— Значит, ты готов принять историю, рассказанную Клэр?

Когда Томас дотянулся до Олега, он на несколько секунд потерял сознание — все силы ушли на то, чтобы доползти. Тело, движимое только этим отчаянным желанием, отказалось более подчиняться, как бы выполнив все, на что было способно.

— Она выглядит правдоподобнее, чем та, что рассказал нам Чак.

Томаса привел в себя порыв ледяного ветра, принесший заряд снега, а может, невнятный шепот Олега и его хриплое дыхание. Томасу больше всего на свете хотелось закрыть глаза, потому что вот так лежать, ничего не делать, ни о чем не думать — это и было теплой, уютной сказкой, исполнением желаний.

— В этом я готов тебе уступить, — сказал Томми. — Но у него может оказаться алиби, если его подружка объявится.

— Даже если мы найдем ее сегодня, это не сгодится в качестве алиби.

Олег сдвинулся еще на метр, он бился, стараясь освободиться от веревок, отталкивался связанными ногами от глыбы. Томас подтянул к себе веревку, стараясь сообразить, как ему примотать Олега надежнее к скале, и никак не мог понять, как это делается, а потом оказалось, что рука его пуста — веревку он выпустил, ее конец, свернутый кольцом, остался в нескольких метрах сзади, и вернуться к нему не было сил. Томас подтянулся, чтобы уцепиться за ноги Олега, но тот сильно дернулся и отбросил Томаса, тело которого не почувствовало боли.

— Почему же нет, Дэрил?

— Он мог сказать этой — как ее звать?

Томас понял, что так ему Олега не удержать, и что Олег будет вырываться и дальше, и что Олег, даже связанный, куда сильнее Томаса, и потому Томас возобновил свое медленное путешествие к обрыву, чтобы оказаться между ним и Олегом, превратиться в барьер, в препятствие, в неподвижную колоду. Томасу казалось, что он ползет несколько часов, и он умолял, уговаривал Олега потерпеть, полежать спокойно, и все же, когда ему удалось наконец доползти до узкой полки, отделявшей Олега от обрыва, Олег сполз уже так низко, что Томасу буквально пришлось протискиваться между телом Олега и острыми камнями на краю.

— Мэг.

И, наверное, Томасу удалось бы откатить, оттащить Олега обратно, наверх, хотя бы на несколько метров, к безопасности, если бы сам он мог удержаться за зыбкий край сознания и не решил бы передохнуть несколько секунд, прежде чем приниматься за сизифов труд…

— Мэг. Он мог сказать ей, что он завязывает с Клэр, так? Это еще не значит, что он на самом деле собирался сделать это — он мог просто прикрывать свою задницу.

— Взгляни на это вот как, Дэрил, — терпеливо сказал Томми. — Я предложу тебе три возможных сценария, просто чтобы было с чего начинать: первый — Чак хочет заполучить Клэр и денежки ее мужа, поэтому он убирает Гарри; второй — Клэр хочет завладеть деньгами Гарри, поэтому она подстраивает так, чтобы в убийстве обвинили Чака; третий — Чак и Клэр вместе планируют это.

Марьяна прибежала к лагерю, запыхавшись. Ей казалось, что она отсутствовала несколько минут, на самом деле ее не было больше часа. Она бежала прямо к палатке, и потому не сразу поняла, что произошло. Она увидела только, что лагерь пуст, и сначала даже откинула край палатки, решив, что Томас с Олегом прячутся там от снега, хотя палатка лежала плоско на земле и спрятаться под ней никто бы не мог.

— И какой из них вы бы предпочли?

— В данный момент я чуть больше склоняюсь к тому, что они действовали заодно.

Марьяна в растерянности оглянулась и увидела след в снегу, который уходил вниз к скале, след такой, будто кто-то тащил по снегу тяжелый груз, и ей сразу почудилась страшная картина, как то животное, которому принадлежали круглые, как от бочки, следы, тащит обоих мужчин, и виновата в этом только она, потому что побежала спасать козу и забыла о людях, о больных людях в снежной пустыне, чего делать нельзя, нельзя. И все получилось ужасно и глупо, потому что она не догнала Дика и не нашла козу, а оставшись одна среди скал, испугалась, что не найдет пути к лагерю, испугалась, за Томаса с Олегом, которые беспомощны, побежала обратно и вот опоздала.

— Почему?

Марьяна семенила вниз по склону, всхлипывая и повторяя:

— Потому что при этом они оба кое-что выигрывают.

— Мамочка, мамочка…

Почему-то на снегу лежала веревка. Олегу удалось распутаться?

— Но тогда они кое о чем забыли, — сказал Дэрил.

Она обогнула серую глыбу и увидела, что на краю обрыва лежит связанный Олег, а Томаса нигде нет.

— О чем же?

— Олег! Олежка! — закричала она. — Ты живой?

— Чтобы этот план с баллонами сработал, они должны были бы подсунуть нам еще кого-нибудь, кто мог бы сойти за убийцу, кого-то еще, кто мог желать смерти Гарри.

Олег не ответил. Он спал. Люди всегда засыпают, когда пройдет припадок. Он был один, но след от его тела продолжался вниз, к обрыву, и когда Марьяна заглянула вниз, она увидела, что там, недалеко, метрах в пяти, лежит Томас, очень спокойно и как-то даже удобно, и поэтому Марьяшка не сразу догадалась, что Томас уже мертв. Спустилась вниз, спеша и обламывая ногти о ледяные камни, и долго трясла его, старалась разбудить и только тогда поняла, что Томас умер, разбился. А Олег, который пришел в себя, услышал плач Марьяны и спросил слабым голосом:

— Ты что, Марьяшка, что случилось? — Он совершенно не помнил, как столкнул Томаса вниз, хотя потом, по следам, они смогли понять, как и почему все произошло, и догадались, как умер Томас.

— Дэрил, попытайся вспомнить о том, что случилось не так уж давно, о взорвавшейся яхте, которая была очень похожа на яхту Гарри; постарайся вспомнить о продырявленной тормозной магистрали «мерседеса», который принадлежал Гарри. Ты в состоянии припомнить столь давние события?

Дик вернулся в лагерь еще через два часа. Он не догнал козу и потерял ее следы на большой каменной осыпи. На обратном пути он встретил следы неизвестного животного и пошел по ним, думая подстрелить дичь и решив, что если придет в лагерь с добычей, то можно будет сказать, что он нарочно оставил козу в покое, пожалел Марьяну. И он искренне верил уже, что пожалел Марьяну, потому что не выносил неудач.

— О да, — сказал Дэрил.

И когда он узнал, что случилось в лагере без него, он оказался трезвее и спокойнее остальных и сказал Олегу:

— Не говори глупостей, ты не мальчишка, никого ты не убивал и ни в чем ты не виноват. Ты же не знал, что столкнул Томаса. Ты должен быть благодарен ему, что он тебя старался удержать. Может, он ничего и не успел сделать, вернее всего, он ничего не успел сделать, но все равно он хотел тебя спасти. Может, даже так лучше, потому что Томас был совсем болен, он мог умереть в любую минуту, а он хотел идти к перевалу, и потому нам пришлось бы тащить его — и все погибли бы, и никто бы не дошел до перевала и не вернулся обратно.

— Ты хочешь успокоить Олега, — отвечала Марьяна, раскачиваясь от боли — она отморозила руки и ободрала их в кровь, когда старалась оживить Томаса и когда они с шатавшимся от слабости Олегом тащили тело Томаса к палатке. — Ты хочешь успокоить Олега, а виноваты мы с тобой. Мы их бросили. Если бы мы не побежали за козой, Томас был бы жив.

— Правильно, — сказал Дик, — тебе не надо было бежать за мной. Это глупость, женская глупость.

— Неужели ты не винишь себя? — спросила Марьяна.

Томас лежал между ними, закрытый с головой одеялом, и как будто присутствовал при этом разговоре.

Я не знаю, — сказал Дик. — Я пошел за козой, потому что нам нужно мясо. Нужно, чтобы дойти. Нужно всем. Мне меньше других, потому что я сильнее всех.

— Я не хочу с ним больше говорить, — сказала Марьяна. — Он холодный, как этот снег.

— Я хочу быть справедливым, — сказал Дик. — От того, что мы будем метаться и стонать, никому не лучше. Мы теряем время. День уже перевалил за середину.

— Олег еще слабый, чтобы идти, — сказала Марьяна.

— Нет, ничего, — сказал Олег. — Я пойду. Только надо взять у Томаса карту и счетчик радиации. Он говорил мне, что если что-нибудь случится, надо взять эти вещи.

— Не надо, — сказал Дик.

— Почему?

— Потому, что мы идем обратно, — сказал Дик спокойно.

— Ты так решил? — спросил Олег.

— Это единственный путь, чтобы спастись, — сказал Дик. — Послезавтра мы будем в лесу. Там я найду добычу. Я вас приведу в поселок, я обещаю.

— Нет, — сказал Олег. — Мы пойдем дальше.

— Глупо, — сказал Дик. — Теперь у нас нет шансов перейти перевал.

— У нас карта.

— А почему ты веришь ей? Карта старая. Все могло измениться. И никто не знает, сколько еще идти без еды по голому снегу.

— Томас сказал, что мы шли быстро, что остался один день.

— Томас ошибался. Он сам хотел туда, и он нас обманывал.

— Томас нас не обманывал. Он сказал, что там есть пища и мы будем спасены.

— Ему хотелось в это верить, он был болен, он плохо соображал. А я соображаю хорошо. Я понимаю, что мы останемся живы, только если вернемся обратно.

— Я пойду к перевалу, — сказал Олег. Он сказал это, глядя на тело, покрытое одеялом, он обращался к Томасу, он обещал ему идти дальше.

— Я тоже пойду, — сказала Марьяна, — как ты не понимаешь?

— Марьяшка, — сказал Дик, постукивая большим кулаком по камню, отбивая такт словам. — Я еще могу понять Олега. Ему заморочил голову Старый. Он всегда твердил ему, что он умнее, лучше нас с тобой, что он особенный. Он не мог быть лучше нас в поселке или в лесу, он всегда уступал мне. И даже тебе в лесу он уступает. Это ему нужна сказка о перевале и речи о дикарях, которыми мы не имеем права стать. А я не дикарь. Я не глупее его. Пускай тогда Олег идет, если он уверен. А тебя я не пущу, тебя я уведу вниз.

— Глупости, глупости, глупости! — закричала Марьяна. — Нас послал поселок. Нас все ждут и все надеются.

— Мы принесем больше пользы живыми, — сказал Дик.

— Вот тебе еще один, четвертый сценарий: кто-то ненавидит Гарри. Может быть, Гарри украл у него деньги; может, он был партнером Гарри по бизнесу, и Гарри как-то надул его. Да все что угодно. Так или иначе, он решает, что он станет намного счастливее, если Гарри на свете не будет. Он попытался дважды, и оба раза безуспешно, затем ему повезло, и Гарри отправился кормить рыб.

— Пошли, — сказал Олег и протянул руку к одеялу, чтобы взять у Томаса карту и счетчик. И он медленно сказал: — прости, Томас, что ты не дошел и я беру у тебя такие ценные вещи. — Он откинул край одеяла, Томас лежал, закрыв глаза, лицо его побелело, и губы стали тонкими. И Олег не смог заставить себя дотронуться до холодного тела Томаса.

— Погоди, я сама, — сказала Марьяшка, — погоди.

Дик поднялся, подошел к скале, поднял со снега флягу, поболтал ею там плеснул коньяк. Дик отвинтил крышку и вылил коньяк на снег. Острый незнакомый запах повис в воздухе. Дик завинтил крышку и повесил флягу через плечо. Никто ничего не сказал. Марьяна передала Олегу сложенную карту, счетчик радиации и нож Томаса.

— Это, пожалуй, возможно, — признал Дэрил. — И даже очень.

— Нам его не закопать, — сказал Дик. — Надо отнести его под обрыв и засыпать камнями.

— Нет! — сказал Олег.

— Позволь мне предложить тебе еще одну возможность, пятый сценарий: Клэр задумала это с кем-то третьим, нет, четвертым персонажем, мистером Иксом. Ей и мистеру Иксу хочется, чтобы Гарри не стало, поэтому они убирают его и подставляют Чака, чтобы ответственность пала на него.

Дик удивленно поднял брови.

— А что ты предлагаешь?

— Я бы сказал, что это очень вероятная возможность.

И глупо было отвечать, что нельзя на Томаса класть камни. Ведь Томас мертв, и ему все равно.

Все сделал Дик. Олег и Марьяна только помогали ему. Больше они ни о чем не говорили. Олег и Марьяна молча собрались, взяли совсем легкие мешки — даже дров осталось на один-два костра, разделили на три части последние ломтики вяленого мяса, и Марьяна отнесла Дику его порцию. Тот положил ломтики в карман и ничего не сказал. Потом Олег и Марьяна поднялись и пошли не оглядываясь наверх, к перевалу.

— Да, черт побери, именно это меня и бесит.

Дик догнал их метров через сто. Догнал, потом обогнал и пошел впереди. Олег шел с трудом — еще не прошли последствия припадка. Марьяна хромала — ушибла ногу, когда лазила с обрыва, и потому Дик не спешил, чтобы остальные не отставали. Они прошли всего километров десять, может, меньше, и пришлось остановиться на ночлег.

— Почему?

Олег свалился на снег и сразу заснул. Его не смогли разбудить, чтобы напился кипятку со сладкими корешками. И он не увидел того, что увидели Дик и Марьяшка, когда совсем стемнело. Облака вдруг разошлись, и на небе появились звезды — звезды, которых никто из них никогда не видел. Потом небо затянуло вновь, Марьянка тоже заснула, а Дик еще долго сидел у погасшего, теплого костра, положив в него ноги, смотрел на небо и ждал может, облака разойдутся вновь? Он слышал о звездах, старшие всегда говорили о звездах, но никогда раньше не догадывался, какое величие и простор открываются человеку, который видит звезды. Дик понимал, что им никогда не вернуться в поселок, но был гордым человеком.

Они поднялись рано, выпили много кипятку, растопив снег, и доели сладкие корешки, от которых голод лишь усилился. Тащились в тот день медленнее, чем обычно, еле тащились, даже Дик выбился из сил.

— У нас есть пять очень вероятных возможностей; это слишком много. Убийство обычно бывает куда более простая штука; как правило, не приходится выбирать среди стольких вариантов, по крайней мере, если ограничиться лишь мало-мальски разумными.

Беда была в том, что они не знали, правильно ли идут. Люди шли здесь в прошлый раз зимой, когда много снега, когда сильные морозы и мгла, и потому сейчас все вокруг выглядело иначе, чем на карте.

— Мне что-то убийство никогда не казалось простым делом.

Наступило отчаяние, потому что перевал был абстракцией, в которую невозможно поверить, как невозможно представить себе звездное небо, если его не видел и знаешь лишь по рассказам. Олег жалел, что заснул и пропустил звезды, но, может быть, это повторится следующей ночью. Ведь облака на небе стали тоньше, сквозь них иногда проглядывала голубизна, и вокруг было куда светлее, чем внизу, в лесу.

— В девяноста девяти случаях из ста оно именно такое. Фред любит Салли и убивает ее мужа; или, наоборот, любовница мужа убивает жену; жена ненавидит мужа, который превратил ее жизнь в сплошное мучение, хватает мясницкий нож и вонзает ему в горло, когда он спит; олух занимает деньги у ловкача, не хочет отдавать, и ловкач убивает его в назидание прочим своим должникам; сын ненавидит папашу, хочет унаследовать его деньги. Или, что чаще всего, Джо и Эл немного перебрали и вспомнили, как они не любят друг друга, поэтому они отправляются выяснять отношения в укромный уголок, причем один из них забывает упомянуть, что у него при себе нож. Вот типичные сценарии убийств, и есть еще много других, но по большей части они простые.

Днем, когда все выбились из сил, Дик приказал остановиться и начал растирать снегом Марьяшке отмороженные щеки. Тогда Олег увидел в стороне на снегу синее пятно. Он сказал о нем остальным не сразу, потому что до него надо идти — еще сто шагов. А сделать их не было сил.

— А этот сложный.

Когда наконец Дик сказал, что пора идти, Олег показал на синее пятно. Они подошли к нему. С каждым шагом быстрее — самое трудное встать и сделать первые шаги, особенно, если знаешь, что нечего есть и даже кончились дрова.

— И даже очень.

Это была синяя короткая куртка из прочного и тонкого материала. Дик окопал снег вокруг, чтобы вытащить куртку из снега, а Олегом вдруг овладело странное болезненное нетерпение.

— И что вы делаете, когда встречается сложный случай?

— Не надо, — сказал он хрипло, — зачем? Мы скоро придем, ты понимаешь, мы правильно идем!

— Она крепкая, — сказал Дик. — Она нам нужна. Марьяшка совсем замерзла.

— Приходится расследовать все возможные варианты, или, по крайней мере, держать их в уме, пока работаешь над наиболее обещающим.

— Мне не нужно, — сказала Марьяна. — Лучше пойдем дальше.

— Идите, я вас догоню, — сказал Дик упрямо. — Идите.

— А наиболее обещающий состоит в том, что Чак действовал заодно с Клэр?

— Технически да. Но мне он не по нутру.

Они пошли дальше, а Дик догнал их через пятнадцать минут, неся куртку в руке, но Марьяна надевать ее не стала, сказала, что куртка мокрая и холодная. Но главное было, что куртка чужая и ее кто-то носил. И если снял и бросил, то, может быть, человек этот погиб, потому что тогда погибло много людей. Всем известно, что с перевала вышло семьдесят шесть человек, а до леса дошло чуть больше тридцати. И тех, кто не дошел, Марьяна боялась увидеть.

— Почему?

Они не добрались в тот день до перевала, хотя Олегу все казалось, что перевал будет вот-вот — сейчас обойдем этот язык ледника, и будет перевал, сейчас минуем осыпь, и будет перевал… И подъем становится все круче, а воздуха все меньше.

— Может, я позволяю своим чувствам мешать мне работать.

Они ночевали, вернее, пережидали, пока кончится темнота, сжавшись в клубок, закутавшись всеми одеялами и накрывшись палаткой. Все равно спать было почти невозможно от холода, они только проваливались в забытье и снова просыпались, чтобы поменяться местами. От Марьяны, которая лежала в середине, почти не было тепла, она стала какой-то бестелесной и острой птичьи кости. Они поднялись с рассветом, над ними было синее звездное небо, но они не смотрели на небо.

— Каким чувствам?

Потом постепенно рассвело, облака были прозрачные, как легкий туман, и сквозь них светило солнце, холодное, яркое, которого они тоже никогда не видели, но они не смотрели на солнце. Они брели, обходя трещины во льду, осыпи и карнизы. Дик упрямо шагал впереди, выбирая дорогу, падая и срываясь чаще других, но ни разу не уступив первенства. И он первым вышел на перевал, не сообразив, что вышел на перевал, потому что склон, по которому они карабкались, незаметно для глаза выровнялся и превратился в плоскогорье, а потом они увидели впереди зубцы хребтов. Хребет за хребтом, цепи снежных гор, сверкающие под солнцем, а еще через час внизу открылась долина, посреди которой, громадный даже отсюда, с километровой высоты, лежал диск темного металлического цвета. Диск лежал, накренившись и вдавившись в снег, точно посреди этой котловины. До этой котловины капитан смог дотянуть корабль, когда после взрыва в двигательном отсеке отказали приборы. Он посадил корабль в этой котловине, в метель, ночь и туман злой здешней весны.

Они стояли в ряд. Три изможденных дикаря — арбалеты на плечах, мешки из звериных шкур за спинами, оборванные, обожженные морозом и снегом, черные от голода и усталости, — три микроскопические фигурки в громадном и пустом, безмолвном чужом мире, смотрели на мертвый корабль, который шестнадцать лет назад рухнул на эту планету. И никогда уже не поднимется вновь.

— Мне нравится Чак, я думаю, что он хороший парень.

Потом начали спускаться вниз по крутому склону, цепляясь за камни, стараясь не бежать по неверным осыпям, все скорее, скорее, хоть ноги отказывались слушаться.

— А хорошие парни никогда никого не убивают?

И через час уже были на дне котловины.

— Дело не только в этом. Когда я слушал, как Чак рассказывает о происшедшем, то подумал, что слушаю правду.

Шестнадцать лет назад Олегу был год с небольшим, Дику — чуть меньше двух, Марьяны еще не было на свете. И они не помнили, как опустился здесь, в горах, исследовательский корабль «полюс». Их первые воспоминания были связаны с поселком, с лесом, повадки шустрых рыжих грибов и хищных лиан они узнали раньше, чем услышали от старших о том, что есть звезды и другой мир. И лес был куда понятнее, чем рассказы о ракетах или домах, в которых может жить по тысяче человек. Законы леса, законы поселка, возникшие от необходимости сохранить кучку людей, не приспособленных к этой жизни, простые законы выживания все время старались вытолкнуть из памяти землю и вместо памяти возродить лишь абстрактную надежду на то, что когда-то их найдут и когда-то все это кончится. Но сколько надо терпеть и ждать? десять лет? Десять лет уже прошло. Сто лет? Сто лет — значит, спасут, найдут не тебя, а твоего правнука, если у тебя будет правнук и если он, да и весь поселок смогут просуществовать столько лет. Надежда, жившая в старших, для второго поколения не существовала — она бы только мешала жить в лесу, но не передать им надежду было невозможно, потому что даже смерть человеку не так страшна, если он знает о продолжении своего рода. Смерть становится окончательной в тот момент, когда с ней пропадаешь не только ты, но и все, что привязывало тебя к жизни.

— Потому что он тебе нравится?

Потому и старшие, и учитель — все, каждый как мог, старались воспитать в детях ощущение принадлежности к земле, мысль о том, что рано или поздно отторженность прервется. И — оставался корабль за перевалом. Он существовал, его можно было достичь, если не в этот тысячедневный год, то в следующий, когда подрастут дети и смогут дойти до перевала. Смогут, если захотят, потому что внутренне они оторвались от земли, потому что корабль для них чужд, а лес — свой. Это дарило им возможность выжить, которой были лишены старшие, но это и угрожало, в конечном счете, смертью поселку людской колонии. И так шестнадцать земных лет — пять с лишним местных.

— Может быть. Или, может, потому, что он говорил правду. Я не знаю, я мог позволить тому, что думаю о нем, повлиять на то, что думаю о его рассказе.

Дик, Олег и Марьяна спускались в котловину, к кораблю. Он оставался хоть и рос и был веществен и громаден — легендой, и никто из них не удивился бы, если при прикосновении к кораблю тот рассыпался бы в прах. Они возвращались к дому своих отцов, который пугал тем, что перешел в эту холодную котловину из снов и легенд, тех, что рассказывали при тусклом светильнике в хижине, когда за щелью окна, затянутого рыбьей кожей, рычит снежная метель или сыплет отдающий гнилью бесконечный дождь.

— Кое-что смущает меня в этой версии, что они соучастники, — сказал Дэрил.

Существование корабля возродило сны и легенды, придав им новый смысл и привязав абстрактные картинки, рожденные воображением и потому неточные, к реальности этого тела. Этого противоречия старшие никогда не понимали, ведь для них за повестью о том, как грянула катастрофа, как пришел холод и тьма, за рассказом о пустых коридорах, в которых постепенно гаснет свет и куда прорываются снаружи сухие снежинки, — за всем этим скрывались зримые образы коридоров и ламп, молчание вспомогательных двигателей и щелканье счетчиков радиации. Для слушателей — Олега и его сверстников в рассказе понятны были лишь снежинки, а коридоры ассоциировались с чащей леса или темной пещерой. Ведь воображение питается лишь тем, что видено и слышано.

— Скажи мне.

Теперь стало понятно, как уходили отсюда люди — тащили детей и раненых, хватали в спешке те вещи, которые должны понадобиться на первое время. В тот момент никто не думал, что им придется жить и умереть в этом холодном мире — гигантские масштабы и невероятная мощь космической цивилизации даже здесь вселяли ложную уверенность, что все случившееся, как бы трагично не было, лишь временный срыв, случайность, которая будет исправлена, как исправляются неприятные случайности всегда. Или почти всегда.

— Если они соучастники, то почему история, рассказанная Клэр, расходится с тем, что говорит Чак? Я вот что имею в виду: если они задумали это вместе, то у Клэр должна была быть задняя мысль его подставить. Загвоздка тут в том, что она должна была понимать, что если ей это удастся и Чак загремит, то он ее выдаст, верно?

Вот тот люк.

— Дэрил, я начинаю возлагать на тебя надежды, — сказал Томми.

Дэрил просиял:

Уходя, как рассказывал Старый, они закрыли его, а аварийную лестницу, по которой спускались на снег, отнесли в сторону, под нависшую скалу. Это место было отмечено на карте, но искать лестницу не пришлось — снег стаял, и она лежала неподалеку, голубая краска кое-где облезла, а когда Дик поднял лестницу, то отпечаток ее остался черным рисунком на снегу — снег под ней протаял до камней.

Дик пощелкал ногтем по стоякам.

— Я хочу сказать, мы тут говорим о человеческой натуре, верно?

— Легкая, — сказал он, — надо взять.

— Верно, Дэрил. Если Чаку нужна Клэр и деньги Гарри, то он не станет пытаться выдать ее, если только она первая не начнет его топить.

Никто не ответил ему. Марьяна с Олегом стояли поодаль и, запрокинув головы, разглядывали округлое брюхо корабля. Корабль казался совершенно целым, хоть сейчас лети дальше. И Олег даже представил себе, как он отрывается от котловины, поднимается, все быстрее, к синему небу и становится черным кружочком, точкой в синеве…

— Я бы сказал, мне больше нравится вариант с Клэр: что Клэр все это задумала и теперь старается подставить Чака.

Усталости не было. Тело было легким и послушным, и нетерпение как можно скорее заглянуть внутрь чудовища смешивалось со страхом навсегда исчезнуть в замкнутой сфере корабля.

— Сказать по правде, я не против, если так и окажется. Конечно, мир станет беднее, если в нем больше не будет тела Клэр Каррас.

Олег перевел взгляд на аварийный люк. Сколько раз Старый повторял Олегу: «Аварийный люк не заперт, понимаешь, мы его только прикрыли. Ты поднимаешься к нему по лесенке, она легкая, и первым делом замеряешь уровень радиации. Ее быть не должно, шестнадцать лет прошло, но обязательно замерь. Тогда радиация была одной из причин, почему нам пришлось так спешно уходить, мороз и радиация. Сорок градусов мороза, системы отопления не функционируют, радиационный фон — оставаться было нельзя. Хотя и идти тоже было нельзя — мы не знали, что сможем дойти до долины, где лес и где теплее». Дик бродил вокруг корабля, переворачивая наконечником копья пустые ящики и банки — там было много вещей, которые вытащили из корабля, но пришлось оставить.

— Да, мне бы хотелось попробовать познакомиться поближе с этим телом, — сказал Дэрил.

— Ну что, — спросил Олег, — пойдем туда?

Томми расхохотался:

— Пойдем, — сказал Дик, поднял лестницу, приставил к люку.

Потом сам поднялся по ней, сунул в щель нож Томаса, нажал, нож сломался.

— Дэрил, мне нравится твое честолюбие, но, скорее всего, тебе никогда не удастся поближе познакомиться ни с чем, подобным Клэр Каррас, ни разу за всю твою жизнь.

— Может, он защелкнулся? — спросила Марьяна снизу.

— Совсем ножей не осталось, — сказал Дик.

— Почему же нет, черт возьми? — потребовал ответа Дэрил с обиженным видом.

— Старый сказал, что люк открыт, — заметил Олег.

— Старый все забыл, — сказал Дик. — Разве можно верить старикам?

— Потому что это общая истина, что женщины, выглядящие, как Клэр Каррас, всегда оказываются с мужчинами вроде Гарри — старше их, богатыми и очень, очень щедрыми. Полицейскому за всю его жизнь не собрать столько денег, чтобы заполучить хоть мимолетный взгляд от какой-нибудь красотки вроде Клэр Каррас. Поэтому прибереги свои фантазии о Клэр Каррас для одиноких ночей между простынями, с бутылкой лосьона для рук под боком.

— Томас бы знал, что делать, — сказала Марьяна.

— Наверное, вы правы, — вздохнул Дэрил.

— Глупо, — сказал Дик. — Глупо замерзнуть здесь, под самым боком у этой махины.

Дик толкнул люк, ничего не получилось, ударил по нему кулаком, и Олегу показалось, что должен раздаться глубокий и долгий звон, но никакого звука не было. Олег, шевеля губами, хотя хорошо читал, отлично умел читать, прочел врезанные в корпус золотые буквы «полюс».

— Во всяком случае, я прав насчет этого. И прежде чем мы с этим покончим, я собираюсь быть правым насчет того, кто убил Гарри Карраса.

— Правильно, — сказал он. — «Полюс».

— Ты думал, что мы другой нашли? — сказал Дик и спрыгнул с лестницы вниз, в снег. Надо подумать. Так ее не вскрыть.

— Я вам верю, Томми.

Марьяна дрожала.

— Ты сообразительный паренек, Дэрил. Продолжай и дальше думать так, и когда-нибудь ты станешь великим сыщиком.

— Странно, — сказала она. — Не было холодно. А теперь стало холодно.

— Есть охота, — сказал Дик. — Там, наверно, еды до черта. В железных банках. Она не портится. Томас говорил.

— Томми, — сказал Дэрил, — в тебе куда больше дерьма, чем в ком-либо из всех, кого я встречал за всю свою жизнь.

Олег полез по лестнице наверх, к люку, достал, опершись одной рукой о ледяной металл корабля, счетчик радиации и приставил его к узкой щели. Стрелка чуть дрогнула, но до красной отметки не дошла, далеко не дошла. В котловине было очень тихо, он слышал не только разговор внизу, даже дыхание Марьяны.

— Жалко, что Томас не дошел, — сказала Марьяна. — Так жалко, ты не представляешь.

Глава 24

— Конечно, жалко, — сказа Дик. — Только он бы все равно не дошел. И мы бы из — за него не дошли.

Томми и Дэрил стояли на ступенях здания суда графства Монро, где коронер графства выслушал все показания свидетелей и объявил Гарри Карраса умершим от неизвестных причин. Они смотрели, как Клэр Каррас садится в машину.

— Не надо так говорить, — сказала Марьяна. — Он услышит и обидится.

— Томми, ты абсолютно уверен, что у меня нет никаких шансов с женщиной вроде этой? — спросил Дэрил.

— Он мертвый, — сказал Дик. — Мертвые не слышат.

— Я не знаю, — сказала Марьяна. — Может, и слышат.

— Нет, если только ты не изнасилуешь ее, — ответил Томми.

Олег нажал на дверь люка, и дверь не поддалась. Как ее потянуть на себя?

— Не получается? — спросила Марьяна. Облака затянули солнце, и сразу стало темнее, привычнее.

— Может, стоит попробовать?

— Погоди, — сказал Олег. — Почему мы тянем крышку на себя, почему толкаем, как дома? А если дверь в корабле открывалась иначе?

— Не получится, она, наверное, посильнее тебя будет.

— Спускайся, чего уж там, — сказал Дик. — Я камень принесу.

— Значит, Каррас официально мертв; что из этого следует для миссис Каррас?

— Камнем не одолеешь, — сказал Олег. Как может открываться дверь? Внутрь? Внутрь мы ее толкали. Дверца была немного утоплена в стене корабля, она уходила под обшивку. А что если попробовать толкнуть ее вбок? Так не бывает, но если корабль летит, лучше, чтобы дверь сама случайно не открылась. Олег сказал Дику:

— Значит, она может потребовать утверждения завещания, и она станет свободной женщиной, которая вольна тратить состояние ее мужа так, как ей заблагорассудится.

— Дай нож.

— Простите, вы детектив Скалли?

Два сыщика повернулись и увидели мужчину, стоявшего позади них. Он был плотного телосложения и хорошо загоревшим, с густыми черными волосами. Томми принял его за итальянца.

Тот кинул Олегу нож, сунул руки подмышки и принялся притоптывать. Замерз. Даже он замерз. Пошел сухой снег. Они были одни во всем мире, они умирали от голода и холода, а корабль не хотел пускать их внутрь.

— Да? — сказал Томми.

— Меня зовут Барри Карман. Я частный детектив: вы не могли бы побеседовать со мной наедине?

Олег вставил кончик ножа в щель и постарался толкнуть крышку в сторону. Та вдруг громко щелкнула и легко, словно ожидала этого, отошла вбок и исчезла в стене. Все правильно. Олег даже не стал оборачиваться и не стал кричать, чтобы все видели, какой он умный. Он решил задачу. Он любил решать задачи. Пускай задача была несложная, но другие ее решить не смогли. Олег заткнул нож за пояс и снова вынул счетчик радиации.

— Ой! — услышал он голос Марьяны. — Олег открыл!

— Я очень занят, — ответил Томми. — Что вас интересует?

— Это хорошо. Иди тогда, — сказал Дик. — Иди, чего стоишь?

— Это насчет дела Карраса, — сказал Карман.

Счетчик показал, что опасности нет. Все правильно.

— Там темно, — сказал Олег. — Дайте факел.

Томми показал на свою полицейскую машину.

Даже когда было очень холодно, в последнюю ночь, они не стали сжигать факелы. К тому же факелы давали мало тепла, зато долго горели.

— Там тепло? — спросила Марьяна.

— Заходите в мой офис, — сказал он.

— Нет, — сказал Олег. Он принюхался. В корабле сохранился чужой, опасный запах. Ступить внутрь было страшно. Но Олег вдруг понял, что теперь он главнее Дика, что Дику страшнее. Дик щелкал кремнем, разжигая факел. Факел занялся маленьким, почти невидимым в свете дня огнем. Дик поднялся до половины лестницы и передал факел Олегу. Но дальше не пошел. Олег принял факел и протянул руку внутрь. Впереди была темнота, под ногами начинался ровный, шероховатый пол. Олег сказал громко, чтобы заглушить страх:

Открыв заднюю дверцу, он пропустил Кармана в машину, а затем вместе с Дэрилом сел на переднее сиденье.

— Ну, я пошел. Берите факелы. И за мной! Я буду ждать внутри.

— Ладно, что там у вас? — сказал Томми.

Пол под ногами чуть пружинил, как будто кора живых деревьев. Но Олег знал, что пол неживой и что таких деревьев на земле не бывает. Ему почудилось, что впереди кто-то подстерегает его, и он замер. Но потом понял, что так возвращается к нему отраженное чем-то эхо собственного дыхания. Олег сделал еще один шаг вперед, и огонь факела, ставший ярче, осветил стену, круглящуюся кверху. Блестящую и светлую стену. Он дотронулся до стены. Стена была холодной, как камень.

Вот я и дома, подумал Олег. У меня есть дом — поселок. А есть еще один дом, называющийся «космический исследовательский корабль „Полюс“», который мне тысячу раз снился, и снился совсем не таким, как оказался в самом деле. А я тут был. Я даже тут родился. Где-то в темной глубине корабля есть комната, в которой я родился.

Карман открыл свой чемоданчик и вытащил глянцевую черно-белую фотографию формата восемь на десять и протянул ее Томми.

— Ты где? — спросил Дик. Олег обернулся. Силуэт Дика почти заполнил собой проем люка.

— Скажите, вы когда-нибудь видели этого человека?

— Иди сюда, не бойся, — сказал Олег. — Здесь никого нет.

Томми посмотрел на фотографию. Это был портрет улыбающегося мужчины сорока с небольшим лет. Он был излишне полным, с темными, сильно вьющимися волосами и густыми бакенбардами.

— Был бы — давно бы замерз, — сказал Дик громко, голос его улетел по коридору. Олег протянул ему свой факел, чтобы Дик мог зажечь свой, потом подождал, пока Дик, уступив место Марьяне, зажжет ее факел.

— Нет, кто это?

— Я думаю, есть некоторая вероятность, что он мог быть Гарри Каррасом.

С тремя факелами сразу стало светлее. Только очень холодно. Куда холоднее, чем снаружи, потому что там был живой воздух, а здесь воздух мертвый. Коридор вскоре закончился дверью, но Олег уже знал, как ее открыть, и Дик с Марьяной увидели, как он это делает, и поняли, что в действиях Олега появилась уверенность, может, еще не настоящая уверенность, но большее единство с кораблем, чем у них, которым корабль казался страшной пещерой, и если бы не голод, не страх перед ледяной пустыней, они бы остались снаружи. Дойди с ними до корабля Томас, все было бы иначе. Олег не мог взять на себя роль проводника и толкователя тайн, но лучше Олег, чем никого.

Томми посмотрел на фотографию более внимательно.

За дверью был круглый зал, такого они никогда не видели. В нем мог разместиться весь поселок. Несмотря на свет трех факелов, его потолок пропадал в темноте.

— Как давно это снято?

— Ангар, — сказал Олег, заученно повторяя слова Старого. — Здесь посадочные катера и другие средства. Но узел питания был выведен из строя при посадке. Это сыграло роковую роль.

— В 1976 году: это увеличенный фрагмент группового снимка, сделанного за ужином.

— И вынудило команду и пассажиров идти по горам пешком, — продолжила Марьяна.

— Мы, стало быть, говорим о пластической операции, верно?

Старый на уроках заставлял их заучивать наизусть историю поселка, начало этой истории, чтобы не забывалась. «Без истории люди перестают быть людьми. Это касается отдельных особей и целых коллективов».

— Нам придется говорить о пластической хирургии: следует упомянуть также серьезную потерю веса, коронки на зубах и, конечно, двадцать лет старения.

— С огромными жертвами… — произнес Дик, но не договорил, замолчал. Здесь нельзя было говорить громко.

Томми снова взглянул на фотографию.

Перед ними, преградив путь, лежал цилиндр длиной метров десять.

— Кто знает... Я бы сказал, что это возможно. А как зовут этого парня?

— Рокко Маринелло.

— Правильно, — сказал Олег, — это тот катер, который они вытягивали из ангара на руках, но не успели, надо было уходить.

— Как холодно, — сказала Марьяна.

Томми и Дэрил переглянулись.

— Он в себе держит холод с зимы, — сказал Дик. — Куда дальше? Дик признал главенство Олега.

— И какая есть связь между ним и Каррасом?

— Здесь должна быть открытая дверь, — сказал Олег, — которая ведет в двигательный отсек. Только нам туда нельзя. Мы должны найти лестницу наверх.

— Как ты хорошо все выучил, — сказала Марьяна.

— Маринелло был адвокатом в Лос-Анджелесе. Ну, скажем, больше чем просто адвокатом, он был своего рода финансовым гением. Он представлял интересы некоторых моих клиентов. Четыре года тому назад он сбежал, оставив записку, что он проиграл в азартные игры деньги своих клиентов и не может решиться отвечать за последствия.

— Видишь, пригодилось, — сказал Олег.

Они снова пошли вдоль стены.

— Он был женат?

— Здесь должно быть много вещей, — сказал Дик. — Но как мы их понесем обратно?

— А вдруг те, кто здесь умер, ходят? — спросила Марьяна.

— И к тому же имел сына, учащегося в колледже. Он положил достаточно денег на имя жены, чтобы они оба не нуждались.

— Да кончай ты! Сейчас стукну, — сказал Дик.

— И почему же тогда вы все еще разыскиваете Маринелло после столь долго времени?

— Разумеется, — Олег остановился.

— Что? Что ты увидел?

— Давайте просто скажем, что мои клиенты — не такие люди, чтобы забыть о нем.

— Я догадался. Если загнуть концы у лестницы, ее можно нагрузить вещами и тащить за собой. Ну, как на санях, которые сделал Сергеев.

— И кто же ваши клиенты?

— А я думала, ты увидел мертвеца, — сказала Марьяна.

— Деловые партнеры мистера Маринелло; конечно, я не могу раскрывать их имена.

— Я об этом уже подумал, — сказал Дик, — но еще рано гнуть лестницу.

— Разумеется, — сказал Томми. — У ваших клиентов тоже итальянские фамилии?

— Первая дверь, — сказал Олег. — Туда нам не надо.

— Я не могу отвечать на этот вопрос.

— Я загляну, — сказал Дик.

— Неплохая работенка, а? — сказал Томми. — Я имею в виду, что даже если вы никогда не найдете этого парня, вам ведь все равно заплатят, верно?

— Там наверняка радиация, — сказал Олег. — Старый предупреждал.

— Я получу крупную премию, если найду его, — ответил Карман.

— Ничего она со мной не сделает. Я сильный, — сказал Дик.

— Так что заставило вас искать его в Ки-Уэсте, мистер Карман?

— Я получил наводку.

Томми поднял брови:

— Радиация невидима, ты же знаешь. Ты же учился. — Олег пошел дальше, неся факел близко к стене. Стена была неровной. В ней были ниши, открытые панели, с кнопками и холодно блестящими экранами. А вот Томас был инженером. Томас понимал, что значат эти кнопки и какую силу они в себе несут.

— Столько всего настроили, сказал Дик, все еще не примирившийся с кораблем, — а разбились.

— Да? От кого же?

— Зато они прилетели через небо, — сказала Марьяна.

— Анонимную. Женский голос, впрочем. Она сказала: «Если вы все еще ищете Рокко Маринелло, попробуйте поинтересоваться Гарри Каррасом в Ки-Уэсте».

— Вот эта дверь, — сказал Олег. — Отсюда мы попадем в жилые помещения и в навигационный отсек.

— Она не говорила, что Маринелло — это Кар-рас?

Как это всегда звучало: «Навигационный отсек», «Пульт управления»! Как заклинания.

— Так прямо она не сказала, но я так понял, что это один и тот же человек.

И вот он сейчас увидит навигационный отсек.

— А ты помнишь номер своей комнаты? — спросила Марьяна.