Решили после уроков пойти туда и, если это возможно, вытащить ее из

воды. \"Стела\", -- повторял я про себя с удовольствием. Уроки прошли в праздничном ожидании похода.

И вот мы идем к морю. В качестве рабочей силы с нами отправили физрука.

Сначала он не хотел идти, но директор его все-таки уговорил. В школе физрук

никого не боялся, потому что, как он говорил, его в любой день могли взять

работать тренером по боксу. Мы считали, что он одним ударом может

нокаутировать весь педсовет. Может быть, поэтому с его лица не сходило

выражение некоторой насмешки над всем, что делается в школе, и как бы ожидая

того часа, когда этот удар нужно будет нанести.

Во время физкультуры, если его кто-нибудь не слушался, он мог дать

щелчок-шалабан, равный по силе сотрясения прыжку с ограды стадиона на хорошо

утоптанный школьный двор. В этом каждый из нас успел убедиться.

Мы разделись и посыпались в море. На берегу остался один учитель. Он

стоял в своей белоснежной рубашке с закатанными рукавами и, опираясь на костыли, ждал.

Накануне был шторм, и я боялся, что вода окажется мутной, но она была прозрачная и тихая, как тогда.

Я первый подплыл к тому месту, нырнул и дошел до дна, но ничего не

увидел. Это меня не очень обеспокоило, потому что я мог нырнуть не совсем

точно. Я отдышался и снова нырнул. Опять дошел до дна и опять ничего не

увидел. Вокруг меня фыркали, визжали и брызгались ребята из нашего класса.

Большинство из них просто игралось, но некоторые и в самом деле доныривали

до дна, потому что доставали песок и шлепали им друг друга. Никто не видел

плиты. Я подплыл к буйку, чтобы узнать, не сошел ли он с места, но он крепко стоял на тросе.

Подплыл физрук. Он слегка опоздал, потому что надевал плавки.

-- Ну, где статуя? -- спросил он, отдуваясь, словно ему было жарко в воде.

-- Здесь должна быть, -- показал я рукой. Он набрал воздуху и, мощно

перевернувшись, пошел ко дну, как торпеда. Нырял и плавал он, надо сказать,

здорово. Он долго не появлялся и наконец вынырнул, как взрыв.

-- Всю воду замутили, -- сказал он, отфыркиваясь и мотая головой... -А ну, шкилеты, давай отсюда! -- заорал он и, плашмя ударив рукой о воду,

выплеснул фонтан в сторону наших ребят.

Они отплыли поближе к берегу, и мы с ним остались один на один.

-- Слушай, а ты не фантазируешь? -- спросил он строго, продолжая

отдуваться, словно ему было жарко в воде.

-- Что я, сумасшедший, что ли, -- сказал я.

-- Откуда я знаю, -- ответил он, глядя на воду, словно выискивая дырку,

в которую было бы удобней нырнуть. Наконец нашел и, набрав воздуху, снова

нырнул. На этот раз он вынырнул с ржавым куском сваи.

-- Не это? -- спросил он, выпучив глаза от напряжения.

-- Что я, сумасшедший, что ли, -- сказал я. -- Там каменная плита, на ней люди.

-- Откуда я знаю, -- сказал он и, отбросив железяку в сторону, снова нырнул.

Оказавшись один, я подумал, что пришло время удирать на берег, но стыд

перед учителем был сильнее страха. Я же видел ее здесь,

она никуда не могла

деться!

-- Пфу! Черт! -- заорал он на этот раз, испуганно выбрасываясь из воды.

-- Что случилось? -- спросил я, сам испугавшись.

Я решил, что его

хлестнул морской конек или еще что-нибудь.

-- Что случилось, что случилось! Воздуху забыл взять, вот что

случилось, -- зафырчал он, гневно передразнивая меня.

-- Сами забыли, а я виноват, -- сказал я, несколько уязвленный его передразниванием.

Физрук что-то хотел мне ответить, но не успел.

-- Что вы ищете? -- спросила незнакомая девушка, осторожно подплывая к нам.

-- Вчерашний день, -- сердито сказал физрук, но, обернувшись,

неожиданно растаял: -- Древнегреческую статую... Может, поныряете с нами?

-- Я не умею нырять, -- сказала она с идиотской улыбкой, словно

приглашая его научить. На ней была красная косыночка. И физрук с молчаливым

восхищением уставился на эту косыночку, как бы удивляясь, где она могла достать ее.

-- А сами вы откуда? -- спросил он ни с того ни с сего, словно, откуда была косынка, он уже установил.

-- Из Москвы, а что? -- ответила девушка и на всякий случай посмотрела

на берег, прикидывая, не опасна ли на такой глубине разговаривать с чужими

мужчинами.

-- Вам повезло, -- сказал физрук, -- я вас научу нырять.

-- Нет, -- улыбнулась она на этот раз смелей, -лучше посмотрю, как вы ищете.

-- Если я не вынырну, считайте, что вы меня нокаутировали, -- сказал

он, улыбкой перехватывая ее улыбку и доводя ее до нахальных размеров.

Он особенно мощно перевернулся и пошел ко дну. Я понял, что начались

трали-вали и теперь ему будет не до плиты.

-- Вы в самом деле видели статую? -- спросила девушка и, вынув руку из

воды, мизинцем, который ей по глупости показался наименее мокрым, приткнула сбившиеся волосы под косынку.

-- Не статую, а стелу, -- поправил я ее, глядя, как она бесстыдно прихорашивается для физрука.

-- А что это такое? -- спросила она, продолжая спокойно стараться.

Я тоже решил принять свои меры, пока он не вынырнул. -- Не мешайте, -- сказал я, -- что, вам моря мало, плывите дальше.

-- А ты, мальчик, не груби, -- ответила она надменно, словно

разговаривала со мной из окна собственного дома. Быстро же они осваиваются.

Она знала, что физрук рано или поздно вынырнет и будет на ее стороне.

Физрук шумно вынырнул, словно танцор, ворвавшийся в круг. Хотя он очень

долго был под водой, это был пропащий нырок, потому что сейчас он нырял не для нас, а для нее.

-- Ну как, видели? -- спросила она у него, словно они были из одной

компании, и даже подплыла к нему немного.

-- А, -- сказал он, отдышавшись, -- фантазеры! -Так он называл всех

маломощных и вообще никчемных людей. -- Давайте лучше сплаваем.

-- Давайте, только не очень далеко, -согласилась она, может быть, назло мне.

-- А как же плита? -- проговорил я, тоскливо напоминая о долге.

-- Я сейчас дам тебе шалабан, и ты сразу очутишься под своей плитой, -разъяснил он спокойно, в они поплыли. Черная голова с широкой загорелой шеей рядом с красной косынкой.

Я посмотрел на берег. Многие ребята уже лежали на песке и грелись.

Учитель еще стоял на своих костылях и ожидал, когда я найду плиту. Если б я

еще вчера не видел этого пацана, с которым мы ее нашли, я

бы, может, решил,

что все это мне примерещилось.

Я пронырнул еще раз десять и перещупал дно от самой сваи до буйка. Но

проклятая плита куда-то запропала. За это время учитель наш несколько раз

меня окликал, но я плохо его слышал и делал вид, что не слышу совсем. Мне

было стыдно вылезать, я не знал, что ему скажу.

Я сильно устал и замерз и наглотался воды. Нырять с каждым разом

делалось все противней и противней. Я уже не доныривал до дна, а только

погружался в воду, чтобы меня не было видно.

Многие ребята оделись,

некоторые уходили домой, а учитель все стоял и ждал.

Физрук и девушка уже вылезли из воды, и он перешел со своей одеждой к

девушке, и они сидели рядом и, разговаривая, бросали камушки в воду.

Я надеялся, что нашим надоест ждать и они уйдут и тогда я вылезу из

воды. Но учитель не уходил, а я продолжал нырять.

За это время физрук успел надеть на голову девушкину косынку. Пока я

соображал, с чего это он повязал голову ее косынкой, он неожиданно сделал

стойку, а она по его часам стала следить, сколько он продержится на руках.

Он долго стоял на руках и даже разговаривал с нею в таком положении, что ей, конечно, очень нравилось.

Я уныло залюбовался им, но в это время учитель меня очень громко

окликнул, и я от неожиданности посмотрел на него. Наши взгляды встретились.

Мне ничего не оставалось как плыть к берегу.

-- Ты же замерз, -- закричал он, когда я подплыл поближе.

-- Вы мне не верите, да? -- спросил я, клацая зубами, и вышел из воды.

-- Почему не верю, -- строго сказал он, подавшись вперед и крепче

сжимая костыли своими гладиаторскими руками, -- но разве можно так долго купаться. Сейчас же ложись!

-- Со мной был мальчик, -- сказал я противным голосом неудачника, -- я завтра его вам покажу.

-- Ложись! -- приказал он и сделал шаг в мою сторону. Но я продолжал

стоять, потому что чувствовал -- мне и стоя трудно будет их убедить, не то что лежа.

-- А может, этот мальчик вытащил? -- спросил один из ребят. Это был

соблазнительный ход. Я посмотрел на учителя и по его взгляду понял, что он

ждет только правды и то, что я скажу, то и будет правдой, и поэтому не мог

солгать. Гордость за его доверие не дала.

-- Нет, -- сказал я, как всегда в таких случаях жалея, что не вру, -- я его видел вчера, он бы мне сказал...

-- Может, ее какая-нибудь рыба унесла, -- добавил тот же мальчик,

прыгая на одной ноге, чтобы вытряхнуть воду из ушей.

Это был первый камушек, я знал, что за ним посыплется град насмешек, но

учитель одним взглядом остановил их и сказал:

-- Если бы я не верил, я бы не пришел сюда. -Потом он задумчиво

оглядел море и добавил: -- Видно, ее во время шторма засосало песком или отнесло в сторону.

И все-таки через пятнадцать лет ее нашли, не очень далеко от того

места, где я ее видел. И нашел ее, между прочим, брат моего товарища. Так

что и на этот раз она далеко от меня не ушла.

Знатоки говорят, что это редкое и ценное произведение искусства -надгробная стела с мягким, печальным барельефом.

Я с волнением и гордостью вспоминаю нашего учителя, его курчавую голову

с прекрасным горбоносым лицом эллинского бога, бога с перебитыми ногами.

...Хотя в наших морях не бывает приливов и отливов, земля детства -это мокрый, загадочный берег после отлива, на котором можно найти самые неожиданные вещи.

И я все время искал и, может быть, от этого сделался немного

рассеянным. И потом, когда стал взрослым, то есть когда стало что терять, я

понял, что все счастливые находки детства -- это тайный кредит судьбы, за

который мы потом расплачиваемся взрослыми. И это вполне справедливо.

И еще одно я твердо понял: все потерянное можно найти -- даже любовь,

даже юность. И только потерянную совесть еще никто не находил.

Это не так грустно, как может показаться, если учесть, что по рассеянности ее невозможно потерять.

Летним днем



В жаркий летний день я сидел у лодочного причала и ел мороженое с

толченым орехом. Такое уж тут мороженое продают. Сначала накладывают тебе в

металлическую чашечку твердые кругляки мороженого, а потом посыпают сверху

толченым орехом. Наверное, можно было попросить не посыпать его толченым

арахисом (если уж быть точным), но никто не просил, поэтому не решился и я.

Юная продавщица в белоснежном халате, на вид прохладная и потому

приятная, работает молча, мягко, равномерно. Никому не хочется менять этого

налаженного равновесия. Жарко, лень.

Цветущие олеандры бросают негустую тень на столики открытого кафе.

Сквозь их жидковатые кусты с моря задувает спасительный ветерок. От

истомленных розовых цветов потягивает сладковатый гнилостный запах. Сквозь

ветви олеандров виднеется море и лодочный причал.

Вдоль берега время от времени медленно проходят лодки

рыбаков-любителей. За каждой лодкой по дну волочится самодельный трал -кошелка на железном обруче.

Сегодня суббота. Рыбаки ловят креветок, готовятся к завтрашней рыбалке.

Иногда лодка останавливается, сидящий на корме подтягивает канат и

вволакивает в лодку тяжелую от ила и мокрого песка кошелку. Склонившись,

долго выбирают из нее креветок, выбрасывая за борт шлепающие пригоршни ила.

Освободив кошелку, они ополаскивают ее в воде и забрасывают за корму,

стараясь держаться подальше от трала, чтобы близость лодки не пугала

креветок. Они проходят очень близко от берега, потому что в такую погоду

креветки выбираются к самой кромке воды.

На верхнем ярусе причала пляжники ожидают катера.

Из воды доносятся

азартно перебивающие друг друга голоса мальчишек. Они просят, пожалуй,

скорее требуют, чтобы пляжники бросали в воду монеты. Туговато поддаваясь на

эти уговоры, пляжники время от времени швыряют в воду монеты. Судя по их

лицам, склоненным над барьером причала, большого веселья от этого занятия

они не испытывают. Один из пацанов все время отплывает подальше от причала и

требует, чтобы бросали в глубину. Блеснув на солнце, монета иногда летит в

его сторону. Здесь достать ее трудней, зато нет соперников, и он спокойно работает один.

Некоторые пацаны прыгают за монетами прямо с пристани. Звук

шлепающегося в воду тела, детские голоса обдают свежестью. Когда катер с

пляжниками отходит от причала, те из пацанов, которым удалось поймать

несколько монет, прибегают наверх и покупают мороженое. Мокрые, дрожащие от

холода, громко звякая ложками, они поедают свою

порцию и снова бегут на

причал.

-- Здесь свободно? -- услышал я над собой мужской голос.

Возле моего столика стоял человек с чашечкой мороженого и свернутой газетой в руке.

-- Да, -- сказал я.

Он кивнул головой, отодвинул стул и сел. Занятый морем, я не заметил,

как он подошел к моему столику. По выговору, по едва заметной растяжке слов

я догадался, что он немец. Это был загорелый человек лет пятидесяти пяти, с

коротким энергичным ежиком светлых волос, с чуть асимметричным лицом и яркими глазами.

Сейчас в руках он держал одну из черноморских русских газет. Некоторое

время он просматривал ее, потом усмехнулся и, отложив газету, принялся за

мороженое. Усмешка усилила асимметрию его лица, и я подумал, что привычка

усмехаться таким образом, может быть, слегка стянула в

сторону нижнюю часть

его в остальном правильного лица.

Мне захотелось узнать, чему это он там усмехнулся, и я попытался незаметно заглянуть в газету.

-- Хотите прочесть? -- спросил он живо, заметив мою не слишком ловкую попытку и протягивая газету.

-- Нет, -- сказал я и, по тону почувствовав, что душа его жаждет

общения, добавил: -- Вы очень хорошо говорите по-русски.

-- Да, -- согласился он, и его яркие глаза блеснули еще ярче, -- это

моя гордость, но я с юношеских лет изучаю русский язык. -- Да ну? -- удивился я.

-- Да, -- повторил он энергично и добавил с неожиданным лукавством: -Догадайтесь почему?

-- Не знаю, -- сказал я, слегка притормаживая выражение общительности,

если, конечно, оно было у меня на лице. -- Чтобы читать Достоевского?

-- Точно, -- кивнул он и отодвинул пустую чашечку. Все это время он

энергично орудовал над ней, в то же время не выпуская меня из поля зрения

своих ярких глаз. Так что для совмещения этих двух дел ему приходилось

смотреть на меня почти все время исподлобья.

-- Как вам здесь нравится? -- спросил я у моего собеседника.

-- Хорошо, -- кивнул он головой. -- Вот приехал с женой и дочкой, хотя у вас это очень дорого стоит...

-- А где они? -- спросил я.

-- Вот жду их с пляжа, -- сказал он и посмотрел на часы, -- я решил сегодня погулять по городу один.

-- Слушайте, -- сказал я, стараясь сдерживать воодушевление, -- что,

если мы разопьем бутылку шампанского?

-- Готов, -- сказал он добродушно и развел руками.

Я встал и подошел к буфету.

Из голубого пластика и стекла, сверкая обтекаемыми изгибами, буфет

напоминал по своим очертаниям скорее летательный

аппарат, чем торговую

точку.

Внутри этого пластика и стекла сидел буфетчик и с буколическим

благодушием ел мамалыгу с сыром. Рядом с ним возвышалась жена, а внизу,

запустив руки в ящик с конфетами и задумчиво роясь в нем, стоял ребенок.

-- Шампанское и кило яблок, -- сказал я, оглядев витрины.

Единственная официантка, опершись спиной о стойку буфета, стояла рядом

со мной и ела мороженое. Буфетчик вытер руки тряпкой и, почмокивая языком,

полез в бочку со льдом. Официантка и ухом не повела на мой заказ.

-- Иностранец, -- кивнул я головой в сторону моего столика.

Буфетчик ответил мне понимающим кивком, и я почувствовал, как рука его,

похрустывая сдавленными льдинками, глубже зарылась в бочку. Официантка

спокойно продолжала есть мороженое.

-- Скажи детям, чтоб тише сидели, -- услышал я за спиной голос буфетчика.

Рядом с нами за освободившийся столик уселись ловцы монет. Локти

пацанов беспрерывно двигались по столику. Один из них то и дело мотал

головой, чтобы вытряхнуть воду из уха, что вызвало у остальных приступы

неудержимого смеха. Мокрые, загорелые, в гусиной коже от холода, дети

выглядели крепышами, и на них было приятно смотреть.

Официантка принесла вазу с яблоками и бутылку шампанского. Поставив

вазу на стол, она стала снимать с горлышка бутылки фольговую обертку. Пацаны

за соседним столом замерли, ожидая, когда хлопнет пробка. Тут я заметил, что

она еще не принесла бокалов, и остановил ее. Она нисколько не обиделась на

это, но и не смущаясь промахом, отправилась за бокалами. В ней угадывалось

повышенное чувство независимости. Кроме того, скрытая ирония по отношению ко

всем клиентам. Особенно это угадывалось, когда она удалялась, покачивая

широкими бедрами, но в меру, для собственного

удовольствия, а не для кого-то

там.

Через минуту она вернулась с двумя длинными узкими бокалами. Пробку она

открыла, постепенно выпуская газ, так что мальчишки, замершие было снова в

ожидании выстрела, были разочарованы. Мы выпили за

встречу по полному

бокалу.

-- Божественный напиток, -- сказал немец и твердо поставил пустой

бокал. Лоб у него покрылся мелкими капельками пота. Шампанское и в самом

деле было очень хорошим.

-- Во времена нацизма вы жили в Германии? -спросил я у него, когда

разговор зашел о фильме Ромма \"Обыкновенный фашизм”, который он очень

хвалил. Оказывается, он его смотрел еще у себя в Западной Германии.

-- Да, -- сказал он, -- с первого дня до разгрома.

-- Дело прошлое, -- спросил я, -- как вы думаете, Гитлер был по-своему человеком умным ил к талантливым?

-- Умным он никогда не был, -- качнул головой мой собеседник, слегка

оттянув в сторону губу, -- но он обладал, по-моему, своего рода гипнотическим даром...

-- Как это понять?

-- Речи его возбуждали толпу, внушали ей своеобразный политико-половой психоз...

-- Ну, а \"Майн кампф\"? -- спросил я. -- Что это?

-- По форме это типичный поток сознания... Только, в отличие от Джойса, это поток глупого сознания...

-- Меня интересует не форма, -- пояснил я свой вопрос, -- меня

интересует, каким образом он доказывал в этой книге, ну, скажем, необходимость уничтожения славян?

-- В \"Майн кампф\" все это подавалось в очень туманной упаковке, прямо

обо всем этом они начали говорить только после прихода к власти, а эта книга

написана в двадцать четвертом году. Вообще ничтожная полуграмотная книжка,