Но, как бы то ни было, до будущего лета Марина решила остаться в статусе моей невесты. Чтобы я не блудил по поселку в поисках временной подружки, она подтолкнула к отношениям со мной свою младшую сестру – и крупно просчиталась. Наталья сама имела на меня виды. Она ведь тоже умела просчитывать перспективу и прекрасно знала, что с отъездом сестры мои отношения с ней станут затухать, как костер, в который в дождливую погоду забыли подбросить дров. И самое главное, Наташа видела, что между мной и Мариной нет никакой любви, а наш временный союз не более чем стечение обстоятельств: мне нужна хозяйка в дом, а Марине не терпелось выйти замуж за приличного непьющего мужчину.

Они за несколько часов все посмотрели, везде побродили, после чего водитель отвез их в гостиницу «Синквентенариу». Там вечерами, пока Зельда читала или притворялась, что смотрит телевизор, Габриэль изучал документы, скачанные из Всемирной паутины перед отъездом. Здесь, в Фатиме, он накупил книг и убедился в том, что мысль, показавшаяся вначале безумием, на самом деле может обернуться вовсе не таким уж бредом. Но стоит ли тратить на все это силы?

В середине сентября весь Верх-Иланск копал картошку. До этого момента между мной и сестрами складывались забавные отношения. Я и Марина жили вместе, но оба понимали, что это ненадолго. В это же самое время я и Наталья «прощупывали» друг друга. Мной подсознательно двигало желание подобрать кандидатку на замену Марине. Зима-то близко! Не получится с одной сестрой, можно сразу же переключиться на другую. Мои побуждения просты и понятны – мужчина не приспособлен длительное время жить без женщины, а вот что двигало Натальей, я затрудняюсь сказать. Иногда мне казалось, что она просто дразнит меня: то подпустит к себе, то отгонит, а иногда я читал в ее глазах: «Одно слово – и я твоя».

Даже в нынешнем приподнятом настроении Габриэль не забывал одну фундаментальную истину: женившись на Зельде, он перешел от случайных заработков, едва позволявших сводить концы с концами, к достатку. С назначением на должность директора «Приюта грешников» его горизонты расширились экспоненциально. Однако все это его не удовлетворило. Сколько это — достаточно, когда речь заходит о богатстве? Габриэль уже ощущал некоторые странности, связанные с возможностью обладать. Состояние вложено в акции, рынок поднимается и опускается, всегда существует риск, что он обвалится, низвергнув Габриэля и всех остальных в яму, из которой он с таким трудом выбрался. Ему хотелось большего.

Шел день за днем, но я не мог понять: какая из сестер лишняя? По уму – Марина. Чем раньше мы расстанемся, тем лучше. Но, с другой стороны, Марина – вот она, а Наталья то дарит мне свои многозначительные улыбки, то нет, то целуется со мной в библиотеке, то при встрече отводит глаза. Могла бы сказать что-нибудь конкретное, и я бы в тот же день сделал выбор. Хотя легко сказать «сделал выбор»! Как бы это выглядело: «Марина, дорогая, я передумал на тебе жениться. Возвращайся к родителям, а Наталью с вещами отправляй ко мне».

До самой копки картошки я плыл по течению – куда принесет, так тому и быть.

Поэтому он жадно читал книги и распечатки, которыми был завален стол гостиничного номера. Затем он достал перья, купил тушь и, после долгих поисков, несколько простых школьных тетрадок.

По верх-иланскому обычаю все холостяки обязаны были помогать собирать урожай своим родственникам или знакомым. Я поехал с Антоновыми (а с кем еще, коли Марина – моя невеста?). Совместный труд сближает – час-два поработаешь в поле, и будущий тесть становится тебе ближайшим родственником.

Наступил полдень. Я и Михаил Антонов разговорились, и он открытым текстом сказал, что Наталья – более подходящая пара для меня, чем Марина. Вот сказал так сказал! Его старшая дочь живет со мной, а жениться он мне советует на младшей. Как это понимать: Антоновы в семейном кругу обсудили мою кандидатуру и приняли решение поменять мне невесту? В какой момент должна состояться замена? Какова моя роль в этой пьесе? От меня требуется какое-то участие или все произойдет автоматически: Марина уезжает в город, а Наталья переселяется ко мне? А если я возьму и пошлю их всех куда подальше и начну ухаживать за какой-нибудь третьей девушкой? О нет, такой номер не пройдет. Тут весь поселок против меня ополчится, скажут: «Ты чего нам все лето мозги пудрил? Мы тебя за зятя Михаила Ильича считаем, а ты с ним родниться отказываешься? Так серьезные дела не делаются. Не получается со старшей дочкой – ну и бог с ним! Женись на младшей. Нечего в поселке интриговать. Здесь не город, здесь надо постоянство соблюдать».

— Габриэль, что ты пишешь?

С отъездом Марины я встал перед выбором: что делать, сохранять видимость отношений с ней или плюнуть на все и предложить руку и сердце Наталье? Кого бы я выбрал из них, если бы познакомился с обеими только сейчас? Пожалуй, Наталью. К Марине душа моя не испытывала трепетных чувств. Спать вместе – не значит любить.

— Просто вспоминаю основы каллиграфии, любовь моя.

Пока я размышлял о любви, в верх-иланском ДК произошел взрыв. Примчавшись на место происшествия, я метался в поисках Натальи и, увидев ее, понял: если бы она погибла, я бы лишился самого близкого человека на земле.

IV

Проклятый учитель Седов! Если бы не он, то в октябре-ноябре я повел бы Наталью в ЗАГС и был бы счастлив с ней, но трагические события в том же верх-иланском ДК перевернули все с ног на голову. Я оказался в одной больнице, Наталья – в другой.

Пока мы были изолированы друг от друга, свои права на меня заявила Марина. В первый раз она пришла ко мне через пару дней после операции. Время для свидания было самое неподходящее: в носу у меня торчали трубки воздуховода, подпитывающие кислородом раненое легкое, другой трубкой я был связан с аппаратом, беспрерывно откачивающим жидкость из грудной клетки.

«В надежном месте»

– Как ты сюда попала? – прошептал я.

Сначала он ездил на «тойоте» Хизер, но однажды его остановили. К машине подошел полицейский, с ног до головы в проклепанной коже. Трэгер опустил стекло.

– Тс-с! – Марина ладошкой прикрыла мне рот. – Я записалась на санпропускнике как твоя жена. Они не хотели меня пропускать, но я настояла.

— Это ваш автомобиль?

Как только меня перевели в общую палату, Марина стала приходить каждый день. Вначале я думал, что ею движет жалость, но быстро понял, что она просто твердо придерживается первоначального плана – до лета я ее жених, и этим все сказано.

Трэгер протянул документы на «тойоту», надеясь, что прибегать к решительным мерам не придется. Полицейский захотел взглянуть на водительское удостоверение. Трэгер достал права.

«Ничего у нас с тобой, Мариночка, не выйдет, – иногда с сожалением, иногда со злорадством думал я. – В декабре меня выпишут, и я вернусь в Верх-Иланск. В январе закончит лечение Наталья. Как только мы встретимся, я надену ей на палец обручальное кольцо и уже больше никогда не отпущу от себя».

Подошел напарник.

Медленно и тягуче тянулись дни в больнице, но иногда в них проскальзывали интересные запоминающиеся моменты.

— Почему мы вас остановили? Эта машина числится в угоне.

По будним дням в нашем отделении уколы ставила медсестра Колосова Татьяна – хорошенькая незамужняя девушка с фигуркой гибкой, как тело саламандры. Халатики Колосова носила такие короткие, что когда она нагибалась над соседом по койке, я мог рассмотреть ее ноги до самого неприличия.

— Числилась, нам ее вернули.

«А может, стоит плюнуть на все? – в который раз уже думал я. – Какого черта я мечусь между двумя сестрами, когда в мире полным-полно красавиц на любой вкус? Взять хотя бы эту Татьяну. Какая у нее фигура, какие стройные ножки! Дежурила бы она по ночам, я бы к ней подкатил, потолковали бы о творчестве Маяковского».

— Это мы уже выяснили. Извините за беспокойство.

Попробовать, что ли? Или не стоит?

Полицейский козырнул, второй вернул документы, не скрывая разочарования. Скучное выдалось дежурство!

Все получилось само собой. Как-то утром Колосова пришла с набором шприцов и всем в нашей палате поставила уколы: кому один, а кому и три подряд. Настала моя очередь.

После этого случая Трэгер попросил Хизер взять для него автомобиль напрокат. Вернувшись в ее дом, он долго объяснял, что да как.

– Андрей Николаевич, поворачивайтесь на живот! – скомандовала Колосова.

— И где сейчас папка?

– Татьяна, вы луч света в этом темном царстве, – пробормотал я, оголяя ягодицы. – Татьяна, я не успел сказать: вы сегодня прекрасно выглядите!

— В надежном месте.

– Что вы, Андрей Николаевич! – поскромничала она. – Ваша жена – вот кто всегда прекрасно выглядит.

Так и не дозвонившись до Дортмунда, Трэгер прямо ночью поехал к нему, чтобы выяснить, в чем же, черт побери, дело. Все секретные данные о его работе в управлении, словно кости, швырнули газетчикам. Если уж его бросили на растерзание волкам, пусть Дортмунд скажет ему это в глаза.

В больнице все реакции заторможены. После упоминания о жене мне бы следовало спрыгнуть с кровати, но поздно. Удар! Колосова специально вонзает иглу в самое больное место. Это ее месть, чтобы не заигрывал без серьезных намерений. Морщась от боли, я натянул штаны.

Дом стоял на косе в окружении четырех таких же летних домиков, но Дортмунд жил здесь круглый год. Пристань имелась, но лодки не было. Насколько знал Трэгер, Дортмунд вообще никогда ни на чем не плавал. Что тянет даже таких сухопутных крыс на берег какого-нибудь водоема? Наверное, ностальгия по материнской утробе.

– Андрей Николаевич, вы помассируйте больное место, легче станет.

Трэгер приблизился к зданию со стороны моря — добрался на плоскодонке с маленьким, но шумным мотором, которую позаимствовал у причала чуть дальше по берегу в сторону города. Когда впереди показалась цепочка домов, он заглушил двигатель. Нигде ни единого огонька, но времени — два часа ночи. Трэгер привязал лодку и крадучись двинулся вперед. Пока что высадка проходила успешно. Черт побери, где же собака Дортмунда? У него был здоровенный добродушный ретривер по кличке Марвин, которого хозяин считал сторожевым псом. Трэгер и Марвин давно подружились, так где же пес?

Трэгер остановился над пластиковой желтой полоской, зажатой дверью и трепетавшей на ветру. Освободив обрывок, он в свете луны понял, что такой лентой полицейские окружают место преступления. Трэгер быстро обошел дом, но, кроме маленького обрывка, ничего не обнаружил. Что здесь произошло?

«Ну, хорошо! – решаю я. – Настанет день, сочтемся».

Проникнув внутрь, Трэгер сразу же понял, что никого нет — ни Дортмунда, ни ретривера Марвина. Он осмотрел гостиную, четко поделенную надвое светом и тенью. Именно здесь он беседовал с Дортмундом несколько месяцев назад, перед отъездом в Рим. Трэгер ощутил желание отчитаться перед пустой комнатой, но ему нечем было гордиться. Он все-таки сказал Дортмунду, точнее, призраку Дортмунда, что, на его взгляд, все сводится к Анатолию.

Как по заказу, через неделю Колосову поставили дежурить в ночную смену. Я дождался, пока наступит поздний вечер и все больные разбредутся по палатам. Колосова, заполнив формуляр выдачи лекарств, пошла в административное крыло, но я нагнал ее и зажал в темном углу.

Пустая гостиная захлестнула Трэгера волной грусти. В чем смысл бесконечного крестового похода, который он, Дортмунд, и другие вели столько лет? Старший товарищ умел абстрагироваться от ужасов своего ремесла, и Трэгер старался ему подражать. Он обвел взглядом пустоту. Дом казался могилой неизвестного агента. Черт возьми, да кто знает, что они в действительности сделали? Трэгер еле прогнал горькие мысли. Он доведет до конца начатое — в знак уважения к Дортмунду.

– Дурак, что ли? – зашипела она, без предисловия переходя на «ты». – Отцепись сейчас же, нас же увидеть могут!

– Один раз поцелую – и все! – прошептал я. – Один раз, Таня, всего один раз.

Отправной точкой заброски Трэгера в Рим стали убийства в Ватикане. Так. Убийства — дело рук Анатолия, значит, если его прижать, задание будет выполнено. А теперь появилось ощущение, что Анатолий обвел его вокруг пальца. Стоя в гостиной Дортмунда, Трэгер чувствовал, как тает уверенность в том, что именно бывший босс бросил его на растерзание. Дортмунд скорее бросился бы сам.

– Пусти меня, или я закричу, – злобно прошептала Колосова. – Я на тебя докладную напишу!

– В милицию заявление подай. Я давно никого из коллег не видел.

«Вот он я, — хотел сказать Трэгер, — полиция разыскивает меня за убийство, совершенное Анатолием».

Татьяна попыталась вырваться из моих объятий, но куда там! Я уже почти выздоровел, боль в переломанных ребрах прошла, руки вновь окрепли.

А теперь выяснилось, что Дортмунда нет в единственном месте, где он хотел быть, в этом домике у моря. Который, судя по всему, недавно огораживали желтой лентой, как место преступления.

– Какой же ты мерзкий! Как от тебя табаком ра-зит…

Трэгер оставил лодку у пристани, вернулся пешком к стоянке перед причалом и сел в арендованную машину.

Женщину нельзя поцеловать, если она не захочет. Татьяна крутила, крутила головой и смирилась. Я чувственно поцеловал ее.

На следующий день в газете «Вашингтон пост» появилась заметка, в которой со ссылкой на анонимные источники сообщалось, что бывший агент ЦРУ, разыскиваемый в связи с убийством священника в Нью-Гемпшире, теперь также подозревается в похищении своего бывшего начальника Гиллиана Дортмунда.

– Пошли в сестринскую, – прошептала она. – Я сегодня одна на этаже дежурю.

Трэгер представил, как Анатолий злорадно ухмыляется, сея дезинформацию.

– Зачем? – «удивился» я. – Один поцелуй – и все! Продолжения не будет.

Ночью он снова поехал в здание, где размещалась его контора, и поднялся на лифте на седьмой этаж. Отперев замок, Трэгер шагнул внутрь, и ему сразу же захотелось выскочить обратно.

Оставив обескураженную медсестру поправлять наряд, я пошел спать.

Зажав лицо носовым платком, он прошел в кабинет.

До самой выписки она со мной не разговаривала. В день сдачи больничного имущества Колосова встретила меня в коридоре и вложила в руку записку с номером ее домашнего телефона.

«Зачем он мне в Верх-Иланске?» – подумал я и выбросил бумажку.

Наступил декабрь. Я вышел на работу, Наталья уехала на восстановительное лечение в санаторий в Краснодарском крае. Марина жила своей жизнью в городе. Сомнений в дальнейшем раскладе не было никаких: я – Наталья – ЗАГС. Но коварная синусоида вновь показала свой непредсказуемый характер: меня, с повышением по службе, перевели в Кировский райотдел областного центра. Марина, узнав о моем возвращении, вцепилась в меня мертвой хваткой, и теперь уже Наташа не имела никаких шансов пойти со мной под венец.

Беа сидела в кресле посреди комнаты. Ее руки примотали к подлокотникам изолентой, рот залепили; взгляд застыл от ужаса. Ее убили выстрелом в лоб.

Трэгер заглянул за стол: ковер откинут, сейф зияет пустотой.

Уходя, Трэгер оглянулся на Беа. Жизнь столь прекрасной женщины оборвалась так мерзко. Агента снова захлестнуло ощущение тщетности усилий, то самое, что он испытал в пустом доме Дортмунда. Вспомнив неясные планы о будущем вместе с Беа, о нормальной жизни после этого задания, он пожалел, что разучился плакать.

Глава 3. Трещины по льду



После выписки из больницы и повышения по службе я переехал к Марине в рабочее общежитие. По иронии судьбы, она жила в той же комнате, которую занимал до отъезда я. Что у меня, что у Марины штор на окнах не было. Когда я жил в этой комнате, мне, честно говоря, было лень вешать гардину, бегать по магазинам в поисках материи для штор, и, самое главное, я никого не стеснялся. Окна моей комнаты выходили на хлебозавод. Если кто-то из рабочих поздним вечером увидит в окне мой обнаженный торс, это не беда.

Уже дома у Хизер Трэгер размышлял, не ставит ли под угрозу и ее жизнь.

Поступая в школу милиции, я прошел столько медицинских комиссий, что чувство стыда у меня атрофировалось на всю оставшуюся жизнь. В первый раз неловко было голым стоять перед незнакомыми мужчинами и женщинами в белых халатах, а потом привык.

Вернувшись домой, та сказала, что в «Эмпедокл» звонил какой-то Карлос Родригес и спрашивал Трэгера.

Мне стесняться было некого, а вот как Марина жила без штор?

— Я должен отправляться в Рим.

Первый звоночек прозвенел, но я на него не обратил внимания. Мне было не до того. Меня сжирала, давила и плющила вселенская тоска.

— Никогда там не была.

Дважды в год, в октябре, перед днем рождения и в самом конце декабря я ощущал упадок физических и моральных сил. Депрессия, хандра, апатия – это состояние можно назвать как угодно. Выйти из него можно или через спиртное, или с головой погрузившись в работу.

У Хизер была странная особенность отвечать так, будто она одновременно вела два разговора.

— Как ты туда попадешь?

В конце декабря 1983 года я ни напиться, ни работать еще не мог. Пить не советовали врачи. «Пожалей свою печень! – напутствовал меня завотделением. – За время лечения мы в тебя столько антибиотиков впихнули, что как минимум пару месяцев надо попоститься. Бокальчик шампанского в Новый год, и ни грамма больше!» К работе на новом месте я еще толком не приступил.

Трэгер посмотрел на нее. Она не спрашивала, полетит ли он на самолете; она гадала, как он поднимется на борт. Это вернуло их к мысли о том, что она никогда не была в Риме.

В последнюю пятницу уходящего года я стоял в своей комнате, прижавшись лбом к стеклу. За окном валил снег. На душе скребли кошки. Кривая «синусоиды жизни», поднявшись вверх (выписка, повышение, возвращение в город), внезапно ухнула вниз, и я не мог понять, что изменилось в окружающем мире и что ввергло меня в уныние. Правильно ли я поступил, что вместо Верх-Иланска и Натальи выбрал город и Марину? Где грань между любовью и практицизмом, между непреодолимыми обстоятельствами и малодушием?

На следующий день Хизер сказала Игнатию Ханнану, что хочет поехать в Вечный город. Тот лишь пожалел, что девушка не заговорила об этом раньше, когда он пытался уговорить отца Джона Берка воспользоваться самолетом компании. Хизер сказала, что тоже сожалеет. Наконец Ханнан предложил ей один из самолетов «Эмпедокла». Сообщив об этом Трэгеру, Хизер добавила:

А чего это я только в себе ищу причины моего расставания с Наташкой? Почему во всем должен быть виноват один я? В день моего рождения я предложил ей выйти за меня замуж, но она отказалась. Экая гордячка! Я что, должен был на колени вставать? Я никому до нее жениться не предлагал, опыта в таких делах у меня никакого нет. Могла бы войти в мое положение: провел бурную ночь с женщиной – она оказалась девственницей. Это как удар копытом в лоб. Был умный – стал дурак. Был самонадеянный молодой человек, стал растерянный юноша с вещественными доказательствами первой любви на руках. Один мой приятель как-то сказал: «Если я встречу девственницу, то женюсь на ней, даже если она будет страшнее атомной войны». До сих пор холостяком ходит. Он не встретил, а мне выпало.

— Вот как ты попадешь в Рим.

Из снежной пелены на заводскую площадь вынырнули два пьяных мужика. Постояли, посовещались и пошли в сторону слесарных мастерских. Пятница! Рабочий класс имеет право расслабиться после трудовой недели.

За моей спиной хлопнула дверь. Вернулась Марина.

V

– Ты не соскучился? – она обняла меня, чмокнула в шею. – Побудешь еще немного один, я сбегаю на пять минут, поговорю с девчонками из тридцатой комнаты.

«Если вы смогли украсть, сможете и солгать»

«Каждый вечер одно и то же. Она видит своих подружек на заводе, но все новости обсуждает исключительно вечером в общежитии. За день наговориться не могут, что ли?»

Ему позвонили на сотовый, что было странно, поскольку никто не знал телефон. Джей взглянул на определившийся номер, однако код региона ничего ему не сказал.

— Отец Трепанье слушает.

Я прислушался к звукам в коридоре. За время, прожитое в общаге, я научился безошибочно определять приближение грандиозной попойки. Сейчас в общежитии стояло обманчивое затишье, но день-то – пятница! И до самого главного праздника в году совсем ничего.

— Жан Жак Трепанье?

«Интересно, – подумал я, – сегодня будет «мужской» день или «женский»? Судя по звукам, мужики сегодня не в теме, значит, перепьются девчонки. Тишина. Марина ускакала. Сегодня, чую, будет весело. А может, наступит день «Всеобщей тоски», такое уже как-то было под Восьмое марта».

День «Всеобщей тоски», как я его назвал, начался с тревожной тишины. Был обычный будний день, среда или четверг. Одна девушка рассталась со своим парнем и решила залить горе вином. Соседки по комнате поддержали ее. Потом к посиделкам присоединились еще две женские комнаты, потом еще и еще, и к вечеру все незамужние бабенки на этаже были «на рогах». Шум, разборки на повышенных тонах, женский визг, мужской хохот, пошлые предложения: «Анжела, да не плачь ты! Пошли к нам в комнату. Мы сегодня с Саньком вдвоем. Утешим тебя, как сможем».

— Будьте добры, скажите, кто это звонит?

Как-то раз, уже на закате наших отношений, пошли мы с Ларисой Калмыковой в кино. Перед фильмом шел тележурнал о неизученных человеком особенностях жизни животных, рыб и птиц. Например, никто не может объяснить, почему океанские рыбы, идущие многокилометровыми косяками к Гренландии, внезапно, как по команде, все одновременно меняют направление своего движения. Или птицы, клубящиеся стаями перед отлетом в дальние края: летели все на юг – бац! – и всей стаей сменили направление на запад, а потом – снова на юг.

— On peut parler français?[96]

– У нас в общаге то же самое, – сказал я Ларисе. – Иногда, без повода и праздника, впадают в загул или мужики, или женщины, или все разом. Я пытался понять природу этого явления, но оно, с точки зрения здравого смысла, необъяснимо.

— S\'il vous plait.[97]

– У вас там оргии каждую неделю, а ты хотел, чтобы я к тебе в общагу переехала? – усмехнулась Лариса.

— Comme vous savez le soi-disant troisième secret de Fatima a été volé de la bibliothèque du Vatican.[98]

– Не каждую неделю и даже не каждый месяц, – возразил я. – Рыбы тоже не каждый день к новому морю плывут.

Джей ответил, что действительно слышал о пропаже документа.

– Я не хочу быть рыбой, – поставила Лариса точку в наших отношениях.

— Он у меня.

Сейчас она живет с приемщиком стеклотары. Меха, золото, автомобиль «Волга». Девичьи мечты о сытой благополучной жизни сбылись.

Есть проблемы, которые доставляют истинное наслаждение тем, кто изучал нравственное богословие. Вроде бы нельзя совершать зло во имя блага, но как толковать случай, когда невинную жизнь можно спасти не совсем порядочным по большому счету средством? «Par example, — говорил профессор Коте, и его взор сиял надеждой на то, что ему удастся сделать релятивистов из всех своих студентов, — например, вы даете одному мужчине слово никому не разглашать то, что он болен заразной, смертельно опасной венерической болезнью. Он не обещает вам, что останется холостяком, и вы не ставите это условием неразглашения тайны. И тут ваша единственная очаровательная дочь объявляет, что согласилась выйти замуж за этого мужчину. Сдержите ли вы в этом случае свое слово?» В то время как все однокурсники громко заявляли, что в данных обстоятельствах они сочтут себя свободными от обязательства хранить секрет, один только Джей стоял на том, что принцип держать слово не знает никаких исключений. Кипели споры, на Джея обрушивались со всех сторон, а профессор Коте с удовольствием взирал на происходящее. Как только прозвенел звонок, Джей заявил, что он лгал, что он, разумеется, тоже нарушил бы обещание. А почему он лгал? Они договорились об этом перед уроком с профессором Коте. Коте взорвался в негодовании. «Я лгу, или принимая это утверждение, или отрицая его», — торжествующе заявил Джей.

«А я-то о чем мечтаю, о любви или о теплой стайке и корыте, полном свежих помоев? Мне стоит успокоиться и перестать твердить каждому встречному, что я – враг условностей, или продолжить метаться в поисках неизвестно чего? Что такое любовь, не объяснил ни один поэт, ни один философ. Любовь бывает разная, и, наверное, у каждого своя: кто страдает от любви, кто-то поет песни, кто-то плачет в одиночестве, а кто-то скачет от счастья. Я упустил тот миг, когда мои чувства к Наталье были истинными. Сейчас я пытаюсь вернуться к исходной точке, но тщетно. Я не могу понять, когда я был по отношению к ней по-настоящему искренним. Я даже не могу понять, мои чувства к Наталье – это любовь или это неосознанное влечение к женщине, с которой можно смело создавать семью и не заботиться о воспитании детей и быте? Пришла бы она сейчас и объяснила мне: скотина я или тряпка. Если я скотина, то все еще поправимо. Я откажусь от должности в городе и вернусь в Верх-Иланск, но если она считает, что я сошелся с Маринкой в силу обстоятельств, то между нами все кончено».

В коридоре раздался женский смех. Я угадал. Сегодня наши заводские рыбины повернули в сторону винного магазина. Сейчас посмеются, походят туда-сюда, и начнется выяснение отношений: кто у кого мужика отбил.

Берегитесь казуистов — вот главный урок, который усвоил Джей из курса нравственного богословия. Случаи и примеры, выдуманные для обсуждений в классе, сводят мораль к игре. Он один отверг знаменитый принцип двойного эффекта, обычную уловку, позволяющую обойти запрет на злодеяние. «Я не собираюсь убивать неродившегося младенца, удаляя злокачественную опухоль матки; я хочу спасти жизнь матери, но не хочу смерти ребенку, как бы неразрывно ни были связаны эти два события». И снова Джей один восставал против подобных отговорок. «Спасите обоих!» — кричал он.

«Я городской житель. Я родился и вырос в городе. Для меня остаться в Верх-Иланске – это поступок, это решение, которое перечеркивает всю мою дальнейшую карьеру в милиции. Если здраво рассудить, то даже начальник районного отдела милиции в сельской местности – это должность менее престижная, чем начальник ОУР в городском райотделе. Если мне оставаться в поселке, то должен быть сильный побудительный мотив – любовь, любовь, и ничего более любви! Могла же она сказать: «Я передумала, я хочу быть твоей женой». Могла, но не стала. А может, времени не было и все еще впереди?»

— Это невозможно.

— Для Бога нет ничего невозможного.

От этой мысли у меня все внутри похолодело. Я ясно и зримо представил, как в комнату врывается Наталья, отталкивает сестру и с размаху бьет меня по щекам: «Подонок, тварь, предатель!» О, по щекам – это было бы нормально! Это чувства, это любовь. Вот если она вернется и одарит меня презрительным равнодушием, то тут – все, тут конец.

— Хирург — не Бог.

«Что выбрать: город, жену, с которой я буду «просто» жить, или Наталью с ее непонятным отношением ко мне? Что лучше: быть как все или искать свою половинку? А если я до седых волос не встречу женщину своей мечты, тогда как?»

— Именно это я и хочу сказать.

Однокурсники не любили Джея, а он упивался их отношением к себе. И вот впервые в жизни, в реальном мире он оказался перед подобной проблемой.

В коридоре что-то грохнулось, у мужского туалета грузчик Иванов витиевато выругался матом, у соседей снизу заплакал ребенок, на секунду-другую в общаге повисла тишина и… многоголосый женский хор тоскливо и протяжно затянул: «Жить без любви совсем непросто, но как на свете без любви прожить?»

— Как документ попал к вам в руки? — спросил Джей звонившего.

«Тьфу ты! И так на душе паскудно, так еще и они завыли, как по покойнику. То спят со всеми подряд, то страдают по большой и чистой любви. Анжелкин же голос солирует. Пробы на ней ставить некуда, а все туда же, жить ей непросто! Конечно, непросто: два аборта за год, и оба зачатия неизвестно от кого».

— Не будем вдаваться в подробности.

По шагам я определил, что возвращается Марина. Скрипнула давно не смазанная дверь, подали свой голос рассохшиеся половицы. Марина обняла меня сзади и затряслась в пьяных рыданиях. Горячие слезы потекли мне на шею. Сквозь всхлипывания она шептала:

— Если вы смогли украсть, сможете и солгать. Откуда мне узнать, что это подлинник?

– Андрюшенька, я так люблю тебя. Я буду любить тебя вечно. Я все тебе прощу.

Задавая последний вопрос, Джей уже пересек черту, и он это сознавал. Он торговался с вором, но ведь речь шла о третьей тайне Фатимы!

– Что ты собралась мне прощать? – напрягся я.

— Вы в этом убедитесь, — заверил его неизвестный.

– Все, все, что ты успел сделать, я все тебе прощу. И Ингу, и Лариску, и даже ее.

— Что вы хотите?

– Кого «ее»? – спросил я металлическим голосом.

— Четыре миллиона долларов.

– Не знаю кого, но чувствую, что между мной и тобой была женщина. Забудь про нее. У тебя есть я, и больше ты ни о ком не думай.

— Это же абсурд! — рассмеялся Джей.

– Никого между нами не было! – я повернулся к Марине и поцеловал ее соленые от слез губы.

— Далеко не все так думают.

Будильник на полке показывал десять вечера. Я недвижимо простоял у окна три часа. Все это время моя душа металась по планете Земля, но так и не нашла, с кем бы посоветоваться и получить ответы на мучившие меня вопросы. Наталья была далеко, Марина – рядом. Я перешагнул через себя и остался с ней.

— Подождите!

Наступил новый, 1984 год. По настоянию Марины мы встречали его у моих родителей. Отец с матерью были очарованы моей избранницей. Особенно понравилось моей матушке стремление Марины поступить в институт и получить высшее образование. Согласно теориям моей мамаши, у мужа и жены должно быть одинаковое образование. Она искренне считала, что если у меня диплом юриста, то с пэтэушницей я никогда не создам нормальной семьи. «Вам будет не о чем разговаривать», – убеждала меня мать. Я всегда относился к ее ретроградским теориям скептически, но какое-то рациональное зерно в них было.

Не все, но кое-кто, и Джей знал этого кое-кого. Его мысли лихорадочно метались от предположения к заключению, но позади маячило лицо этого кое-кого.

Хотя если брать в пример Верх-Иланск, то высшее образование у женщины там ценилось гораздо ниже, чем умение делать вкусные заготовки на зиму. Что говорить, прав Карл Маркс: «Бытие определяет сознание». Зачем доярке диплом гуманитария? Рассказывать коровам, почему в произведениях Алексея Толстого нецензурные слова пишутся с точками посередине, а у Маяковского – без всяких точек?

— Мне нужно время.

«Ели ты женишься на Марине, то сделаешь правильный выбор!» – внушала мне мать.

— Двадцать четыре часа.

«Женюсь, когда с жильем определимся», – отвечал я.

В марте к нам в гости, буквально на полчаса, приехала Наталья. После расставания в больнице я видел ее в первый раз. Наташка вела себя так, словно между мной и ею никогда ничего не было. Мои худшие опасения сбылись – она стала равнодушна ко мне.

Соединение разорвалось. Отняв телефон от уха, Джей уставился на него так, как Адам смотрел на яблоко, от которого только что откусил кусок. Наконец он убрал аппарат в карман.

– Желаю вам долгой счастливой жизни! – прощаясь, сказала Наташа.

– Спасибо! – я по-родственному чмокнул ее в щечку.

Первым делом Джей направился в часовню и, преклонив колени перед изваянием Богородицы Фатимы, спросил у нее совета. Однако на самом деле решение Джей уже принял и сознавал это. Выйдя из часовни, он сел в машину и осторожно, двумя большими пальцами, набрал номер Игнатия Ханнана.

Марина поморщилась. Видать, кое-что про Верх-Иланск она все-таки знала, а если не знала, то догадывалась, а если не догадывалась, то могла догадываться. Словом, Наташа была холодна ко мне, а Марина не очень-то обрадовалась визиту сестры.

Лора Берк соединила Джея со своим шефом, несмотря на первоначальное заявление, что мистер Ханнан занят. Настойчивость в голосе Трепанье убедила ее в жизненной важности вопроса. Джей подождал. Бытие и смерть: те, кто работал в «Эмпедокле», недавно прочувствовали контраст между этими противоположными понятиями.

Наверное, пожелания Натальи не были искренними. «Счастливо жить» с Мариной у меня не получилось. Наши разногласия начались едва ли не с первых дней совместной жизни.

— Ханнан слушает.

В январе 1984 года от Кировского райисполкома мне выделили ордерную комнату гостиничного типа в общежитии на улице Металлистов. Комнатушка была крохотная – 12 квадратных метров, но как жилье, вполне пригодная: окно выходило на солнечную сторону, в санузле белел фарфором унитаз, в сидячую ванну можно было напустить горячей воды и блаженствовать, распаривая больные ребра.

— Это отец Трепанье. Я должен немедленно встретиться с вами.

Марина, осмотрев комнату, жить в ней категорически отказалась.

— Святой отец, решите это с Лорой. Она заправляет всеми моими контактами.

– Андрей, мне из Кировского района до работы добираться часа полтора, не меньше. В смену я больше не работаю, только в день. Во сколько я должна вставать, чтобы успеть на завод к девяти часам?

– В Кировском тоже есть хлебозавод, отчего бы тебе не перевестись туда? – возразил я.

— Она соединила меня с вами. Я скажу только вот что. — Джей сделал глубокий вдох. — Третья тайна Фатимы. — Еще один вдох. — Она у меня.

– Никуда я переводиться не буду. Здесь я в смену пойду работать, а на своем хлебозаводе я через год-два стану главным технологом. Зачем мне идти на понижение?

Простительное предвосхищение будущего события.

– Что ты предлагаешь? – помрачнел я.

— Это невозможно.

– Давай обменяем эту комнату на другую, в Заводском или Центральном районе.

Невозмутимый тон Ханнана спустил Джея с небес на землю. Почему он уверен, что у таинственного незнакомца действительно есть то, о чем он сказал? Не слушая доводы рассудка, Джей решил, что, если он хочет заручиться содействием Игнатия Ханнана, ему нужно будет объясняться подробнее. Кто еще не моргнув глазом выложит четыре миллиона долларов?

– Марина! – я еле сдержался, чтобы не нагрубить ей. – Ты прекрасно знаешь, что Кировский район – это гетто, никто сюда меняться не станет. Кировский район – самый непрестижный в городе, мы даже с доплатой отсюда не выберемся.

Как можно спокойнее Джей рассказал Ханнану о звонке. Напомнил, что известно о последних событиях в Риме. Незачем делать упор на значении документа. С тайной в руках они докажут, что так называемая публикация 2000 года была лишь частичной.

– Тогда давай дождемся, когда мне дадут гостинку, и две КГТ обменяем на однокомнатную квартиру, где-нибудь поближе к заводу.

— Вас обманули, — с выводящим из себя спокойствием сказал Ханнан.

– Здорово! Если тебе добираться до работы полтора часа, то это катастрофа, а если мне – то в самый раз. Марина, ты отработала день и пошла домой, а я в любой день могу на работе допоздна задержаться. Ты обо мне нисколько не думаешь?

— Я убежден в том, что у этого человека действительно есть то, о чем он говорит.

– Ты мужчина, ты все выдержишь, – она прильнула ко мне, ласково замурлыкала, и я уступил.

Скептицизм Ханнана только подкрепил уверенность Трепанье.

Временно мы пустили в мою КГТ квартирантов, а сами стали снимать квартиру в Центральном районе. Летом Марина получила обещанную ордерную гостинку, и мы стали прорабатывать варианты обмена, но, как я и ожидал, переехать в Кировский район желающих не было. Я бы сам туда по доброй воле ни за что не поехал, но меня никто не спрашивал, что я хочу, а чего нет.

— У него ничего нет.

Как-то, проштудировав газету с объявлениями об обмене жилплощади, я подумал:

— Да откуда вы знаете?

«А не пора ли нам разбежаться: Марина – в свою комнату, а я – в свою? Общую квартиру мы никогда не выменяем. Если кто и предлагает обмен, то с солидной доплатой. О, доплата! Это вариант, это страховка».

— Потому что документ уже у меня.

Под предлогом накопления денег на доплату при обмене я стал с получки по десятке оставлять себе. Марина не возражала, да и как ей возражать, если о своей зарплате она вообще передо мной не отчитывалась?

Джей ехал по шоссе в трансе. Проверяя зрение, пациента просят посмотреть прямо в луч света, при этом ослепленный глаз перестает видеть. Джей вел машину так, словно направлялся вот в такой же луч. Неужели он вскоре возьмет в руки тонкую школьную тетрадку, в которую сестра Лусия записала своим четким и аккуратным почерком сообщение, предназначавшееся для понтифика, сообщение неоценимой важности для католической церкви и всего мира? Кто согласится, что в публикации 2000 года содержалось нечто столь уж важное? Все действия Ратцингера, похоже, были направлены на то, чтобы принизить значение откровений, явленных простым верующим, чтобы настоять, будто ничего принципиально нового в послании нет. В катехизисе куда больше полезной для христиан информации, чем в этом якобы обнародованном документе. Казалось, благословенную Деву Марию просто отчитали за то, что Она напрасно отнимала их время. И единственный способ исправить подобное положение дел — сравнить преданное огласке с самим документом. С тем самым документом, который, по невозмутимому утверждению Ханнана, в настоящий момент находился у него в руках.

Дальше – больше, но пока все так, по мелочи. К примеру, пошли мы с Мариной в кино. Ей захотелось посмотреть нашумевший фильм «Вокзал для двоих». Вышли мы из кинотеатра, Марина спрашивает:

– Как тебе фильм?

Охрана у ворот отказалась пропустить Джея без предварительного звонка в управление. Понятное дело, после недавних событий меры предосторожности многократно усилили. Джея попросили посмотреть в объектив видеокамеры.

– Полная чепуха! Посуди сама, мужика осуждают за дорожное происшествие. Статья у него легкая, предусматривает отбытие наказания в колонии-поселении. Скажи мне, что он в зоне за колючей проволокой делает? За что ему режим наказания изменили? Он, по фильму, положительный мужик, не «баклан» и не фраер, так за что же его в колонию упекли?

— Все в порядке, — сказала Лора Берк, и ее голос донесся словно из ниоткуда. — Добро пожаловать, отец Трепанье.

– Андрей, ты ничего не понимаешь! – возмутилась Марина.

Поблагодарив видеокамеру, Джей въехал в ворота и направился к административному корпусу.



Как больно в такой исторический момент оставаться сторонним наблюдателем. Словно простому зеваке, Джею хотелось протиснуться в первые ряды и оказаться у самого стола. За столом стоял Габриэль Фауст.

— Мы ждали только вас, отец Трепанье.

С этими словами Рей Синклер отступил в сторону, подпуская Джея ближе.

– Это я-то не понимаю? Марина, режиссер фильма вешает зрителю лапшу на уши, а я должен ему верить? С маленькой лжи начинается большое недоверие. Скажи мне, этот же режиссер снял «Иронию судьбы»? Вот где полный бред! Никогда не мог понять этот фильм. Предположим, все вокруг дураки, один Женя Лукашин умный. Он, напившись до бесчувствия, каким-то таинственным образом проникает в самолет. Да кто бы его туда пьяного пустил? Как бы он регистрацию на рейс прошел? Но это так, придирки. Теперь суть – Лукашин перед отлетом пьет смесь водки с пивом. Он «ерш» пьет. Все, дальше фильм снимать не надо. Любой, кто хоть раз в жизни попробовал «ерша», знает, что после такого пойла Лукашин спал бы всю новогоднюю ночь мертвецким сном, а не скакал по незнакомой квартире в поисках счастья. Представь нормального человека в состоянии тяжелого похмелья. Он что будет делать? Перезрелой Барбаре Брыльске в любви признаваться? Да ничего подобного! Он либо блевать всю ночь будет, либо похмелится и дальше спать ляжет. Теперь о хозяйке квартиры. Она входит и видит в своей кровати незнакомого мужика. Зачем ей из чайника его поливать? А если это вор, он проснется и зарежет ее? Барбара Брыльска должна была позвать соседей на помощь, скрутить Лукашина и сдать его в милицию. Ты бы как поступила? То-то! Не пойду больше на советские фильмы, в них одно вранье. На той неделе Бельмондо покажут. На него лучше сходим.

Фауст начал с лекции. Он напомнил собравшимся о происхождении коллекций музеев, даже самых известных: захватчики тащили домой награбленные предметы искусства, военные трофеи. Способы, которыми галереи завладели многими ценностями, при ближайшем рассмотрении не выдерживали никакой критики. Фауст упомянул Амброзианскую республику в Милане.[99]

Или вот еще. Наводя уборку в квартире, Марина нашла ложку, подаренную мне стариком Кусакиным, автором учения о роли синусоиды в жизни человека.

— Я подвожу к тому, что не намерен обсуждать, каким образом этот документ попал в руки «Приюта грешников». Главное, что он сейчас здесь, в целости и сохранности.

– Зачем ты хранишь всякий хлам? Давай выбросим эту уродливую ложку.

— Нет никаких сомнений в том, что этот документ подлинный?

– Марина! – взорвался я. – Даже не смей об этом говорить! Эту ложку я держал в руках, когда душа старика Кусакина устремилась к звездам. Если бы не эта ложка, то я и твой отец до конца бы не поняли друг друга и сейчас я бы не сидел с тобой, а лежал бы на Верх-Иланском кладбище под двухметровым слоем земли.

Фауст кивнул, словно признавая справедливость вопроса Джея.

Но все наши разногласия по фильмам, книгам и оценке людей были больше эмоциональными, чем существенными. В конце концов, с годами супруги притираются друг к другу, у них вырабатывается единое мировоззрение, они одинаково начинают воспринимать происходящие вокруг них события. Но бывает так, что один из супругов совершает поступок, от которого по льду семейной жизни пробегают глубокие трещины, над которыми ни время, ни обстоятельства не властны – эти трещины не срастутся и не зарубцуются. Ледоход неизбежен.

— Мики Инагаки, ведущий специалист в этом вопросе и, кстати, мой друг, провел тщательное всестороннее исследование. — Фауст улыбнулся. — Это подлинник.

В наших отношениях лед треснул под тяжестью простой меховой шапки.

— Можно его осмотреть?

Еще лет пять назад мой несостоявшийся тесть Михаил Ильич сдал на мясо бычка и купил дочерям по паре финских сапог и по норковой шапке-формовке производства барнаульской меховой фабрики «Сибирячка». По меркам конца 1970-х годов эта шапка выглядела вполне прилично: у нее был каракулевый верх, а козырек, наушники и затыльник изготовлены из меха норки. Марина пару раз заикалась, что неплохо бы ей обновить гардероб и купить на зиму новый головной убор, но я сумел отбить ее поползновения на семейный бюджет.

— Я понимаю ваше любопытство, святой отец, — заговорил Игнатий Ханнан.

– Марина, какая шапка, о чем ты говоришь? Нам сейчас на доплату понадобится уйма денег, взять их негде, нам даже сотни никто не даст взаймы. У нас всех поступлений – это две наши зарплаты, и давай исходить из них. Квартира, как я считаю, важнее, чем новые вещи.

Любопытство!

– Что же теперь, мне голой ходить? – возразила она.

— Но, учитывая споры, кипящие вокруг документа, думаю, никто из нас не вправе его осматривать. Я собираюсь вернуть бумаги туда, где их законное место. В Ватиканскую библиотеку.

– Почему же голой? Тебе этой шапки еще на пару лет хватит, а там обживемся и новую купим.

Джей не мог поверить своим ушам. Отдать спасенного ягненка обратно волкам? Да это же безумие! Теперь, когда появилась возможность раз и навсегда прояснить вопрос о полноте документа, обнародованного в 2000 году тогдашним кардиналом Ратцингером, ныне Папой Бенедиктом XVI. Джей заговорил тоном диктора с канала «История», перечисляющего сведения, которые телезрителям известны не хуже, чем ему самому.

Марина вытащила из шкафа свою старую формовку и показала ее затыльник, вышарканный до засаленной кожи.

Игнатий Ханнан оставался непреклонен. Он одобрил покупку, для того чтобы возвратить документ в Ватикан. Обсуждать больше нечего.

– Что ты мне тычешь этой лысиной? – скривился я. – У тебя на пальто приличный воротник, из-под него ничего не видно. Марина, я в кроличьей шапке хожу, и ничего, а мне бы по статусу тоже одежку поприличнее надо. Я хоть мелкий, но начальник.

— Надеюсь, отец Трепанье, вы все понимаете.

– Ты начальник над мужиками, вам все равно, в чем ходить, а я в женском коллективе работаю. У нас если у кого затяжка на колготках появится, то это на полдня обсуждений. А уж потертая шапка! Да меня все засмеют, скажут: «Ты где такое старье нашла, от бабушки досталось?»

— Вы меня переоцениваете.

– До переезда никаких обновок! – отрезал я. – Иначе мы будем еще неизвестно сколько болтаться между небом и землей. И потом, когда мы в новую квартиру въедем, чем ты ее обставлять будешь?

Джей проводил взглядом Габриэля Фауста, отнесшего драгоценную тетрадку во временное хранилище, в служебный сейф «Эмпедокла». Подали напитки — казалось, все празднуют крушение надежд Трепанье. С ноющим сердцем Джей незаметно ускользнул, однако, когда он уже выходил из здания, его окликнули.

Она, вздохнув, согласилась.

— Святой отец, можно вас на пару слов?

Здесь надо заметить, что, живя на съемной квартире, мы не покупали ни мебели, ни бытовой техники. Обстановка на кухне, шкафы и кровать принадлежали хозяевам квартиры. Телевизор и холодильник мы взяли напрокат. Случись нам завтра переезжать, спать в новой квартире пришлось бы на полу, так как у нас даже своей раскладушки не было.

Это был Габриэль Фауст.

В середине октября выпал первый снег, и уже через неделю установились морозы. Моя прошлогодняя шапка за лето усохла, мех на ней скомкался и поблек. Пришлось покупать новую. Через начальника БХСС нашего райотдела я достал кроличью ушанку за пятнадцать рублей и был вполне ею доволен: новый кроличий мех выглядит не хуже, чем потасканная норка.

VI

Марина, осмотрев обновку, пробурчала что-то типа «только о себе думаешь!» и на этом успокоилась. Сама она стала ходить в старой шапке, но каждый раз, надевая ее, горестно вздыхала: «Господи, на кого я похожа, на кикимору какую-то!» Я не обращал внимания на ее нытье, и, как оказалось, зря.

Ожидая, он размышлял

Перед 7 Ноября Марина вернулась с работы с бумажным свертком. Мило улыбаясь, она развернула его, и я ахнул: в пакете была лисья шапка, точно такая же, как на Барбаре Брыльске в день ее первого свидания с алкашом Лукашиным.

Анатолий не стал перезванивать Жану Жаку Трепанье. Он набрал номер телефона священника, сидя напротив входа в «Фатиму сейчас!» в машине, купленной по ту сторону границы. Разговаривая с Трепанье, Анатолий наблюдал за священником и понял, что рыбка на крючке. При любых обстоятельствах он собирался выжать хоть что-нибудь из этой безрадостной цепочки событий. Анатолий был из тех, кто шел к цели по головам. Он не давал своим действиям нравственной оценки, просто так его учили всю жизнь. Но проделать весь этот кровавый путь и обнаружить, что доставшийся ему документ — совсем не то? Воистину, это явилось суровым испытанием для угрюмой сосредоточенности и терпения, с которыми занимался все эти годы своим ремеслом Анатолий.

– Полюбуйся, что я достала! – похвалилась Марина. – Всего десятку переплатила от госцены.

– Сколько такой малахай стоит? – осторожно спросил я. – Двести шестьдесят рублей?! Марина, ты с ума сошла? Это же на десятку больше, чем моя зарплата!

Он хотел получить отчет о покушении на Иоанна Павла II. Анатолий был убежден: тщательное расследование покажет, что Кремль не имел никакого отношения ни к его планированию, ни к организации. Профессиональную гордость агента оскорбляло то, что КГБ приписывали столь неуклюжую операцию. Ну как мог убийца рассчитывать затеряться в толпе на площади Святого Петра? Разумеется, Агджу немедленно схватили. Анатолий знал, как сам осуществил бы операцию. Он частенько приходил на место покушения и стоял там, глядя на одно здание на соседнем холме Яникул. Бывшая обитель августинцев располагалась совсем рядом, один из них вполне мог находиться в толпе на площади. Нет, идеальная позиция для убийцы была здесь, на крыше этого здания, в котором, как выяснил Анатолий, теперь размещался Североамериканский колледж. Консьержем работал соотечественник, который давно перебрался в Рим, но по-прежнему радовался любому случаю поговорить по-русски. Он проводил Анатолия наверх и вдруг принялся шарить по карманам. Куда же подевались ключи?

– Я не виновата, что вам в милиции так мало платят. – Сияя от счастья, она надела обновку и стала крутиться у зеркала. – Классно! Как раз по мне.

Анатолий помог ему в поисках, но, как оказалось, тщетно. Наконец консьерж поднял руки: что ж, есть еще один комплект.

– Марина, мы вроде договаривались с новой шапкой подождать…

Анатолий ушел с ключами в кармане.

– Ничего мы не договаривались! – раздраженно отрезала она. – Андрей, этой шапкой мы убьем двух зайцев: я буду ходить в новой, а ты станешь носить мою старую. Сам же говоришь, что она вполне еще ничего.

Он словно сам шаг за шагом готовился к покушению. Если бы хоть кто-нибудь осмелился выступить с открытыми обвинениями, не составило бы никакого труда доказать, что действовали полные дилетанты.

Уже в Штатах, заверив перепуганную женщину в кабинете Трэгера, что он сохранит ей жизнь, если она покажет, где сейф, Анатолий откинул ковер за письменным столом и долго смотрел на циферблат. Затем выстрелил в замок и открыл дверцу. И вот наконец этот документ! Должно быть, Анатолий улыбался, когда обернулся. Над залепленным изолентой ртом глаза женщины широко раскрылись от ужаса, не отрываясь от дымящегося дула пистолета. Анатолий не хотел дольше ее мучить. Он подошел, приставил пистолет к ее голове и спустил курок.

Мои чувства в этот миг не передать словами. Первым желанием было влепить ей пощечину, чтобы не врала и не хамила, но я сдержался. Горячность в семейных отношениях до добра не доводит. С другой стороны, за кого она меня принимает? Она что, думает, я поверю в спонтанность покупки? Откуда у нее с собой деньги взялись? Пошла Марина на работу и просто так, на всякий случай, взяла с собой половину отложенных на доплату денег? Так, что ли? Уходя из дома, она мне ничего о предстоящей покупке не говорила и со мной не советовалась. И потом, что еще за хамство: «Ты в моей старой шапке походишь!»? С какой это радости я должен ее обноски донашивать? Она будет в роскоши утопать, а я в старье ходить?

И только тогда выяснил, что у него в руках оказался рассказ об откровениях, явившихся какой-то крестьянской девушке в Фатиме!

– Марина, почему ты мне не сказала, что присмотрела новую шапку? – стараясь сохранять спокойствие, спросил я.

Ярость Анатолия немного улеглась, лишь когда он напомнил себе, что кое-кто хочет получить эти бумаги так же страстно, как он сам — отчет о покушении на Иоанна Павла II.

– Я не знала, что ее куплю, – нагло соврала она.

Анатолий представил себе, как снова проникает в Ватикан и предстает перед тем, кто занял место покойного Брендана Кроу, предлагая обмен. Он улыбнулся, восхищаясь своим дерзким планом. Расстался с ним Анатолий очень неохотно. Это было бы не умнее попытки Агджи смешаться с толпой на площади Святого Петра.

Я, чтобы унять бушевавший внутри меня гнев, уткнулся в телевизор. Кажется, шла какая-то юмористическая передача, но я не осознавал ничего из происходящего на экране.

Но если не баш на баш, то деньги. Огромные деньги. Деньги решают большинство проблем: от человеческой алчности никуда не денешься. За последние несколько недель Анатолий узнал об Игнатии Ханнане намного больше, чем ему было нужно, и вот теперь это оказалось полезным. Однако и здесь напролом идти не стоило. Никто по своей воле не возвращается на место преступления. И тут Анатолий подумал о Жане Жаке Трепанье.

«С бухты-барахты такие приобретения не делают, – размышлял я. – Марина договорилась о покупке не вчера и не сегодня. Я даже представляю, как это было: кто-то из ее знакомых наткнулся на распродажу и купил этот малахай, не задумываясь о его размере. Дома выяснилось, что шапка мала или велика, и ее решили продать с наценкой рублей в десять-пятнадцать. Наверняка Марина несколько раз мерила эту лису, приценивалась и решилась».

И Трепанье, заглотив наживку, отправился к человеку, располагавшему суммой, которую запросил Анатолий. Агент следовал за священником по шоссе, но в отличие от него не стал въезжать на территорию «Эмпедокла». Проехав дальше, он развернулся и стал ждать.

– Скажи, я в этой шапке представительно выгляжу? Я в ней похожа на будущего главного технолога? – Марина, ослепленная покупкой, не поняла, что лед между нами треснул и в образовавшийся проем уже проступила темная холодная вода.

– Хорошая шапка, носи ее на здоровье.

Ожидая, он размышлял о способах обмена. В таких случаях передача всегда — головная боль, вот почему похитители обычно приходят за вознаграждением, только убив заложника. Четыре миллиона долларов. Анатолий усмехнулся, вспоминая, что сумма пришла ему в голову во время разговора с Трепанье. Значит, то, что находилось у него в руках, действительно того стоило. Однако Анатолия не интересовали деньги как таковые. О, конечно, у него мелькнула мысль о жизни в достатке. В конце концов, он тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Счет в швейцарском банке, дача под Ялтой. Анатолий прогнал эту мысль: там он будет скучать так же, как скучал Чехов.

– Померяй мою старую ушанку, она должна быть тебе в самый раз.

Анатолий жаждал отомстить — за организацию, в которой когда-то работал, за свою родину, какой она когда-то была. Он хотел показать Чековскому, как делаются такие дела. Дальнейшее будущее скрывалось в тумане, но его это не трогало. Анатолий потерял интерес к будущему.

– Ни за что! Оставь ее себе, на субботники ходить.

– Как хочешь, – равнодушно ответила Марина и занялась домашними делами.