Роберт Асприн

Артур-полководец

Глава 1

«Высотою до солнца и луны», величественная башня крепости Каэр Камланна плыла, искрилась в океане мерцающей пелены тумана, возвышаясь, подобно Альбанским горам, вздымавшимся к северу от высоченного вала императора Адриана. Высоко в небе послышался тоскливый клич имперского орла – «фли-фли-фли»! Его крик эхом отозвался в палатах замка Артуса Dux Bellorum – великого правителя королевств Больших Островов, последнего цивилизованного римлянина в Британии.

Сердце орла разорвалось от тоски, и из него пролился огонь, алый, как ее волосы. Королевская кровь хлынула в чаши-близнецы Рианнон , разбила образ римской виллы в облаках.

Капли орлиной крови упали наземь, и на их месте расцвели розы. Застонал ветер, послышался бездушный звон железа. Музыка срывалась со струн арфы Корса Канта Эвина, не повинуясь ему. Звуки рвались из его груди, заставляли его пальцы вздрагивать и сжиматься подобно ручкам куклы-марионетки.

«Нет, нет! Только не это! – в страхе думал он. – Я совладаю с музыкой, не допущу, чтобы мне опять учинили испытание на право называться бардом!» Но образы, творимые арфой, жили своей жизнью. Он увидел злобного духа – черно-коричневого ворона, который гнался вслед за умирающим орлом. Ворон успел вцепиться когтями в падающую камнем с небес Золотистую птицу, и вместе с нею грянул оземь.

«Крой! – каркнул ворон. – Кор!» Подпрыгнул на когтистых лапах, взъерошил перья цвета полуночных небес и запрокинул голову. Взглянул на Корса Канта левым глазом, потом – правым. «Крохар!» – каркнула зловещая птица, и спина у юноши похолодела. «Крохар!» по-эйрски означало «смерть». Птица, раскрыв клюв, повалилась набок и сдохла. Пальцы юного барда примерзли к струнам, тоскливая, траурная мелодия оборвалась.

Корс Кант Эвин моргнул и очнулся. Он все еще сидел, скрестив ноги, на холодном камне на вершине холма, сжимая в руках старую потрескавшуюся арфу. Дрожа, обливаясь потом, он откинул со лба спутанные каштановые волосы.

Звон. Он померещился ему? О нет, Господи, то прозвучала цимбала, зовущая к пиру! Корс Кант вскочил. Ему давно пора было возвращаться, а он так и не успел сложить вечернюю песнь. Не петь же, в самом деле, про орла и ворона!

«Мирддин выпорет меня так, что мои вопли донесутся до священного Иерусалима!» – в ужасе подумал Корс Кант. От отчаяния он изо всех сил стукнул ногой по камню и тут же сел, скорчившись от боли и сжимая обутую в сандалию ногу.

Корс Кант Эвин, ученик барда, схватил арфу и плащ и помчался вниз по склону холма к Каэр Камланну. Пир без музыки не порадует великого воина, Dux Bellorum, Артура Пендрагона .

Юноша бежал стрелой, и мало-помалу замок в облаках растворился, исчез. Башня Камланна надежно стояла на холме Говорящей головы, как ей и следовало. Мираж рассеялся, сменился ровными высохшими полями, страшащимися близкой зимы.

Корс Кант смотрел только под ноги, его не интересовали ни лавки, ни купеческие дома. Ему оскорбительно была здешняя суета. Даже недостроенный форум он миновал, не взглянув на него. Взгляд Корса Канта был устремлен к внутренней стене замка – казалось, замок ждал своего гениального барда, словно отец сына к вечной трапезе.

Замок и еще… Она.

Мелькали краски. «Опять эти непоседы-зодчие перекашивают треклятые акведуки», – подумал Корс Кант и с ужасом заметил, что солнце вот-вот сядет. К тому времени, когда он добрался до крепостного рва у вала Августина, сгустились сумерки.

– Пропусти меня! – крикнул Корс Кант дозорному-легионеру.

– А это кто такой будет? – откликнулся знакомый голос. – Сакс, что ли? Ну точно, какой-то вонючий сакс пожаловал.

– Какамври, это ты? – выкрикнул Корс Кант. – Пропусти меня, слышишь, ты, козий любовник! Dux Bellorum уже сел за стол и мне нужно…

– Не то это Этберт? А может, Катберт? А может, и Гаральд. Явился, а весь день небось со свиньями в горах любовь крутил!

– Это Корс Кант Эвин, ты, немытая безродная дворняга! Открой треклятые ворота, скотина, или, клянусь Иисусом, я расскажу Артусу, что ты вытворял в амбаре с сынком Кея!

Солдаты расхохотались, а побагровевший от стыда центурион Какамври приказал отворить ворота. Створки разошлись, и юноша проскользнул внутрь. «Только повелителю тупиц под силу тягаться в оскорблениях с бардом», – усмехаясь, подумал Корс Кант.

Всю дорогу до виллы он чувствовал что Какамври сверлит взглядом его спину.

Глава 2

В это же самое время через пятнадцать столетий по длинной, усыпанной снегом подъездной аллее ехали два темно-серых «роллс-ройса» с бронированными стеклами. Они притормозили неподалеку от особняка. Сидевший во втором автомобиле майор Питер Смит внимательно осмотрел здание. Ему казалось, что минуты текут нескончаемо долго.

Он закрыл глаза. Усталость навалилась на него тяжким грузом. Он увидел вспышку, почувствовал прикосновение огня…

«Путешествие во времени. Может быть, как раз это мне и нужно? Оказаться на месте событий до того, как случится самое ужасное?»

Смит открыл глаза. Полковник Купер внимательно смотрел на него.

– Питер, вы готовы к этой работенке?

– Смотря с чем сравнивать. С Лондондерри?

– Или с Кале. У вас сорок дней неиспользованного отпуска. Лучше бы уйти сейчас, а не то он пропадет.

Особняк был большой, не меньше пятидесяти комнат. Слишком современный и совсем не приспособленный к обороне.

«Окна и двери спланированы неудачно. Полным-полно естественных укрытий для целой армии. Спокойно подкрадутся незамеченными и захватят домик, как нечего делать».

– Я в полном порядке, сэр, – монотонно проговорил Питер. – Никогда не чувствовал себя лучше. Тут всего пять миль до Бристоля. Загляну в гавань, если соскучусь.

Купер протянул руку, Питер пожал ее, почувствовал, как на его ладонь надавили кольцо и большой палец, и ответил тем же знаком.

«Вот тебе и раз! Тебя уже в масоны записали! А всего-то и было – три недели чтения замусоленных брошюрок в библиотеке у Купера».

– С Бланделла глаз не спускайте, Питер, но масонских тем не касайтесь. У него четвертая степень. Попробуйте задеть его, он вас мигом раскусит.

– Я ваших книженций начитался и запомнил все знаки вплоть до шестой степени.

Полковник Купер удивленно фыркнул.

– Не обольщайтесь, Питер. То, что вы прочитали, – сплошные выдумки, меня вам дурачить удалось бы минут пять, не больше. Слова вы знаете, а вот музыку

– увы. Главное – дать Бланделлу понять, что вы состоите в братстве, – продолжал наставлять Смита полковник. – Смотрите не переиграйте. Для вас важнее всего, чтобы он разговорился насчет всей этой суеты с путешествиями во времени.

«Путешествия во времени! А в следующий раз меня отправят на Лох-Несс охотиться за бедняжкой Несси!»

– Судя по досье, единственный ирландец, занятый в работе над проектом, – это ничем не выдающийся «рыжий». Так при чем тут «двадцать второй»?

Купер неловко хмыкнул.

– Ну, Раундхейвен думает, что…

И. С. Фесуненко

– С этим можно и поспорить.

Пеле, Гарринча, футбол-2

– Не смешно, Питер. Он, конечно, скотина порядочная, но при этом – замминистра обороны. Он относится ко всему, что грозит этому делу, серьезно, будь то звездные войны, или что бы то ни было еще. Считайте, майор, что у вас задание кабинетное, но вместе с тем на выезде.

Питер молчал. Если Купер обратился к нему по званию, значит, разговор окончен.

ОТ АВТОРА

– А как насчет Селли Корвин, – поинтересовался Питер после небольшой паузы.

Эта книга была написана во второй половине 60-х годов, когда сборная Бразилии готовилась к чемпионату мира-1970. На том памятном турнире раскрылся во всем своем блеске гений Пеле. Весь мир был восхищен руководимой Загало и сразу ставшей легендарной командой с именем «BRASIL» на футболках.

– Лейбористка, не агитаторша.

Видимо, именно потому книжка «Пеле, Гарринча, футбол» довольно быстро исчезла с книжных прилавков. А сегодня, тридцать лет спустя, у меня возникло желание вновь окинуть взглядом те бурные футбольные годы. И проверить (вместе с читателями) прежние впечатления, мысли и оценки, основываясь на опыте последующих лет.

– Разве она как-то раз не ссудила деньгами Шин фейн ?

Купер пожал плечами:

Ведь все тридцать лет, прошедших с тех пор, как была написана эта книга, я продолжал следить за всем, что происходило в бразильском футболе, за жизнью героев книги, за новыми поворотами их судеб, подчас радостными, иногда (как это стало с Гарринчей) трагическими. За эти три десятилетия я неоднократно встречался с Пеле, с Загало, с Салданьей, с Диди, со многими другими людьми, упомянутыми и не упомянутыми в книге. Этот поток новых впечатлений, документы, фотографии, звукозаписи постепенно откладывались в памяти, в душе и в сердце, накапливались в досье. И теперь я решил, вернувшись к старой рукописи, дополнить ее новой информацией, свежими данными и мыслями. Получилась фактически новая книжка. Но поскольку речь в ней идет о тех же самых героях, о том же — самом славном периоде истории бразильской сборной, когда она в третий раз завоевала звание чемпионов мира, я решил не менять название, а лишь слегка уточнить его. Поэтому на обложке появилось:

– Ну и что? Я, к примеру, как-то раз кое-что давал коммунистам. Она англичанка, училась в престижной школе, богатая.


«ПЕЛЕ, ГАРРИНЧА, ФУТБОЛ-2».


– Вы были членом коммунистической партии?

Хотелось бы надеяться, что она встретит такой же добрый интерес и благожелательное отношение читателей, как это и первый вариант «Пеле, Гарринча, футбола».

– Как-нибудь покажу вам свой старый членский билет. Ей было семнадцать,

А для начала хочется сразу же предварить несколькими поясняющими фразами предисловие к этой книжке, которое написал для меня Жоан Салданья — выдающийся журналист и великой души человек. (Замечу, что в Бразилии его популярность была просто невероятной при жизни и сохраняется такой спустя полтора десятка лет после смерти. Выражаясь сегодняшним языком, он единодушно считался самым «крутым» среди бразильских футбольных обозревателей 50–80-х годов.)

Питер. Но, наверное, до сих пор покупает альбом «U2» и Шинед О\'Коннор и под душем распевает песенки из «Игр патриотов».

…«Организовать» предисловие специалиста или просто какого-нибудь знаменитого человека всегда является одной из первейших забот молодого автора готовящейся к печати первой книги. Нередко бывает и так, что текст для знаменитости пишут заранее, после чего она, знаменитость, небрежно пробежав глазами этот заготовленный текст и переставив местами два-три слова, снисходительно ставит свой автограф. Или просто дает «добро».

– Думаете, она до сих пор симпатизирует националистам?

В данном случае (а «Пеле, Гарринча, футбол» была моей первой книгой, и меня вполне можно было считать «молодым» автором, хотя в те дни, когда начал работать над ней, мне уже стукнуло тридцать пять) все было совсем не так. К тому времени, когда у меня созрела идея написать эту книжку, мы были знакомы с Жоаном четыре года. И уже подружились. Причем не только на почве регулярных совместных сидений в ложе прессы «Мараканы».

– Ну… Питер, старина, мы вам платим неплохие денежки, вот и выясните это. Все, кроме Бланделла, типичные ученые. Ничем себя не запятнали, в противном случае их не снабжали бы из фондов министерства.

Жоан Салданья (слева) и автор книги

– А дворецкий?

Жоан очень симпатизировал нашей стране, и ему, как мне кажется, было приятно, что по крайней мере один из немногих русских, работавших в те времена в Бразилии, так часто появляется на футболе. Поэтому он с готовностью откликнулся на мою робкую просьбу: «Два-три абзаца для моей книжки, Жоан. Если можно, конечно…»

– Нанят через гильдию прислуги.

– Наверняка в прошлом революционер?

Буквально на следующий день он позвонил мне, предложил приехать к нему домой в квартал Ипанема и протянул две с половиной страницы убористого текста, натюканные им на машинке собственноручно, которые вы, уважаемый читатель, сейчас прочитаете. Он подписал не только последнюю страничку, но и заверил своей подписью начало и конец каждой страницы. Так, словно речь шла о юридическом документе. Последняя фраза этого предисловия: «Надеюсь, что она (то есть моя книга. — И.Ф.) будет пользоваться заслуженным успехом», — была им подписана от руки все теми же лиловыми чернилами, которыми рубриковался текст. А потом присовокупил и свою книжку со странным названием «Подполье бразильского футбола».

– А как же. Учился в университете, изучал политическую теорию марксизма.

Жоан Салданья: «Надеюсь, что она (то есть моя книга — И.Ф.) будет пользоваться заслуженным успехом»

– Стало быть, на нижнем этаже – очаг напряженности.

Впоследствии я понял, что он перефразировал название известного романа своего друга Жоржи Амаду «Подполье свободы», рассказывавший о борьбе бразильских коммунистов против диктаторского режима, воцарившегося в стране после переворота 1937 года.

– Это нас не касается.

(Жоан, как и Жоржи Амаду, как и Оскар Ниемейер, как и многие другие лучшие сыны бразильской нации первых послевоенных лет, тоже был коммунистом, из песни слова не выкинешь. В те годы в Бразилии быть коммунистом означало подвергать свою жизнь постоянной опасности. Это во-первых.

– Значит, мне нужно будет…

А во-вторых, это означало быть другом Советского Союза, «могильщика фашизма», чей престиж во всем мире в первые после окончания Второй мировой войны годы был необычайно высок.)

– Вести себя официально, всем поддакивать, волнения не создавать, ходить застегнутым на все пуговицы и вести себя как королевский гвардеец, а не майор стратегических воздушных войск. Пусть они разок выскажутся на предмет своих республиканских симпатий, напишите отчет, а они пусть себе играют в Герберта Уэллса.

Я так подробно рассказываю об этом не только потому, что мне было очень приятно получить от Жоана такой щедрый подарок. Многолетняя дружба с ним не просто обогатила меня «фактурой», массой интереснейших сведений из истории бразильского футбола, которую Жоан знал до мельчайших деталей. Нет, дело не только в этом. Общение с ним стало большой радостью и жизненно важной частью моей профессиональной биографии. Оно одарило меня незабываемыми и неповторимыми эмоциями. Такое не найдешь в книгах, не позаимствуешь у коллег, не выучишь на университетских семинарах.

– Но почему сюда послали меня, человека военного? Почему не настоящего сыщика, кого-нибудь из полиции, или из Скотленд-Ярда, если тут задействованы фонды министерства?

Полковник Купер развернулся к Питеру и посмотрел ему прямо в глаза:

Жоан скончался в 1990 году в Риме во время чемпионата мира по футболу, куда он приехал уже тяжело и неизлечимо больным. Но его бесчисленные друзья в Бразилии и других странах продолжают помнить о нем и любить его. А я храню эти его две с половиной страницы как наиболее ценную профессиональную реликвию, как память об одном из самых дорогих мне людей.

– Потому что вы под рукой и стоите дешево, Смит. Не будем об этом. Пусть останется между нами. Не сомневаюсь, у всех, кого вы перечислили, дел по горло. С них хватает лондонских шиитов и колумбийских нарко-баронов.

ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ БРАЗИЛЬСКИЙ ФУТБОЛ ЛУЧШИМ В МИРЕ?

– Да, сэр, – отозвался Смит. Полковник открыл дверцу машины и вышел. Пар из его рта вырывался, словно у огнедышащего дракона. Купер смотрел себе под ноги, не вынимая рук из карманов просторного пальто, под которым прятался автоматический пистолет системы «Инграм Мак-10». Полковник изо всех сил старался выглядеть цивильно, но это у него никак не получалось. Он едва заметно кивнул Питеру.

По правде сказать, мы, бразильцы, считаем, что это именно так и есть. Увы, проблема заключается в том, что англичане, итальянцы, венгры, аргентинцы и, возможно, советские болельщики точно так же оценивают футбол в своих странах. В этом противоречии нет ничего плохого. Благодаря такому образу мыслей все стремятся совершенствоваться, а это идет только на пользу футболу.

Питер вздохнул и вышел из машины с той же стороны.

А является ли бразильский футбол своеобразным, отличающимся от футбола иных стран? Да. Безусловно. В принципе каждая страна имеет свой особый футбол, даже в том случае, когда она пользуется общепринятыми тактическими системами. Здесь происходит то же самое, что мы видим в музыке: ноты одинаковы, инструментовка оркестра тоже одинакова, но каждая страна имеет свою собственную национальную музыку. Футбол каждой страны также имеет свои национальные особенности.

Он поежился от холода, прошагал по жухлой промерзшей траве к парадному входу и позвонил. После второго звонка наконец появился угрюмый дворецкий и вцепился в пальто Смита хваткой мертвой крысы. Как только дворецкий закрыл массивную дубовую дверь, оба автомобиля СВС отъехали, с шумом чиркая шинами по гравию.

К Питеру с протянутой рукой шел тощий мужчина с ясными глазами, коротко стриженными рыжими волосами и приплюснутым лицом, похожим на тыкву, угодившую под дверной молоток.

Однако отличие бразильского футбола от футбола иных стран определяется не только этим важнейшим принципом, но также и тем, что мы располагаем рядом условий, которых нет в других странах. Каковы они?

«Марк Бланделл, собственной персоной», – подумал Питер.

Прежде всего футбол в Бразилии — это не просто разновидность народного искусства. Это нечто гораздо большее: народная страсть. В Англии, например, очень любят футбол. Но наряду с этим любят и регби, и крикет, и другие виды спорта. В Бразилии же хотя и практикуются иные, кроме футбола, виды спорта, но их уделом являются маленькие и пустые спортивные площадки.

– Смит, королевский морской флот, – представился Питер и протянул мужчине руку, которую тот вяло пожал. Бланделл близоруко прищурился, глядя сквозь очки, стекла которых напоминали толщиной бутылочное стекло, отпустил руку Питера и потянулся за конвертом, зажатым у Питера под мышкой. Питер отдал доктору Бланделлу конверт. Физик распечатал его и быстро пробежал глазами бумаги.

Именно из-за этой страсти к футболу стадион «Маракана» строился в расчете на 200 тысяч зрителей. «Морумби» в Сан-Паулу, вступивший в строй в 1970 году, вмещает 180 тысяч болельщиков. В Порту-Алегри футбольный клуб этого штата «Интернационал» выстроил стадион на 110 тысяч зрителей, «Минейрао» в штате Минас-Жерайс вмещает 130 тысяч человек.

«Интересно, сам-то он знает, какого черта ищет? – гадал Питер. – Я с таким же успехом мог всучить ему мирное соглашение по Фолклендским островам, и он бы не заметил разницы». Питер заморозил на губах улыбку, покуда Бланделл просматривал бумаги. Наконец он вслух признал их подлинными.

А в Аракажу — маленьком городке на северо-востоке страны с двухсоттысячным населением, городке, изолированном от других городов и населенных пунктов, — построили стадион на 50 тысяч болельщиков, и на празднике открытия громадное количество желающих не смогло попасть на трибуны.

Прихожая размерами превосходила всю квартиру Питера, а холодно здесь было так же, как на улице. Форму прихожая имела восьмиугольную. Два узких окна по обе стороны от двери. В плане обороны – лучше не придумаешь. Парочка снайперов, устроившись на деревьях в пятидесяти ярдах от дома, могла тут всех уложить перекрестным огнем.

– Простите? – переспросил Питер, так как, задумавшись, не расслышал последних слов Бланделла.

Но, вероятно, самый любопытный курьез, который демонстрирует, до чего дошла в Бразилии страсть к футболу, имел место в моей провинции, в Рио-Гранде-ду-Сул, в городке Эрешим, который поставил «мировой рекорд». Дело было так. В соседнем городке Пассо Фундо осмелились расширить имевшийся там стадион. Почтенные граждане Эрешима почувствовали себя возмущенными, это был вызов, черт возьми! Собрались почтенные отцы города, болельщики, игроки и организовали кампанию по сбору средств на строительство самого крупного… на севере Рио-Гранде-ду-Сул стадиона! В ходе этой кампании была даже продана вставная челюсть какой-то бабушки. Но стадион был выстроен! 45 тысяч зрителей могут с его трибун любоваться любимым футболом! Нужно только учесть, что население городка Эрешим составляет где-то около 30 тысяч жителей. И что поблизости Эрешима нет иных населенных пунктов. Самый ближайший находится примерно в шести часах езды на достаточно быстром автомобиле… Честное слово, я не знаю другой страны, где бы люди так увлекались футболом! А ведь я побывал в 62 странах… На втором месте я поставил бы климатические и географические условия нашей страны, облегчающие занятие футболом. Мы можем играть в футбол круглый год. От января до декабря. Наши географические, климатические условия исключительно благоприятны для физического развития игроков. Их мускулы эластичны, а разогрев мышц происходит в нашем климате сам по себе…

– Я сказал, что ума не приложу, зачем понадобилось подсовывать нам вояку. Это же чисто исследовательский проект.

В-третьих, я хотел бы отметить, что наши игроки начинают играть в футбол очень рано… Вообще бразильский ребенок по своему развитию, по условиям жизни взрослеет очень быстро. Наш мальчишка уже в пятнадцать лет сталкивается с заботами взрослых людей. А в Европе пятнадцатилетний мальчишка носит еще короткие штанишки и ходит в школу. Разумеется, это имеет и положительные, и отрицательные последствия.

– Финансируемый?..

– Ну да, да. Не важно. Раз вы нам даете денег, значит, вы должны за нами, так сказать, шпионить. «Попал в самую точку», – подумал Питер.

Воспитание нашего игрока, его формирование рождает все мыслимые пороки и добродетели. Когда он приходит в клуб, часто бывает уже невозможно изменить его. Можно наверняка утверждать, что иногда наши лучшие «звезды» теряют гол потому, что предпочитают ему красивый игровой трюк. Не знаю, хорошо это или плохо, Гарринча был именно таким. Правильно ли было бы пытаться переделать его? Таков и Пеле. Он наслаждался возможностью сделать гол как можно более красивым, даже если из-за этого он иногда терял голевую ситуацию. А вот Тостао — этот уже иной. Он играет просто, обладает удивительным чувством коллективизма и тоже является выдающимся игроком. Я был тренером Гарринчи много лет в «Ботафого» и решил, что лучше всего — не пытаться перевоспитывать его. И я не раскаиваюсь в этом. Я пытался понять его, использовать его как партизана, помогающего регулярной, хорошо организованной воинской части, партизана, который действует путями и методами своими собственными, отличными от других, но тоже полезными и нужными.

– Это все Раундхейвен, так я думаю. Он помешан на безопасности. Ну а у нас дисциплина, сами понимаете. – Питер сделал большие глаза.

Возможно, я недостаточно беспристрастен для того, чтобы объективно говорить о футболе, в который я влюблен беззаветно. Я могу совершить много ошибок в оценках. Отсюда — важность работы Игоря Фесуненко, который изучает наш футбол — наши ошибки и наши достижения — с большим интересом и увлечением. Фесуненко — наблюдатель более спокойный, чем мы, и поэтому он может нам весьма помочь своей работой. Надеюсь, что она будет пользоваться заслуженным успехом.

– Понимаю. В последнее время он нам ужасно надоедает. Сэм, по-моему, и кошку не заметит.., ну, я так понимаю, вы с ним знакомы.

Жоан Салданья,

Питер кивнул.

сентябрь 1969 года

– Грузный, лысый, в жутком зеленом свитере. Надо бы ему перестать пользоваться этим ужасным одеколоном. Каждые несколько недель наведывается на аэродром и портит всем настроение. Ну, да вы же понимаете, замминистра так просто с насиженного местечка не сгонишь.

Отдав дворецкому кое-какие распоряжения, Бланделл направился к обитой кожей двери.

ОДНА, НО ПЛАМЕННАЯ СТРАСТЬ (вместо введения)

– Наша компания в полном сборе, мистер Смит. Или мне следует называть вас «майор»?

О том, что такое бразильский футбол и какое место занимает он в жизни этой страны, хорошо сказала однажды бразильская «А Газета», прокомментировавшая выступление своих соотечественников на французском стадионе следующим образом: «Визит наших футбольных „звезд“ важен прежде всего потому, что благодаря им из 35 тысяч французов, присутствующих на матче, по крайней мере 30 тысяч узнали наконец, что где-то существует страна, называемая Бразилией. Что касается остальных пяти тысяч, то они смогли обнаружить, что набедренная повязка уже не является в Бразилии самым элегантным и модным нарядом…»

– Зовите меня Питером. Инкогнито, понимаете – ха-ха!

Действительно, многие знают сегодня Бразилию прежде всего как страну футбола, где царствует великий, легендарный «Король» Пеле. И следует признать, что эти представления не так уж далеки от действительности.

– Голову не ушибите.

Физик пригнулся. Питер, не пригибаясь, вошел в дверной проем, и до косяка у него над макушкой осталось дюймов шесть. Не иначе, как физик пошутил. «Оксфорд, – вспомнилось из досье. – Колледж… Итон? Этот негодяй имеет тридцать тысяч в год от дядюшки-магистрата и называет это „деньгами на карманные расходы“.

Вероятно, среди 90 миллионов бразильцев нет ни одного, который ни разу в жизни не ударил бы ногой по мячу. Любви, как известно, все возрасты покорны. Любви к футболу — тем более. В Порту-Алегри состоялся однажды уникальный матч ветеранов, самому младшему из которых было… 60 лет, а старшему 84! Старики вышли на поле не шутки шутить: они поработали на славу, сыграв со счетом 3:3. Согласитесь, что шесть голов не всегда увидишь и в матчах молодых мастеров! Впрочем, спортивные показатели резвых дедушек были перекрыты в другом, не менее необычном состязании, состоявшемся в том же 1969 году на противоположном конце Бразилии — в джунглях Амазонки. В поселке Сан-Маркос команда индейцев племени шавантес разгромила сборную столичных студентов, приехавших в этот район с научной экспедицией, со счетом 15:0. А незадолго до этого бравые шавантес повергли со счетом 4:1 команду своих духовных наставников: монахов из миссии салесианцев, обращающих индейцев в католическую веру и заодно шарящих по Амазонии в поисках нефти, руд и других полезных ископаемых. Когда в штате Рио-де-Жанейро пришла пора отметить годовщину новой конституции, главной церемонией праздничных торжеств явился футбольный матч между командами, в которых играли депутаты двух соперничающих парламентских фракций. Сообщившая об этом накануне газета «Корейо да манья» не без ехидства писала: «Больше всего удовольствия от матча получат зрители, которые придут на стадион только для того, чтобы выяснить: сумеют ли почтенные депутаты на футбольном поле проявить себя еще хуже, чем в политике…»

Пол в холле был покрыт красными и черными плитками и напомнил Питеру шахматную доску. Все портили тянущиеся по полу пучки кабелей, ползущих к четырем дверям. Сквозь один из дверных проемов Питер заметил тускло освещенную кухню. Бланделл, отбросив в сторону нависавшие провода, вошел в противоположную дверь.

Пройдя по короткому коридору, они оказались в помещении, некогда, видимо, бывшем главной столовой, пятьдесят на тридцать футов. Длинные половицы из красноватого дерева пружинили под ногами. На стенах играли отсветы дисплеев компьютеров.

Есть в штате Гуанабара маленький поселок Курупаити, в котором сейчас насчитывается 911 жителей. В течение долгих лет (никто из жителей уже не помнит, когда родился этот обычай) каждое воскресенье почти все его население после утренней мессы отправляется на традиционный матч между двумя командами, носящими красивые имена: «Элита» и «Генриетта». С первой до последней минуты расставленные на улицах поселка громкоговорители обстоятельно сообщают обо всех перипетиях схватки. Это делается для того, чтобы за матчем могли следить те, кто не смог и никогда не сможет прийти на стадион. А таких в Курупаити немало. Потому что все обитатели этого городка — и префект, и чистильщик ботинок, и… футболисты — неизлечимо больны: Курупаити — колония прокаженных… Да, страсть бразильцев к футболу трудно даже сравнить с чем бы то ни было. Вероятно, только в Бразилии возможен такой случай, как тот, что произошел в провинциальном городке Итауна в штате Минас-Жерайс. Префект Итауны объявил посредине недели выходной день: закрылись конторы, лавки и колледжи, замерла жизнь, и все это — для того, чтобы население городка в полном составе смогло присутствовать на тренировке (а не на матче даже!) приехавшей из столицы штата команды «Атлетико».

Старинный черный стол был завален папками и компьютерным оборудованием. Восемь участников проекта сидели на стульях, не занятых грудами роликов притертой бумаги. Пятерых Питер узнал по фотографиям: руководитель проекта доктор Генри Уиллкс, преподобный доктор Найт, Джейкоб Гамильтон, Розенфельд (американец) и Селли Корвин. Остальные трое, по всей вероятности, были аспирантами-ассистентами, и в файлах их фотографий не оказалось. Коннер (Рыжий), Зеблински и Фауст.

Сердобольный начальник полиции Итауны предоставил по этому случаю краткосрочное увольнение всем заключенным городской тюрьмы, которые дружным строем отправились на стадион, а затем, преисполненные благодарности, возвратились в свои камеры.

Селли Корвин в одиночестве сидела у камина, утонув в мягком кресле, вполне подходящем для курительного салона. Когда Питер вошел, она, прижав пальцы к губам, не моргая, уставилась на него.

Бланделл громко прокашлялся.

Впрочем, посещение футбола арестантами явилось не только культмассовым мероприятием, но и в известной степени учебным семинаром по повышению квалификации: во многих бразильских тюрьмах существуют свои футбольные команды, участвующие в турнирах, проходящих столь же бурно, сколь и матчи на зеленых полях «Мараканы», «Пакаэмбу», «Минейрао» и других крупнейших бразильских стадионов. В крупнейшей латиноамериканской тюрьме «Карандиру» в Сан-Паулу разыгрывается даже свой собственный чемпионат между командами блоков и этажей. Говорят, что игровая дисциплина у фальшивомонетчиков и налетчиков гораздо выше, чем у профессионалов кожаного мяча. Это объясняется тем, что все игры в «Карандиру» судит убийца-рецидивист.

– Джентльмены и ты, Селли.., это майор Питер Смит из морского флота. Его послал Билл Раундхейвен. Он будет нашим.., ну, скажем так.., телохранителем.

– Бланделл скорчил гримасу. Затем он представил Питеру семерых мужчин и Селли. Питер старательно коверкал имена, которые давно знал наизусть.

Его авторитет среди своих собратьев по заключению настолько высок, что ему никогда не приходилось во время судейства матчей прибегать к крайним мерам. К таким, например, какими воспользовался однажды один из арбитров, судивший матч в городке Корумба — на границе с Боливией. Когда игроки попытались оспорить пенальти, непреклонный судья выхватил пистолет и открыл беглый огонь по своим оппонентам, покушавшимся на его авторитет. Один нарушитель футбольной дисциплины мгновенно скончался, другой получил тяжелые ранения, а сам блюститель спортивной этики, воспользовавшись замешательством очевидцев, вскочил на верного скакуна и был таков… Его так и не разыскали впоследствии, потому что ни зрители, ни футболисты не знали, кто он такой. Дело в том, что назначенный на матч судья не явился, и судьба встречи была доверена первому желающему, подвернувшемуся в этот момент под руку.

Селли Корвин упорно молчала и продолжала сверлить Питера глазами. Она словно ждала, что он не выдержит и спросит: «В чем дело?» Питер покраснел и почувствовал себя неловко.

Его приход прервал речь доктора Уиллкса, и теперь тот в упор уставился на Смита так, словно Питер был в чем-то виноват. Как только Бланделл всех перезнакомил, Уиллкс демонстративно вернулся к прерванной беседе с Гамильтоном.

Ведь в Бразилии нет человека, который не знал бы футбольных правил!..

– Ну будет тебе, Генри, – пожурил коллегу Бланделл. Уиллкс опять замолчал, недоуменно глянул на Бланделла, а тот добавил:

– Думаю, Питер, как и мы, не в восторге от этой работы. Наверное, он с гораздо большим удовольствием бы сейчас маршировал или летал на самолете, или.., ну, чем там они занимаются, эти ребята в Морфлоте?

Любой бразилец с гордостью перечислит вам все официальные и неофициальные футбольные рекорды, принадлежащие его стране. Самым знаменитым из них является, конечно, рекорд, установленный Пеле: в 1958 году он стал самым молодым чемпионом мира в истории розыгрышей Кубка Жюля Риме, четыре года спустя — самым молодым двукратным чемпионом мира, а в 1970 году стал единственным футболистом, удостоенным звания трехкратного чемпиона мира… Бразильцам принадлежит абсолютный снайперский рекорд футбола: по количеству голов, забитых одним игроком за всю свою жизнь. Таким чемпионом является легендарный Артур Фреденрайх, игравший в командах Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу 26 лет (с 1909 по 1935 год) и забивший за это время 1329 голов! В 1969 году Бразилия завоевала еще один футбольный рекорд: вратарь команды «Крузейро» (г. Белу-Оризонти) Раул сумел провести без единого гола 1027 минут игры — почти дюжину матчей! — подряд. Его рекорд, впрочем, продержался всего лишь год; в 1970 году Жорже Рейс, вратарь команды «Рио-Бранко» из города Витория, сыграл 17 матчей без единого гола, доведя «сухой» рекорд вратарей до поистине фантастической величины — 1604 минуты.

– Да, сэр, – кивнул Питер. – Если честно, то я бы с большим удовольствием полетал. Но, увы, я вынужден летать за письменным столом, а не за штурвалом «Хэрриера». – Он потрогал ухо. – Мне его сдуло на Фолклендах. – На самом деле ухо у Питера было в полном порядке, он просто нагло взывал к сочувствию.

– Правда, сэр? – обрадовался Гамильтон. – Я там тоже побывал. В пехоте служил. А вы?

Учитывая особую важность футбола как средства пропаганды Бразилии за рубежом, министр иностранных дел этой страны Магальяэс Пинто организовал в 1967 году грандиозный завтрак, на котором встретились сотрудники МИД и ведущие футболисты во главе с Пеле. На этом завтраке был намечен ряд мер по оказанию помощи бразильским командам, выезжающим за пределы страны. Посольства и консульства Бразилии получили специальную директиву с требованием оказывать футболистам всемерную помощь. Было решено также выдавать футболистам и тренерам во время их заграничных поездок голубые паспорта, предназначенные для лиц хотя и не обладающих статусом дипломата, но находящихся в официальной командировке. Впрочем, и до получения этих директив бразильские дипломаты весьма ревностно помогали своим футбольным собратьям в выполнении их славных, но не всегда легких миссий. Лет пятнадцать назад, например, бразильский консул в Барселоне в знак протеста против ареста игроков «Ботафого», схваченных испанской полицией после грандиозной драки во время матча с хозяевами поля, явился в тюрьму и объявил, что садится за решетку вместе с футболистами. Дипломат в тюрьме! Дело запахло нешуточным скандалом! Спустя несколько часов местные блюстители порядка вынуждены были пробить отбой и выпустить бразильских футболистов на свободу.

– Тупая, мерзкая война, – буркнул Уиллкс. – Что там есть на этом острове, кроме стада тупых овец?

– ,Ну.., я… – начал было Гамильтон, но замолчал, видимо, не желая спорить с боссом. Питер выступил на его защиту.

Но далеко не всегда футбол пользуется такой беспредельной поддержкой со стороны властей. В 1966 году, например, после поражения на чемпионате мира в Англии, расцененного в стране как национальная катастрофа, как несмываемый позор, как черное пятно на добром имени Бразилии, в парламенте обсуждалась резолюция, предложенная, как говорится, на полном серьезе одним из депутатов, который потребовал проведения против руководителей Национальной конфедерации спорта военно-полицейского расследования.

– Как солдат, доктор Уиллкс, я считаю любую войну вызовом для себя. Стреляют в меня, а не в вас. А Джейк Гамильтон – вы позволите так вас называть? – исполнял свой долг во имя королевы и отечества, – Ага, и был готов голову сложить ради того, чтобы спасти этих баранов! – расхохотался Бланделл. Гамильтон побагровел.

Все эти факты, кажущиеся нам смешными или трогательными, анекдотичными или трагикомическими, никого не удивляют в Бразилии.

Питер сменил тему разговора, дабы избежать расспросов о выдуманной им службе на Фолклендах. На самом деле, в это время он вел микроскопическую войну в Гибралтаре, вылавливая там террористов из ИРА.

Потому что футбол стал в этой стране всепожирающей страстью, религией, радостью и любовью.

– В боевых действиях довелось поучаствовать, Джейк?

– Да. – Гамильтон вымученно улыбнулся. – Честно говоря, и овец я тоже видел, сэр, и знаете, а ведь я впервые там выстрелил из винтовки.

– Девственник! – прогрохотал Бланделл.

Торседорес — это болельщики. Это десятки тысяч страдальцев, ерзающих на трибунах, и миллионы мучеников, прильнувших к радиоприемникам и транзисторам. У каждой команды имеется своя торсида. Поэтому на каждом матче их присутствует две. Обе торсиды являются на стадион с флагами, оркестрами, петардами, ракетами, трещотками и занимают противоположные трибуны. С первой до последней минуты матча на стадионе происходит ни с чем не сравнимое вулканическое извержение страстей с грохотом петард, ревом глоток, треском ракет, громом барабанов, с развевающимися флагами, летящими вверх воздушными шарами, бенгальскими огнями и листовками.

– Там многие из нас потеряли девственность, Джейк, – утешил беднягу Питер.

Впрочем, для того чтобы получить более или менее полное представление о торсиде, нужно побывать на «Маракане» в день большого матча. Именно это мы и сделаем с вами в первой главе нашей книги, которая называется…

Селли вздернула брови. Питер посмотрел на нее. Голос у нее оказался мягкий, гортанный, а совсем не металлический, как ожидал Питер.

– Потеряли девственность? Так вот почему эти овцы имеют такое большое значение? – Последние слова она выговорила, словно торговка со снодсберийской ярмарки из книги Вудхауса : «Такое ба-альшое зна-ачение».

ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ «ФЛА» — «ФЛУ»

Наступила неловкая пауза. Наконец Смит подал голос:

Старожилы «Мараканы» утверждают, что этот матч был единственным в своем роде. Непревзойденным. Небывалым…

– Там погибло много храбрых парней, профессор Корвин. Они защищали свою страну.

«Фла» — «Флу»! Матч «Фламенго» и «Флуминенсе» — извечных соперников, более полувека оспаривающих первенство Рио-де-Жанейро. Вечный спор, никогда никем не решенный…

– Не стоит извиняться, майор Смит, – махнула рукой Селли. – У нас, англичан, давняя традиция. Мы обожаем вешать похитителей овец, чего бы нам это ни стоило. – Она улыбнулась. – Но ведь не разбив яиц, омлет не приготовишь, верно?

Она так старательно выговаривала слова, что Питер подумал, уж не пародирует ли она Бланделла?

15 июня 1969 года. Город просыпается и начинает готовиться к матчу. Издалека — из соседних городов и рабочих предместий Рио — выезжают автобусы и грузовики с болельщиками, торопящимися занять места на архибанкаде. Радиостанция «Глобо» через каждые десять-пятнадцать минут объявляет: «Через 9 часов 47 минут начнется „матч-классико“, который будет транслировать лучшая в мире бригада спортивных репортеров, возглавляемая лучшим „радиалистом“ Валдиром Амаралом. Вы получите такое же впечатление от нашего репортажа, как если бы вы находились у кромки футбольного поля! Смотрите „Фла“ — „Флу“, слушая радио „Глобо“!!»

Смит мысленно выругался. Вроде бы Селли не сказала ничего особенного, но все сказано было таким тоном, что в голове у Питера сработала сигнализация. «Похитители овец».

В окнах домов, в автобусах, на тротуарах — всюду тысячи флагов: красно-черные знамена «Фламенго» и трехцветные — красно-зелено-белые — «Флуминенсе». С каждым часом, приближающим начало матча, движение в городе все больше и больше сосредоточивается в одном направлении — «Маракана». До матча еще два часа, но репортеры «Глобо», «Насиональ», «Континенталь» и других радиостанций, захлебываясь от восторга, сообщают радиослушателям о беспрецедентной пробке, медленно, но верно вспухающей на подступах к стадиону. Напоминают о печально знаменитых пробках во время великих матчей: 16 июля 1950 года — трагический финал первенства мира или матч «Фла» — «Флу» 1963 года, поставивший «рекорд публики»; 177 656 человек уплатили в тот день за билеты. И тысяч двадцать-тридцать прошли бесплатно… Или ноябрьский матч 1968 года, когда после трехлетнего перерыва на «Маракане» появился «воскресший» Гарринча…

– Знаете, у меня такое предложение, – встрял Марк Бланделл. – Пока мы окончательно не переругались, давайте-ка прогуляемся да пропустим по пинте пивка. Хватит микросхемы палить, а, Хэл?

Я еду на матч уже целый час, и с каждым метром машина движется все медленнее и медленнее. Сплошная многокилометровая лента автобусов, «фольксвагенов», «виллисов», мотороллеров растянулась от авениды Рио-Бранко до «Мараканы». Машины не едут и даже не ползут. Они стоят, изредка проталкиваясь на пять-семь метров вперед. Раздраженно гудят моторы, дым клубами подымается над площадью Бандейра, над которой с визгом пролетают электропоезда.

Уиллкс от такой фамильярности вздрогнул и напрягся, но Бланделл этого не заметил. Когда компания начала собираться на выход, Гамильтон оказался рядом с Питером и прошептал ему на ухо, но так, что все равно все услышали:

В одном из вагонов съежился на площадке Зе да Силва — каменщик из дальнего пригорода Кампо-Гранде. Он знает, что «Менго» победит, но тревога все же точит, словно червь, его сердце… Глухо стучит барабан в соседнем вагоне, переговариваются колеса. Зе едет смотреть свой «Менго», как любовно называют «Фламенго» болельщики.

Рядом с моим автомобилем целая колонна набитых до отказа «фольксвагенов» с развевающимися из окошек трехцветными стягами.

– Когда увидите вывеску пивной, то решите, что мы нарочно завели этот разговор. Но Богом клянусь, кабачок так назван в честь графа, который когда-то жил в этом особняке.

Это так называемый «Молодой Флу» — группа артистов, певцов, журналистов, поклоняющихся флагу «Флуминенсе». Они обгоняют плетущихся по тротуару мулатов со стягами «Фламенго» в руках. Раздается обоюдный свист и улюлюканье: разминка голосовых связок накануне главной, решающей битвы, которая развернется на трибуне. До ворот стадиона остается метров двести. Это значит около двадцати минут «езды». Невозмутимые контролеры тщательно проверяют документы и пропуска.

Все поеживались, шагая по узкой аллее. Снег на земле еще не задерживался, таял, но холод тянулся к Смиту, словно пальцы баньши. Около паба компания остановилась.

Питер взглянул на вывеску и усмехнулся. Там было написано «Броня Фолкленда». Бланделл расхохотался во все горло, вошел в паб и тут же громко потребовал шерри.

Матч начинается через час, а команды давно в раздевалках. Репортеры радиостанций взволнованно сообщают о том, что знаменитый идол торсиды «Фламенго» аргентинец Довал прошел врачебный осмотр и допущен к игре. «Глобо» объявляет, что группа торседорес «Менго» ведет переговоры с президентом стадиона (в Бразилии почти каждый начальник или шеф именуется президентом: так оно как-то посолиднее, не правда ли?) о том, чтобы был разрешен вынос на поле главного знамени «Фламенго». В судейской комнате знаменитый Армандо Маркес — бразильский арбитр № 1 — облачается в свою изящную форму из черного шелка. Около него в почтительно-выжидающей позе стоит массажист Зезиньо. «Фла» и «Флу» в своих раздевалках заканчивают облачаться в доспехи, а массажист «Флу» Сантана, присев на корточки у края футбольного поля, сосредоточенно творит обряд «макумбы»: черный Сантана взывает к духам своих африканских предков с просьбой прийти на помощь в этот трудный для любимого «Флу» час.

Глава 3

Корс Кант Эвин скользнул в открытые ворота и побежал вокруг прочно сработанного трехэтажного дворца Артуса, Dux Bellorum Пендрагона, командующего легионами и создателя «Pax Britannicus» .

Моя машина наконец-то вползает на забитую до отказа стоянку для прессы, гостей и дипломатов. Холл первого этажа — прохладный и длинный — забит вьющимися клифтам очередями. Вертятся турникеты, контролеры отрывают талоны. Лифт бесшумно скользит вверх, раздвигается дверь, и в лицо ударяет волна грохота, света, красок: дверь лифта открывается прямо на самый верхний ярус «Мараканы», и весь стадион — у ваших ног. 200 тысяч людей, спрессованных, страдающих, ревущих, размахивающих флагами, скандирующих лозунги. Где-то слева, утопая в красно-черном океане флагов «Менго», сидит, кусая губы, Зе да Силва, готовя свою ракету, которую он запустит в тот момент, когда «Менго» будет выходить на поле из тоннеля (вторую ракету он запустит в тот момент, когда его «Менго» забьет гол, а на третью ракету — чтобы ознаменовать победный финал матча — у Зе не хватило денег). Где-то справа сидят ребята из «Молодого Флу». Обе торс иды расположились на противоположных сторонах архибанкады — гигантского кольца трибуны, опоясывающей футбольное поле: так легче избежать кровопролития в тот момент, когда страсти начнут накаляться…

Ворота Юпитера всегда стояли открытыми, их закрывали только на время осады, но, пройдя через эти ворота, юный бард с неизбежностью должен был миновать похожие на грибы окна покоев Мирддина. «Господь и Пресвятая Дева, молю вас, пусть он еще спит, этот старый козел, хоть бы утомился, ведь должен был устать после битвы», – помолился Корс Кант. Скорее всего так оно и было. Битва при горе Бадона была долгой и тяжкой, и для того, чтобы одолеть отряды сакских ведьм, потребовалось немало магических усилий.

Армандо Маркес закончил массаж и отходит в угол маленькой судейской комнаты. Он выполняет свой традиционный ритуал: зажигает две свечи и приступает к молитве, заткнув уши руками от нестерпимого рева торсиды. Армандо просит всевышнего помочь ему выполнить свой долг: отсудить благополучно этот матч, который будет ой каким нелегким! Всевышний, правда, далеко не всегда отвечает на эти призывы: однажды Армандо позволил себе удалить с поля Пеле. Это произошло в Сантосе, и бедному Армандо пришлось провести два часа в осажденной разъяренной торсидой раздевалке. Впрочем, не стоит сейчас вспоминать об этом! Тогда на стадионе присутствовало сколько? Тысяч двадцать зрителей? Двадцать пять от силы. А сейчас — двести…

Корс Кант прижался спиной к мозаичной стене между чисто декоративными мраморными колоннами. Из окна Мирддина не доносилось ни звука – стало быть, старый друид не заметил запоздалого возвращения барда.

Корс Кант проскользнул в бани, дал знак рабу принести пропитанную маслом пемзу. Тот быстро стер с кожи барда большую часть грязи. Корс Кант ополоснул лицо и руки в тазу с холодной водой и счел, что прилично вымыт.

«Маракана» ахает и разражается первой канонадой: на футбольном поле появляется знамя «Фламенго». Его несут около сорока человек, потому что площадь флага — 210, прописью: двести десять квадратных метров! Слева, там, где сидит торсида «Фламенго», взвиваются ракеты, а справа яростно скандируют: «Кло-у-на-да! Кло-у-на-да!» Это «Флу».

Он отряхнулся, на ходу напялил чистую рубаху, промчался по внутреннему двору, отвернувшись от фонтана Дианы, где богиня красовалась, окруженная обнаженными нимфами, одна из которых была потрясающе похожа на.., на нее, ослепительную возлюбленную барда.

Нарастает нервный грохот «батарей» (так называются оркестры торсид). Если это можно назвать оркестром — скопище барабанов, тамбуринов, атабакес, сурдос и тарелок, которые издают грохот, разрывающий барабанные перепонки.

Корс Кант вбежал в двери пиршественного зала, или триклиния, как называл его Артус, и замер. Сенаторы, принцы и принцессы, рыцари, полководцы, их супруги и сам великий Артус – все молча стояли около скамей и смотрели на Корса Канта так, словно у него вот-вот должна была вырасти вторая голова.

И вот наконец настал великий момент: из тоннеля показываются игроки «Фламенго»…

Покраснев, бард пробрался между столами к своей скамье, стараясь не встречаться глазами с Артусом. Тот подождал, пока юноша займет свое место, и любезно поинтересовался:

Нет никакой возможности описать вихрь безумия, шквал восторгов, грохот петард и барабанов, вспышки ракет, рев глоток, свирепствующий слева от трибуны прессы: там расположилась торсида «красно-черных». Где-то в этом вулкане взорвалась маленькая ракета Зе. Он чуть было не пустил сгоряча и другую, но вовремя сдержался: надо быть бережливым!

– Теперь мы можем начать, бард?

Корс Кант отрывисто кивнул, и щеки его стали такого же цвета, как волосы Той-Которая-Не-Обращала-На-Него-Внимания.

Затем выходит «Флуминенсе», и волна безумия перемещается на правую сторону архибанкады. Но «Флу» имеет свой собственный обычай, свою традицию: вместе с ракетами, листовками в воздух взлетают десятки тысяч мешочков с рисовой пудрой, которая повисает над торсидой сплошной пеленой тумана. «Пудра из риса! Пудра из риса!» — ликующе вопит торсида…

Артус опустился на скамью. Сенаторы, рыцари и полководцы разошлись по своим местам, согласно титулам, и их тени заплясали по стенам квадратного пиршественного зала, словно призраки войска гоблинов на фоне ярких мозаик и изысканных гобеленов. К их теням примешались три сотни теней рабов – саксов, ирландцев, нубийцев и греков, каждый из которых нес к столу особое, экзотическое блюдо, призванное усладить благородных господ, прибывших в Каэр Камланн.

Густой туман пудры полностью окутывает всю правую половину архибанкады. А ведь полиция, пытаясь воспрепятствовать этому, отобрала у «трехцветных» семьсот килограммов пудры! (Впоследствии она была распределена между обитательницами женских тюрем города.)

Ни одна из стен в Каэр Камланне не пустовала. Только в храме, «ларариуме», стены были голые. Там солдаты и сенаторы поклонялись кто Митре , кто Рианнон, кто Аполлону, а кто – Иисусу, Помазаннику Божию. У Корса Канта голова кружилась от обилия цветов – краски для создания многих из них привозили с Востока. В который раз он пожалел о том, что не ужинает на кухне или в собственной комнатушке при покоях Мирддина.

Размеренный голос диктора читает составы команд, и после каждого имени — взрывы восторга. А на поле в это время происходит вавилонское столпотворение: вместе с двумя командами выбежали, во-первых, несколько детишек, одетых в форму клубов. Это нечто вроде живых амулетов, приносящих счастье, то есть победу. Во-вторых, несколько девиц, готовящихся оспаривать через две недели звание «мисс Рио-де-Жанейро». Они полагают, что фотография в газете рядом с каким-нибудь из кумиров торсиды повысит их шансы в конкурсе… В-третьих, на поле выползают фотографы, репортеры, а также десятки людей без определенных занятий, считающих себя вправе толкаться посредине футбольного поля, мешать судье проводить жеребьевку, игрокам — разминаться, фотографам — щелкать затворами камер, а кандидаткам в «мисс» — демонстрировать свои ослепительные прелести.

В голове у Корса Канта возникла дичайшая мелодия. Она промчалась и умолкла так быстро, что он не успел уловить отдельных нот. Он знал, что не уснет ночью и будет всеми силами стараться воссоздать мелодию на струнах арфы. «Ах, если бы канонические песнопения так же легко приходили в голову!» – с тоской подумал Корс Кант.

А еще через мгновение в зале воцарился обычный шум – болтовня, подтрунивание, грубоватые шутки…

В десятый раз репортеры по радио повторяют составы команд, напоминают статистику побед и поражений каждого клуба. Над архибанкадой кружится маленький самолет, сыплющий листовки с рекламой каких-то телевизоров. За стабилизатором самолета болтается призыв страховать свою жизнь в агентстве «Нитерой», которое никогда не спорит, а платит за все, что бы с вами ни стряслось.

Корс Кант настроил арфу и покопался в памяти в поисках приличествующей пиру песни. Отсутствие Мирддина облегчало задачу барда. Артус не станет возражать, если Корс Кант споет что-нибудь из старых, его любимых песен, а вот старикашка друид запустил бы в юношу ругательство (а может, и ручной топорик). Взгляд Корса Канта упал на выцветший гобелен, изображавший Орфея и Эвридику, но на память пришла древнегреческая легенда о Пересе, любимый миф принцессы Гвинифры.

Занимают свои места шесть мальчишек, одетых в синие тренировочные костюмы: мальчишки будут подавать мячи и еще получат за это счастье (подумать только — видеть в двух-трех шагах от себя Флавио! Довала! Самароне!) по окончании матча по шесть крузейро. Команды располагаются друг против друга, игроки занимают позиции, судья смотрит на секундомер, двести тысяч душ сжимаются на мгновение в комочек, двести тысяч сердец замирают и… звучит свисток. Судейская сирена возвещает начало восемьдесят восьмого «Фла» — «Флу»!

Бард завел песнь громко, и облек ее в чудесную мелодию, которую слышал на последнем собрании бардов. Постыдное воровство, конечно, но юноша рассчитывал на то, что Артусу эта мелодия неизвестна.

Первые мгновения матча идут при несмолкающем реве трибун и грохоте петард, затем шум стихает, но скрытое напряжение и волнение торсид прорывается в острые моменты. Удар «трехцветного» Флавио по воротам «Фламенго»! Рев торсиды «Флу» и суровое молчание на противоположной стороне архибанкады. Вратарь «красно-черных» Домингес взвивается, берет мяч, но неожиданно роняет его, чудом не упуская в сетку… Оглушительный свист «трехцветных». Однако в следующую секунду безумствует уже торсида «Менго»: «красно-черный» аргентинец Довал проходит по правому краю, подает в центр, и Арилсон резко бьет в нижний угол ворот. Вратарь «Флу» и сборной страны Феликс отбивает мяч на угловой.

Артус, Dux Bellorum, был одет в белую римскую тогу. Он терпеть не мог штаны, которые носили британские короли и вельможи. «Неужели следующей зимой вообще босым ходить будет? – подумал Корс Кант. – Стареет… А вот простудится, да умрет, кругом станет полным-полно саксов, от Альбании до Эйра, от Кимру до Лоегрии .

Постепенно выявляется преимущество «Флуминенсе». И на поле, и на трибунах. Ветеран Домингес, защищавший некогда ворота сборной Испании и мадридского «Реала», сегодня явно не в форме. Столько раз он выручал «Фламенго» в трудные минуты, вселяя своей уверенностью и хладнокровием спокойствие в сердца «красно-черных». Сейчас его не узнать: он дважды отбивает легкие мячи на ногу противников. Тяжелое молчание повисло над торсидой «Фламенго», предчувствующей недобрую развязку. А болельщики «Флу» безумствуют, скандируя нечто вроде: «Раз-два-три! Фламенгисты — слабаки!..»

И все же Корс Кант понимал, почему Артус не начинал пир без него, почему ждал выступление барда, как некое благословение. Артус чтил древние традиции Британии. При строительстве римских акведуков взывали к местным речным богиням, при закладке дорог старательно огибали заселенные феями ложбины, а на пирах у Dux Bellorum никто не имел права сесть и прикоснуться к пище, пока пир не благословляли друид или бард. А поскольку Мирдцин спал, истощив себя за время битвы при горе Бадона, честь открыть пир выпала Корсу Канту.

На 11-й минуте матча сильно пробитый издали мяч летит прямо на Домингеса. Он наклоняется, чтобы надежно принять мяч на живот — «упаковать», как говорят бразильцы, но коварная «бола» отскакивает от его колена (или груди, отсюда, с трибуны, этого не заметишь) прямо на ногу нападающему «трехцветных» Лула. Он обводит Домингеса, делает прострел, и набежавший с правого фланга Уилтон посылает мяч в сетку ворот, умудрившись не промазать, несмотря на то что в момент удара он находился почти на лицевой линии. 1:0!

«Одежды римские, а сердце британца», – подумал Корс Кант. Ведя песню и подыгрывая себе на арфе, он оглядывал зал, в который раз гадая, сколь причудливо сплетались нити между гостями, создавая паутину, похожую на ткань батистовой рубахи… Принц Ланселот сердито смотрел на королеву Моргаузу, сводную сестру Артуса и бывшую наложницу, как утверждали некоторые. Она отвечала Ланселоту взглядами из-под ленивых век ящерицы, и все ее тело дышало похотью, хоть и одета была Моргауза в простую, нерасшитую серую восточную тунику. Казалось, спартанская скромность одежды только подчеркивает чары королевы.

Говорят, что для того, чтобы понять душу бразильца, нужно увидеть его в момент, когда в сетку футбольных ворот влетает мяч. Правая сторона архибанкады взрывается смерчем восторга. Новые пакеты рисовой пудры взвиваются над торсидой, новые ракеты, новые петарды грохочут с такой интенсивностью, как будто их завозили на архибанкаду на многотонных грузовиках. А левая сторона стадиона безмолвствует, охваченная горем… На трибуне прессы «красно-черные» и «трехцветные» не разделены барьерами и полицейскими кордонами. Справа от меня сидит, закрыв лицо руками, корреспондент «Жорнал до Бразил» — болельщик «Фламенго», чуть выше страдает его товарищ по несчастью драматург Диас Гомес. Слева бушует группа «трехцветных»; они размахивают флажками и поют гимн «Флуминенсе». Среди них, недовольно озираясь, строчит что-то в блокнот спортивный редактор «Ултима ора» Жасинто де Тормес; еще вчера он в одной из своих «хроник» возмущался тем, что на трибуне прессы слишком много посторонних! Действительно, здесь можно увидеть кого угодно: отставных депутатов и артисток ночных кабаков, содержанок и генеральских сынков, жокеев с ипподрома и королей подпольной лотереи, чиновников губернаторской канцелярии и героев сентиментальных теленовелл…

«Говорят, ей на самом деле сто тридцать девять лет», – вспомнил бард и поежился при мысли о том, как молодо выглядит королева. Во дворце Артуса королева жила на положении важной заложницы из-за проступков ее супруга, короля Морга . К ней была приставлена ее собственная почетная гвардия сарматских амазонок. В отличие от легендарных амазонок, у этих обе груди были на месте. Из уважения к гостям грудь свою амазонки на пирах прикрывали. Корс Кант поскорее отвел глаза от амазонок и во время проигрыша стал наблюдать за Ланселотом. фаворит двора короля Артуса был одет в богатую, вышитую холщовую рубаху, один рукав у которой был выкрашен в синий цвет, а другой – в черный. Рубаху подпоясывал широкий черный ремень, за которым обычно красовался топорик. Перед Ланселотом на столе лежал небольшой скипетр, увенчанный орлиной головой, что означало, что хозяин этого знака командует двумя из легионов Dux Bellorum. Некогда Ланселот два года командовал преторианской гвардией и не позволял никому при дворе забывать об этом.

Штаны на Ланселоте были скорее сикамбрийские, нежели британские. Одна штанина – синяя, а другая черная, как рукава на рубахе.

А матч продолжается. И какой матч! «Фламенго» не возьмешь голыми руками! «Менго» не сдается без боя. «Красно-черные» идут в атаку, и левая сторона архибаикады оживает, заглушая дружным свистом скандируемый «трехцветными» призыв: «Еще гол! Еще гол!» Сжавшись в комок, сидит Зе да Силва. Он молится истерично и требовательно: «Господи! Сделай так, чтобы Домингес успокоился, а этот проклятый Лула сломал себе ногу!.. Господи! Пусть Гальярдо промахнется, а наш Дионизио выйдет один на один с вратарем. Я знаю, Дионизио забьет, только помоги ему, господи, освободи его от этого бандита, преступника Гальярдо! Сделай так, чтобы Гальярдо оступился. Господи, ты слышишь меня? Если ты сделаешь это, я поставлю большую свечу и буду ползти на коленях от ворот „Мараканы“ до платформы поезда!..»

Напротив Корса Канта сидел Безмозглый Бедивир, командующий двумя когортами во втором легионе Кея. Бедивир предпочел бы за столом сидеть на табурете, как подобает истинному британскому воину. На скамье с мягкой подушкой он все время ерзал и то и дело тыкал острием кинжала в стол. Битва при горе Бадона стала всего лишь одним из эпизодов в его военной карьере, но воспоминания о ней до сих пор волновали кровь Бедивира. Ему ужасно хотелось еще раз как следует всыпать Кадвину и его саксам.

А в эфире безумствуют репортеры. Большинство радиостанций Рио (а их в этом городе восемнадцать) транслирует матч. Каждая станция ведет репортаж целой бригадой: три человека работают в кабине — один ведет репортаж, второй комментирует время от времени ход игры, тактику команд, дает оценку игрокам, а третий анализирует и комментирует работу судьи и помощников. Помимо них, за воротами обеих команд имеется еще по одному репортеру, связанному прямым проводом со студией и комментирующему острые моменты у ворот. Вдоль лицевых линий расположились еще несколько «радиалистов», помогающих своим коллегам в кабине: если на поле возникнет драка, кто-то будет удален или заменен, они немедленно включаются в репортаж… Есть и специальные репортеры с портативными передатчиками, расположившиеся в иных стратегических точках стадиона: на трибунах, в подсобных помещениях, раздевалках. Поэтому в течение всего матча на радиослушателя обрушивается шквал информации не только футбольной, но и кулуарной: «В медицинский департамент только что доставлена женщина — торседора „Фламенго“ с острым приступом сердечной недостаточности…». «Финансовый департамент сообщает, что после проверки выручки, представленной десятью кассами, сумма сбора достигла шестисот тысяч крузейро. Окончательный результат будет сообщен через несколько минут — после подсчета выручки в двух остальных кассах…», «Ограждавший подступы к воротам отряд полиции вынужден был пустить в ход дубинки…», «Департамент транзита сообщает, что у автомашин, оставленных владельцами в неположенных местах, будут в качестве наказания спущены баллоны».

Принц Кей, королевский сенешаль , человек слишком умный, благодаря своей родословной, негромко разговаривал с Бедивиром.

Корс Кант навострил уши, как его учил Мирддин, и выловил из воздуха разговор точно так же, как вылавливал из арфы мелодию для песни.

Такое неудержимое стремление «оживить» репортаж о матче как можно большим количеством всевозможных экзотических подробностей вызвано яростной борьбой за слушателя, которую ведут радиостанции между собой. Каждый репортер заинтересован в том, чтобы за ходом сегодняшнего матча слушатель следил именно по его репортажу. В обстановке этой конкуренции, когда для достижения цели все средства хороши, происходят иногда курьезы, достойные пера юмориста. Например, такой случай: 29 июня 1968 года, когда сборная Бразилии играла в Варшаве, все репортажи, ведущиеся одновременно несколькими бразильскими станциями, вдруг оборвались вследствие потери связи со столицей Польши. Эфир замолк, однако персонал радио Сан-Паулу не растерялся и… продолжал репортаж. Из студии, находящейся там же, в Сан-Паулу, какой-то бойкий комментатор, обладающий яркой фантазией, продолжал рассказывать о матче, как если бы он видел его своими глазами. Эта «радиолипа» продолжалась около трех минут. Взволнованные торседорес, затаив дыхание, слушали красочное описание рывков Жаирзиньо, финтов Тостао и головокружительных бросков вратаря Феликса. В ходе этого репортажа Ривелино чуть не забил гол, завершая стремительную комбинацию бразильцев… Три минуты спустя дефект был устранен и связь с Варшавой восстановлена. Репортер-«фантаст» в Сан-Паулу вздохнул с облегчением и вытер холодный пот со лба, узнав, что за эти минуты, пока он изобретал комбинации и распинался по поводу офсайдов и штрафных ударов, ни та, ни другая команда не забила голов.

– Нерешительны? Мы были нерешительны? Да ты что говоришь, Бедивир? Мы их прогнали, как котят!

– Дерьмо свинячье, – выругался Бедивир, выдергивая кинжал из крышки стола. – Кадвин отступил, чтобы перестроиться. Он вернется к Бадоне до того, как ляжет снег. Запомни мои слова.

Однако вернемся на «Маракану» и продолжим рассказ о восемьдесят восьмом «Фла» — «Флу»…

Бедивир одет был побогаче Кея: красновато-коричневая домотканая рубаха, обтягивающие штаны, медные и золотые кольца, шейные цепочки – все подчеркнуто британское, ни малейшей уступки цивилизации. Кей предпочитал одежду простого римского полководца, хотя заведовал казной Dux Bellorum и его личным кошельком, и в одежде мог перещеголять самого императора Флавия.

На 35-й минуте первого тайма все станции, ведущие репортаж, взрываются единым протяжным, трагическим (для одних) и ликующим (для других) воплем: «Го-о-о-о-ол!!! Го-ол „красно-черных“! Гол „Менго“! Ли-ми-нья! Футболка номер во-о-семь!» После этого комментаторы уступают эфир тем самым репортерам, что сидят за воротами «Флу», в непосредственной близости от безутешного Феликса. Они начинают лихорадочно сообщать в эфир подробности победной комбинации «Фламенго»: «Довал! Пройдя по правому краю! Неожиданно откинул мяч Дионизио! Тот выдал его Лиминье! И Лиминья! Развернувшись! Приняв мяч на грудь! Размахнувшись! Не давая мячу опуститься на землю! С правой ноги! Послал „сухим листом“! В левый от Феликса угол ворот!.. 1:1!!! Гол „Фламенго“!»

«Тем больше у него возможностей привлечь внимание Драконоголового», – подумал Корс Кант, в который раз удивляясь взаимоотношениям между Артуром и его дворецким. Не дав мысли угнездиться в голове, он поспешно отбросил ее. Существовали вопросы, которые он и задавать-то себе боялся, не то что искать на них ответы.

В этот момент Зе да Силва пускает свою вторую ракету. Ради этой минуты он живет долгую неделю. Ради этого мига трясется он каждое утро в электричке с кастрюлькой фасоли под мышкой, торопясь на работу. Ради этого мига счастья молча страдает Зе всю свою жизнь, слушая тяжелые вздохи вечно беременной Лурдес, терпя слезы дочери Риты, которой без пары туфель нет никакой возможности отыскать себе жениха… В этот момент Зе да Силва счастлив! Он гордится своим «Менго», он рыдает и поет вместе со ста пятьюдесятью тысячами «красно-черных» великий гимн клуба: «Один раз „Фламенго“ — на всю жизнь „Фламенго“! „Фламенго“ до самой смерти!»

В горле у Корса Канта пересохло, а его кубок был пуст. Ни один раб не удосужился наполнить его. «А Мирддину бы сразу налили», – с горечью подумал бард, продолжая распевать непростую мелодию.

Сакс Куга, младший сын Кадвина, в разговоре участия не принимал, хотя сидел за тем же столом как «эмиссар» – читай «заложник». Он метал взгляды на Кея и Бедивира, и на губах его застыла вялая улыбочка. Корс Кант ни на йоту не доверял Куге, но никогда не осмелился бы вступить с ним в спор. Кольчуга, конь, шлем, и все такое прочее.

Но игра еще далеко не окончена. «Флу» бросается в атаку. Герой «трехцветных» Флавио — первый бомбардир чемпионата — откидывает мяч головой набегающему Клаудио, который проскакивает мимо растерявшегося Домингеса и влетает вместе с мячом в сетку ворот. И тут происходит трагедия, повергающая «красно-черную» торсиду в состояние нервного шока: Домингес, окончательно потеряв голову, устремляется в центр поля за судьей и, угрожающе жестикулируя, кричит: «Офсайд! Вы не должны засчитывать этот гол! Вы подсуживаете „Флуминенсе“!» О, такое обвинение нельзя бросать в лицо Армандо Маркесу! Энергичным жестом правой руки он показывает Домингесу: «С поля!» Растерянные игроки «Фламенго» бросаются к судье: «За что? Почему? Он больше не будет!.. Нельзя выгонять с поля в таком матче!..» Трибуны неистовствуют, футбольное поле наводняют репортеры, фотографы, полиция, запасные игроки. Кажется, еще мгновение — и начнется грандиозная драка. Вроде той, что вспыхнула в апреле 1969 года в матче Перу — Бразилия, когда сорок пять минут потребовалось на наведение порядка и утихомиривание страстей. Нет, все кончается благополучно. Домингеса уводят, тренер «Фламенго» заменяет левого крайнего запасным вратарем Сиднеем, матч продолжается. 2:1 в пользу «Флу». И вскоре свисток Армандо возвещает об окончании первого тайма.

А сам Dux Bellorum нарочито весело болтал, хотя явно скучал, с Каролингом Маврицием, послом с той стороны Пролива. Медраут, сын Моргаузы и (как поговаривали) незаконный сын Аргуса, сидел, храня подобострастное молчание, рядом с Артусом. Плащ Медраута был запахнут, а Корс Кант даже не мог разглядеть, какого цвета на нем туника.

Флавио и Домингес

Бард сосредоточил свое внимание на Артусе и его госте и подслушал их беседу.

В перерыве торсида «Флу» продолжает ликовать, а слева воцаряется гробовое молчание: там страдают торседорес «Фламенго». Над архибанкадой «трехцветных» подымается громадный шар из легкой ткани, внутри которого установлена плошка с маслом. Плошка горит, теплый воздух наполняет баллон, который подымается в воздух и медленно летит над стадионом, сопровождаемый радостным ревом «трехцветных». Когда шар пролетает над трибуной «Фламенго», десятки ракет взвиваются, стремясь ударить, ужалить, пронзить его. Они взрываются рядом, но не поражают его. Шар подымается в небо, словно предвещая торжество «Флу». А в это время комментаторы анализируют по радио ход первого тайма и приходят к единодушному выводу, что судьба «Фламенго» решена и победа «трехцветных» должна выразиться в преимуществе примерно в два-три гола.

– У него есть предложение, – сказал Каролинг по-латински, – но он должен все объяснить тебе сам. Это дивный замысел, как пронести дух и постоянство во.., во все это.

Свои слова Каролинг сопроводил небрежным жестом, описав рукой виллу и лежавшие позади нее окрестности. При этом его нежно-голубой плащ и расшитая туника ослепительно блеснули.

Начинается второй тайм. И происходит что-то невероятное: «Менго», бедное «Менго», играющее вдесятером, бросается в атаку! «Флу» прижато к воротам, мячи летят со всех сторон, Феликс демонстрирует такие чудеса, что сидящий на трибуне прессы тренер сборной Жоан Салданья обводит соседей гордым взглядом. Он оказался прав: последние два месяца почти все газеты кричали о том, что Феликс утратил форму и напрасно, мол, Салданья доверяет ему ворота сборной.

Артус подпер подбородок рукой и слегка откинулся назад, всем своим видом показывая, что ему не очень приятно выслушивать намеки посла на то, что его двор лишен собственного духа.

Кажется, что не «Фламенго», а «Флуминенсе» играет вдесятером. Ожившая торсида «красно-черных» скандирует: «Мен-го! Мен-го!», «трехцветные» подымают свист, гремят «батареи». «Менго» погибает, но не сдается! «Менго» идет в атаку! И кажется, всевышний внял мольбам Зе да Силвы и десятков тысяч других мулатов, негров, креолов… Кажется, что их страсть и надежда заражают футболистов. С отчаянием смертников, с безрассудной отвагой безумцев, которым нечего терять, Фио, Довал, Дионизио, Пауло, Энрике и их товарищи рвутся к воротам «Флу». «Боги футбола улыбались в этот вечер», — писал впоследствии лирик футбола Жасинто де Тормес. Боги улыбались героям: после высокой передачи Мурило, навесившего мяч с правого фланга, взлетел над штрафной «трехцветных» Дионизио и послал ударом головы пушечный, неберущийся мяч в верхний угол ворот Феликса…

– Государь, – поспешил поправиться Мавриций, вздернув брови. – Я вовсе не это хотел сказать! Меня подвел мой язык.

И тут настал конец света! Не будем описывать безумие восторга, охватившее торсиду «Менго», слезы радости, каскад ракет и вулканический призыв: «Еще гол! Е-ще гол!»

И он растянул губы в старательном подобии улыбки. «Вот бы твой корабль перевернуло, когда ты обратно в свою Сикамбрию поплывешь!» – злорадно подумал Корс Кант, который обиделся на посла больше, чем Артус.

И над улицами города взвились ракеты, а в окнах показались красно-черные знамена, радостно засигналили автомашины… «Плачу за всех»! — вскричал фальцетом беззубый Зе Карлос — хозяин маленького бара в фавеле «Мангейра». Заплакала от счастья мулатка Элза Соарес — блистательная «звезда» телевизионных шоу и карнавальных балов. И где-то на самой последней, самой высокой улочке в карабкающейся на гору фавеле «Святая вода» выскочил из бара «Пивная кружка» бандит, за которым три года безуспешно охотится полиция Рио, и открыл на радостях огонь из своих пистолетов…

– Я не король, – возразил Артус. – Я простой легат. Я правлю вместе с королями, как когда-то правил вместе с императором. Прошу тебя, не называй меня государем.

Но всему бывает конец. «Флу» переломил игру. Их все-таки было одиннадцать против десяти! И у них был Теле — спокойный тренер, которому из тоннеля был виден не только энтузиазм «красно-черных», не только их самоубийственная отвага, но и дырки в их защите, устремившейся за победой, которая, казалось, близка… Теле выпустил на поле полузащитника Самароне — опытного парня, который умеет держать мяч и хорошо видит поле. И началась агония «красно-черных». Начался медленный, но неотвратимый штурм «Флу»… Штурм, завершившийся выстрелом Флавио, поразившим ворота молодого Сиднея в нижний угол. Это был «выстрел жалости», как сказал Жасинто де Тормес. Выстрел, который покончил с бессмысленными страданиями смертельно раненного «Менго»… И Зе да Силва понял, что не ползти ему сегодня на коленях от «Мараканы» до платформы электрички.

Корс Кант «пустил петуха» и порвал струну. Он продолжал играть неуклюже, скованно, едва дыша, а женские пальцы путешествовали по его ноге, забрались под тунику. Артус по-прежнему беседовал с Каролингом. Речь шла о скором приезде Меровия, длинноволосого короля Сикамбрии.

Оставалось еще одиннадцать минут игры. Одиннадцать минут, отделявших «Флуминенсе» от титула чемпиона. И за три минуты до конца матча, когда вечерние сумерки мягко опустились на серый бетон «Мараканы», замолкла «батарея» «Менго». Еще дрались Довал и Фио, еще рвался в атаку Родригес Нето, пытаясь застать врасплох вратаря «Флу» Феликса, еще подавались подряд два или три угловых у ворот «трехцветных», а на темной архибанкаде «Менго» вспыхнули костры. Это горели красно-черные флаги «Фла»… И искры взмывали вверх, к звездам. Искры несбывшихся надежд улетали в небо, где, как сказал Жасинто, боги футбола улыбались. Флаги горели не в знак протеста или осуждения, как это бывает иногда, — флаги горели в знак траура. И печали…

Корс Кант медленно, осторожно повернул голову – Гвинифра! Жена Артуса и принцесса Кантрефа Дифедд. Гвинифра невинно улыбаясь, улеглась на живот на скамью рядом с бардом, а ее рука упорно скользила к завязкам штанов Корса Канта.



Корс Кант дернулся, у него перехватило дыхание от страха: а что, если возьмет и оглянется, а то и того хуже, оглянется Бедивир?! Ничего себе, начало службы на бардовском поприще! А предательское тело, невзирая на ту любовь, которой Корс Кант пылал к Анлодде, отвечало на прикосновения Гвинифры.

…Рассказ о восемьдесят восьмом «Фла» — «Флу», в котором, хочу подчеркнуть еще раз, нет никаких передержек и преувеличений в описаниях атмосферы и накала страстей, царящих на поле и на трибунах, хочется сейчас, в 2000 году, дополнить некоторыми размышлениями о последующей истории этих жарких дерби «Фла» — «Флу», ставших для бразильского футбола одной из самых волнующих и крепких традиций. Когда-нибудь в одной из следующих книжек я намереваюсь более подробно рассказать о вечно непримиримом противостоянии этих двух знаменитых бразильских клубов. Ну, а пока сделаю еще несколько дополнений к написанной и переиздаваемой главе.

Он смотрел на ее блестящую голубую тунику, с вышивкой, изображавшей золотистого римского орла и алого клана Артура, Драконоголового. На голове у Гвинифры красовалась классическая жемчужная корона, не покрывавшая всех ее волос – светлых, почти белых. Бессознательно взгляд юного барда стремился все дальше и дальше к югу – к высотам Олимпа…

Вырез у туники Гвинифры был глубокий, и под туникой на принцессе явно ничего не было надето – только тоненькая золотая сетка с драгоценными камнями. Алая королевская мантия была застегнута на плече – неслыханная дерзость, такую мантию себе могла позволить только римская императрица. Оттуда, где сидел Корс Кант, ему прекрасно были видны груди принцессы. Они покачивались, напоминая юноше змеиные головы.

К тому моменту, когда пишутся эти строки, сыграно уже 332 «Фла» — «Флу». Последний из них состоялся на «Маракане» 7 мая 2000 года. Со счетом 3:2 победил «Фла». Общий баланс поединков таков: «Фламенго» — 119 побед, «Флуминенсе» — 104, в 109 матчах зафиксирована ничья.

И тут бард почувствовал чей-то взгляд. Он поднял глаза – полководец Бедивир! Тот уставился на юношу, как волк, готовясь к прыжку, смотрит на свою жертву. Стол в пиршественном зале был невысок – всего до колена, поэтому Бедивир прекрасно все видел.

А последний «Фла» — «Флу», который мне довелось посмотреть, игрался 17 ноября 1996 года. Это был 318-й их поединок, он проходил в рамках национального чемпионата, и от него зависело очень многое в турнирной судьбе обеих команд.

Гвинифра рассмеялась и продолжала мучить юношу. Она поднесла пальцы к носу и притворно чихнула, прикрыв глаза. Корс Кант в отчаянии отодвинулся насколько мог, чтобы принцесса не сумела до него дотянуться, и поспешно завершил песнь.

– Корс Кант, – мурлыкала принцесса. – Я скоро от голода умру.

Оба клуба выступали в том сезоне весьма неудачно. «Фла» осел в середине таблицы, а «Флу» отчаянно боролся за выживание в высшей лиге. И разочарованные торсиды наказали своих любимцев: на матч пришло всего семь с небольшим тысяч зрителей. Можете себе представить эту оскорбительно малую кучку на бескрайней архибанкаде «Мараканы»?

– Я велю рабу принести те-тебе м-мяса, – промямлил Корс Кант.

– О нет, я хочу, чтобы ты накормил меня из своих рук, – выдохнула Гвинифра. – Ну-ка, быстро пойди да отрежь мне кусочек этого несчастного кабана, убитого нынче на охоте, – приказала она и сладострастно облизнулась.

Поединок был жарким, преимущество «Фламенго» — бесспорным, победа (3:1) потешила самолюбие «красно-черных, но не помогла им выйти в финальную группу, где можно было бы бороться за первое место. А „Флу“ после этого провала окончательно пошел на дно и… вылетел из высшей лиги. Мало того: в следующем сезоне он проиграл и чемпионат второй лиги и спустился в третью! Лишь в 1999 году знаменитому клубу удалось вернуться во вторую лигу, а сейчас, когда пишутся эти строки, он борется за возвращение в элитарный высший дивизион.

Юноша смотрел прямо перед собой. Он был обязан выполнить приказ супруги Артуса, но…

Прижав арфу к груди, он поспешил к накрытому столу. Его лицо горело от стыда. Ему казалось, что все присутствующие в зале не сводят с него глаз и отлично видят, зачем он прикрывается арфой.

Таким образом, тот ноябрьский матч 1996 года стал в какой-то мере не совсем типичным. Семь тысяч торседорес!.. Пожалуй, в истории „Фла“ — „Флу“ последних десятилетий такого не было никогда! Но вообще-то их схватки гораздо чаще проходят по сценарию „Восемьдесят восьмого „Фла“ — „Флу““.