
— Чахотка у него,— сказал лежащий справа больной, изможденный курносый парень,— Помирает человек и помереть боится. Ищет земляка, с кем бы душу отвести, поговорить. А их нету, земляков—то...
Ваш Георг Штайн\".
— А кто он?
(В Базеле нашел художницу Мари Юберзакс, дочь Григория Шкловского, соратника В. И. Ленина. Я провел у нее часа три; женщине за восемьдесят, однако она еще путешествует, много пишет. От нее, посмотрев бесценные реликвии, письма и записки Ильича, я уехал с письмом, по которому пять документов Ленина, находящихся ныне у Мари Юберзакс, безвозмездно передаются нашему государству.)
5
— Кто его знает. Слышь, Рахматуллаев, — обратился он к чахоточному,—ты плюнь, не расстраивайся. Найдутся твои земляки.
...В Бонне, разобрав корреспонденцию, я сразу же отложил в сторону два конверта. Остальные, а их накопилось около полусотни - в Бюро пишут самые разные люди, фирмы, организации, театры, выставочные залы, редакции, партии, я решил просмотреть позже. Первое было от Мишеля, отправлено из Кельна, 41, Квадратерштрассе, 5. Вскрыл конверт. Вырезка из газеты \"Экспресс\" от 29 сентября 1979 года. \"Жокеи \"фрау доктор\". Любовь к животным дает госпоже Эрбиг победы. Во время конного аукциона в Баден-Бадене, который ежегодно проводит Фердинанд Ляйстен, старая дама, сидевшая в ложе с маленьким хином на руках, обратилась к своей собачке: \"Муши, ты хочешь, чтобы я купила тебе лошадку?\" Видимо, Муши ответила \"да\", потому что старая дама купила лошадь. Спустя два года после смерти ее мужа, хозяина фирмы \"Эрболаке\", \"фрау доктор\" купила восемь лошадей на аукционе. Последняя покупка составила 177 тысяч марок. Тренирует коней, принадлежащих \"фрау доктор\", Гюнтер Розенбуш. \"Кони - мои любимые детишки\", - говорит фрау Эрбиг. Эти любимые детишки приносят кельнской миллионерше богатые прибыли. Один только жеребец Каре дю Норд прикатил ей за последние три года 105 тысяч марок\".
Рахматуллаев посмотрел на него, слабо улыбнулся и опять закрыл глаза.
Второе письмо, также безо всяких комментариев, от Шрайдера.
— Не понимает, — огорчился курносый. — Ни сам не понимает, ни другому сказать не может. От такой жизни только помереть и остается.
\"Подтверждение. Я, Якоб Шрайдер, рожденный 4.3.1899 года в Бюбингене, подтверждаю, что несколько лет назад вместе с фрау Шмит (Кельн, Бааденбергерштрассе, 82) был приглашен семьей доктора Эрбига в Баден-Баден. Фрау Шмит является родственницей фрау Эрбиг и дружна с нею. В то время семья Эрбиг жила в Баден-Бадене, по Хершенбергштрассе, 29, по справедливости считаясь одной из самых богатых семей ФРГ.
Щелканье костяшек у окна прекратилось, игроки разошлись по своим «койкам». Двое вылезли в окно.
Именно во время этого первого визита в Баден-Баден я и увидел таинственную комнату из камня. В те дни я еще не знал, что из Царского Села была похищена Янтарная комната. Спустя некоторое время я прочитал в газетах о Янтарной комнате и подумал, что я обнаружил место ее хранения.
Матвеев смотрел в закопченный, растрескавшийся потолок, с которого лохмотьями свисала паутина, и думал о том, как нелепо не удалось ему бегство, оказавшееся перебежкой из одного лагеря смерти в другой.
Однако вскорости семья Эрбиг nepeexaw в Швейцарию, в Тессин, и комната была ими демонтирована и вывезена в Аскону. Фрау Шмит рассказала мне, что за одну лишь транспортировку ящиков с янтарем водителям грузовиков было уплачено 12 тысяч марок. На Тенерифе у меня есть друг господин Фред. Летом он приезжает на отдых в Аскону и часто посещает семью Эрбиг, поддерживая с ними самые добрые отношения. Однажды он спросил меня, видел ли я Янтарную комнату у Эрбигов, на том этаже, который они занимают в вилле. По его мнению, эта комната практически бесценна.
В большой комнате послышался шум.
Все это пишу для того, чтобы повторить эти данные, при необходимости - в суде.
— Баланду принесли!
С уважением Якоб Шрайдер\".
В комнату вошел безбровый Гальченко, прижимая к животу бачок. В это время в окно влезли уходившие этим же путем двое больных.
Я завертелся волчком вокруг телефона, поначалу решил было звонить из международного автомата в Бад-Годесберге, а потом спросил себя, отчего я должен таиться, словно это я укрываю краденое, а не наши ценности держат здесь, снял трубку и набрал номер Фреда в Тенерифе.
— Опять Гальченко? — сказал один из них, белобрысый боец с серыми навыкате глазами. — Тебя же военврач выгнал, а ты опять санитаром?
- Да, - ответил он.
— Плевал я на военврача! Был военврач, а теперь военнопленный...— Он внезапно загорячился, с губ его полетели брызги. — Какой он тут командир? Немец тут командир! И нехай скажет спасибо, что я немцу не пожаловался...
- Это Семенов.
- Я узнал вас.
— А ты пожалуйся! Медаль заслужишь, и позволят тебе для того немца бумажку в сортир носить... И от нас благодарность заработаешь! — многозначительно сказал дюжий, несмотря на худобу, боец, лежавший у окна.— И откуда такая парша берется? Немецкие прихвостни...
Пауза.
Гальченко, опасливо зыркнув на него, смолчал, обиженно поджал губы и начал разливать пищу. Курносый сосед, молниеносно проглотив свою порцию, протянул Матвееву ржавую консервную банку, и Гальченко налил туда суп — прозрачную несоленую воду, в которой плавало несколько зерен недоваренной кукурузы.
- Как долго вы намерены быть на острове? - спросил я.
— Знаменитый харч! — сказал белобрысый.— От такого харча ни воевать, ни бунтовать, вроде божьей коровки станешь...
- Отчего вас интересует этот вопрос?
— Ты, Прокопец, зубы не скаль, — отозвался боец у окна. — Ты здоровый, и на таких харчах будешь прыгать, а мы, с дизентерией, как его есть должны? Кормили бы уж заодно толченым стеклом или отравы подсыпали. А то еще ваньку валяют, сволочи,— госпиталь устроили...
- Оттого, что вы обещали подтвердить данные Яко...
— А ты хочешь, чтобы Гитлер об тебе заботился? Дождешься от него милосердия, как от нужника святости...
- Нет, - перебил он меня, явно не желая, чтобы были произнесены какие-либо имена или фамилии. - Я не стану делать никаких подтверждений.
— Мне его милосердие известно, не агитируй. Я про то, чтобы, ежели что с воли попадает, мимо нас не шло... А то вон, — кивнул он на Гальченко, — отъел ряшку...
- Но вы же обещали сделать это...
Гальченко втянул голову в плечи и выскользнул из комнаты с неожиданным при его неуклюжести проворством.
Пауза.
— Устроить этому гаду темную,— предложил курносый.
- Вы видели Янтарную комнату в доме фрау Эр...
— Нет, ребята, — сказал Прокопец, — надо организованно. Через врача — он по—немецки говорит — сказать, чтобы допустили нашу комиссию...
- Да, у нее сказочная коллекция произведений искусства.
— Какую тебе нужно комиссию, Прокопец? — раздался голос Михаловского.
- Русского?
Он стоял в дверях, заложив руки за спину и оглядывая всех из—под насупленных бровей.
- В том числе.
— Мы, товарищ военврач, — ответил вместо Прокопца дюжий боец,— просим, чтобы вы вступились... Ну, немцы не кормят, так ведь с воли передают! И все гальченки сжирают. Вот мы и хотим вроде комиссии, чтобы наблюдала, чтоб нам хоть немного оставалось...
- Вам что-то мешает подтвердить это формально?
Изумление Михаловского было так велико, что он даже всплеснул руками.
- Мы обсудим этот вопрос в другой раз, и не по телефону, когда у меня появится для этого время.
Вот так. Кто-то нажал. Кто? Как? Когда?
— Да вы с ума сошли! Может, вы еще коменданта на местком вызовете? Головы ваши висят на ниточке, а вы стараетесь эту ниточку оборвать. Немцам нужно только одно: чтобы вы стали падалью, и как можно скорее...
6
Он помолчал немного и уже спокойнее продолжал:
Шрайдер отворил мне дверь. На диване сидел Мишель.
— Гальченко я прогнал, вместо него по моей рекомендации назначат, может быть, Прокопца или Сажина, — кивнул он на дюжего бойца. — Передачи перехватывайте сами, только стадом у заборов не ходите, а то будет худо: что это за больные, если они ходят? И поменьше митингуйте. Гальченко не только воровать умеет. А кроме него, языки и уши у других есть... Договоритесь до беды.
- Я все знаю, - сказал Шрайдер. - Я знаю все.
Михаловский ушел. Все молчали, понимая, что сказанное им — правда, которую ни обойти, ни изменить нельзя.
Мишель извинился:
— Ну ладно, хлопцы, — сказал наконец Прокопец, — будем сами ловчить. Вот пока насобирал...