Я снова услышал женский голос, теперь гораздо явственнее — он шел из соседней комнаты. Из задней части дома. Не из телевизора.

Это был голос Алексы.

Я ворвался в комнату с пистолетом наизготовку.

— …ублюдок! — кричала она. И вдруг ее тон резко изменился. — Пожалуйста, о господи, ну пожалуйста, выпустите меня отсюда. Я больше не могу.

Ее голос шел из колонок компьютера. Черного компьютера «Делл», стоявшего на длинном деревянном столе. На экране я увидел знакомый крупный план Алексиного лица, зеленоватый свет — в точности как на том видео. Я едва узнал ее. Лицо у нее осунулось, глаза опухли так, что остались только щелочки, а под ними — темно-фиолетовые круги.

Перед монитором стояла клавиатура. Слева от нее — маленький, дешевого вида микрофон. Я включил его.

— Алекса? — сказал я. — Это Ник.

— Кто… кто это?

— Это Ник Хеллер. С тобой все будет хорошо. Я в доме. Совсем рядом. Слушай, Алекса, помощь уже идет, только молчи и лежи спокойно, поняла? С тобой все будет хорошо. Обещаю.

Я увидел в окне вспышку света. Автомобильные фары. Услышал рокот мотора, затем звук захлопнувшейся дверцы.

Это Жуков. Больше некому. Но я его не видел. Он остановился сбоку, там не было окон.

— Ник! Выпусти меня отсюда, Ник! — кричала Алекса.

— Он вернулся, — прошептал я. — Ты меня слышишь?

Она какое-то время молча смотрела на меня, потом кивнула и начала всхлипывать.

— Все будет в порядке, — сказал я. — Правда. Если ты не скажешь ни слова. Поняла? Ни слова.

Я схватил «зиг-зауэр» двумя руками.

Он войдет в дом через парадную дверь, так же, как и я. Это ясно по натоптанной тропинке. Но он не ожидает, что здесь кто-то есть. Это может дать мне временное преимущество. Я снова ощутил то странное спокойствие, которое так часто испытывал при столкновениях со смертельной опасностью: чувства обострены, реакции ускоренные.

Где-то открылась дверь. Не парадная. Боковая, та, что я заметил раньше. Теперь я не знал, с какой стороны он появится. Я не знал этот дом.

Нужно было спрятаться, но где? Дверь возле входа в кухню. Кладовка, наверное, а рядом деревянный кухонный стул.

Я отодвинул стул на несколько дюймов, чтобы открыть дверь. Открыл левой рукой, шагнул в темноту — и не ощутил под ногой пола. Это не кладовка, это лестница в подвал. Я вытянул руку и ухватился за что-то, чтобы не упасть. Деревянные перила. Я развернулся, прикрыл за собой дверь. Опустился на колени на верхней ступеньке и стал смотреть в замочную скважину.

Ждать, когда он появится.



Владимир Жуков подъехал к дому сбоку просто для того, чтобы не повторяться. Никогда не будь предсказуемым.

Прежде чем открыть дверь, он глянул вниз, на плинтус, и увидел тонкую полоску прозрачного скотча, которую он приклеил между дверью и косяком. Она была на месте. Никто не входил.

Владимир давным-давно научился не полагаться на случай. Это была одна из многих наук, которую он освоил в адских университетах, известных также как тюрьма номер один в Копейске.

Деньги на его счет поступили. Посредник ликвидирован. Осталась только одна работа, да ее, пожалуй, и работой назвать нельзя.

Он репетировал это бесчисленное количество раз, в радостном предвкушении. Он скажет девочке о том, что сейчас случится — ничего нет слаще, чем видеть, как жертва мучается ожиданием. Затем отсоединит шланг от компрессора и соединит латунной муфтой с поливочным шлангом. Как только он повернет рычаг на фермерском водоразборном кране, потечет вода.

Она услышит журчание и все поймет.

Когда уровень воды поднимется выше, а воздушный карман станет меньше, она начнет трепыхаться, колотиться в стенки и, главное, умолять. А он будет завороженно смотреть на нее. Она утонет у него на глазах.

Ужасная смерть. Такой смертью умер его отец. Много лет он мог только воображать, как это было. А теперь узнает.

Войдя в дом, он остановился.

Что-то не так. Колебание воздуха? Вибрация? Все органы чувств у него были обостренно чуткие, как у зверя.

Теперь, когда посредник мертв, — как знать, насколько быстро до Клиента дойдет, что произошло. Однако после сегодняшней встречи хвоста за ним не было, в этом он был уверен.

И все же что-то не так. Он тихо прошел через гостиную к входной двери, где подстроил такую же ловушку — полоску скотча внизу, между дверью и косяком, одну внутри, другую снаружи. Маленькая прозрачная ленточка валялась на полу.

В доме кто-то есть.



Я слышал шаги — звук все громче, ближе. Сжав в правой руке пистолет, а левой держась за перила, я выглянул в замочную скважину и не увидел ничего, кроме света от компьютерного монитора.

Кто-то вошел в комнату. Я увидел ногу. Шагающую к компьютеру — во всяком случае, в его сторону. И все — больше никакого движения.

Человек стоял в нескольких футах от двери. Я видел его со спины: мощный торс, широкие плечи, темная толстовка, черная вязаная шапка на голове. И жуткий рисунок из-под шапки. Совиный клюв.

Он вошел в заднюю комнату. Из компьютерных колонок донесся голос.

— Ник! — закричала Алекса. — Пожалуйста, не уходи!

Жуков стремительно развернулся, держа перед собой оружие — огромный полуавтоматический пистолет со стволом, как у пушки. Я сразу его узнал. Израильский «дезерт-игл» 50-го калибра.

Он медленно повернулся. Он понял. Понял, что я где-то здесь.

Голос Алексы все громче, все отчаяннее:

— Пожалуйста, Ник, скажи что-нибудь! Не бросай меня здесь. Не уходи!

Глаза Жукова прошлись по комнате, оглядели ее сверху донизу, медленно и методично продвигаясь дюйм за дюймом.

Я пришел спасти Алексу. Но теперь вопрос был в том, удастся ли выжить самому.

Мои пули со смещенным центром тяжести не пробьют толстую старую деревянную дверь, разделявшую нас. А бронежилет — не защита от магнумовских пуль 50-го калибра, выпущенных из «дезерт-игл».

Я видел, как глаза Жукова повернулись в сторону кухни. Он сделал несколько шагов к ней. Его еще было видно в замочную скважину.

Как только будет ясно, что он уже на кухне, нужно по возможности бесшумно повернуть дверную ручку. Если выскочить неожиданно, возможно, удастся свалить его одним точно рассчитанным выстрелом.

Я медленно протянул руку, взялся за ручку двери, готовясь повернуть ее, как только Жуков выйдет из комнаты.

И тут он резко развернулся, снова оказавшись лицом ко мне. Его взгляд упал на пол, словно он только что заметил что-то. Я увидел, на что он смотрит. На стул, который я отодвинул, чтобы открыть дверь в подвал. Он был не на месте. Не там, где он его оставил.

Его взгляд медленно поднялся выше. Он улыбнулся, поднял свой «дезерт-игл» и прицелился через дверь прямо в меня, как будто видел сквозь дерево. Нажал на курок (бах-бах-бах!), и я качнулся в сторону. Все происходило, как будто в замедленной съемке: оглушительный грохот и вспышка на конце ствола, треск пробитой двери — и, как только я выпустил ручку и отскочил назад, я почувствовал, как пуля ударила в грудь, и все погрузилось в черноту.



Когда я пришел в себя через несколько секунд, меня скрутило чудовищной болью во всем теле. В груди как будто взорвалось что-то, а потом грудную клетку еще и сжало гигантскими тисками. Боль в левой ноге была еще сильнее — острая, пульсирующая. Перед глазами все мелькало. Как в стробоскопе — бессвязные ряды быстро сменяющихся картинок. Где я?

Я понимал только, что лежу на спине, на твердом, холодном полу почти в полной темноте, в сыром запахе плесени и старого бетона. Слабый свет луны просачивался сверху, через дыру, зияющую в деревянной лестнице.

В один миг я понял, что случилось.

Пуля ударила в бронежилет, но не пробила его. Я остался жив только потому, что массивная двухдюймовая дубовая дверь задержала пулю. Но меня отшвырнуло на лестницу спиной вперед. Я проломил гнилые, изъеденные термитами доски и рухнул вниз, на бетонный пол.

Я чувствовал, как по левой ноге стекает кровь. Протянул руку, думая нащупать дырку от пули. Но пули не было. Это здоровенная щепка с неровными краями, чуть ли не в целый фут длиной, воткнулась мне в икру сквозь толстую ткань джинсов. Я ухватился за нее и выдернул.

Попытался вспомнить, сколько пуль он в меня выпустил. В магазине «дезерт-игл» всего семь патронов. Сколько раз он стрелял — четыре, пять? А может, и все шесть. Может, у него и патронов уже не осталось. А может, один.

Я задыхался, и голова кружилась. Наверху скрипнула половица, затем послышались тяжелые шаги на верхних ступеньках. Жуков спускался по лестнице. Я пошарил руками по полу в поисках пистолета, но его нигде не было.

Загорелся свет: голая лампочка на стропиле примерно в десяти футах от меня. Жуков сделал еще шаг. Я лежал абсолютно неподвижно, затаив дыхание. Один звук — и он меня обнаружит и выстрелит сверху прямо в меня. И бронежилет не спасет.

Тут мой взгляд упал на щепку, которая только что торчала зазубренным концом у меня в ноге. Я схватил ее, швырнул одним стремительным движением, разбив голую лампочку, и все снова погрузилось в темноту.

В темноте силы уже отчасти уравнивались.

Однако через несколько секунд ее прорезал луч фонарика. Я слышал, как Жуков спускается вниз, медленно и осторожно.

И тут луч погас. Теперь слабо светился только прямоугольник двери наверху. Наверное, Жуков сунул фонарик в карман, чтобы держать «дезерт-игл» двумя руками.

Нужно было встать и приготовиться, только тихо. Время решало все. Я могу двигаться только одновременно с ним, когда его шаги заглушают звук.

Сухой шорох. Крыса пробежала через весь подвал прямо ко мне и остановилась, оценивая обстановку. Снова скрипнула ступенька прямо над головой. Перепуганная крыса перескочила через меня, задев за шею. Я схватил двумя руками ее извивающееся тело и швырнул ее в другой конец подвала.

Прогремел выстрел. Жуков услышал, как ударилась об пол крыса, и решил, что это я.

Но он сразу понял, что в меня не попал. Нельзя же всадить в человека пулю 50-го калибра и не услышать ни крика, ни стона.

Был ли это последний патрон? Уверенности у меня не было. Может быть, еще один остался. А может, он уже вставил другой магазин.

Сквозь выбитую планку лестницы я видел каблуки его сапог. Затем услышал знакомый металлический лязг вынимаемого магазина. Пистолет был прямо надо мной, можно дотянуться и вырвать у него из рук, если действовать быстро и захватить его врасплох. Сейчас.

Я с силой оттолкнулся обеими руками от пола. Стараясь опираться на правую ногу, поднялся во весь рост. Затем схватил его за сапог и рванул на себя. Он потерял равновесие, скатился по ступенькам, вскрикнув от неожиданности и ярости. Что-то тяжелое, металлическое загремело у моих ног. «Дезерт-игл»?

Хватать оружие или бросаться на врага?

Я потянулся за пистолетом.

Но это оказался всего лишь фонарик — длинный черный «маглайт». Я нагнулся и схватил его, а когда выпрямился, Жуков уже стоял напротив, футах, наверное, в шести, держа пистолет двумя руками. Он целился мимо меня — на два фута влево.

В темноте он меня не видел.

Я запустил «маглайтом» ему в голову. Попал в переносицу. Он покачнулся, я прыгнул, сшиб его на пол, врезал коленом в живот, а кулаком по голове. Затем — мощный апперкот в челюсть. Он выронил пистолет.

Я придавил его к полу коленом, но у него еще откуда-то нашлись силы. Как будто боль только подхлестнула его.

Он приподнялся и врезал мне кулаком в ухо. Я замахнулся, целясь ему в лицо, но тут меня ударило что-то большое, стальное, и я понял, что он успел схватить пистолет.

Держа свой «дезерт-игл» за длинный ствол, он размахнулся и ударил меня в висок рукояткой, как дубинкой. В голове у меня что-то взорвалось. Я рухнул на пол, и он тут же оказался сверху.

Перехватил пистолет за рукоятку и, держа его одной рукой, с силой ткнул стволом мне в лоб.

— Ну давай, — выдохнул я. — Стреляй.

Я увидел на его лице колебание. Он раздумывал, что делать дальше. Я знал, что патронов у него больше нет. Вытащил магазин, а новый вставить не успел.

Он скорчил гримасу и левой рукой вытянул что-то из сапога. Сверкнула сталь: пятидюймовое лезвие, черная рукоятка. На рукоятке круглая стальная кнопка. Он занес нож над моим лицом. Я попытался перехватить, но кончик лезвия уже ткнулся мне под левый глаз.

— Знаешь, что такое? — спросил он.

Мой друг из КГБ предупреждал меня насчет газового ножа.

— Дуся, — сказал я.

На долю секунды воцарилась тишина. Услышав имя матери он, кажется, растерялся.

Этого мгновения оказалось достаточно. Я зацепил левой ногой его правую, под коленом, рванул на себя и двинул правым коленом ему в живот. Перехватил его левую руку в запястье.

В один миг скинул его обратно на землю.

Врезав ему локтем в ухо, я втянул голову, прикрыв ее плечом. Правым коленом прижал его ногу к полу. Вцепился ему в левое запястье и стал разжимать пальцы, стиснувшие рукоятку ножа. Давил, стараясь ослабить его хватку и вырвать нож.

Но я недооценил почти нечеловеческую силу Жукова. Он двинул меня коленом в пах и снова оказался сверху, а кончик ножа — в нескольких дюймах от моего левого глаза.

Я вцепился ему в руку, стараясь отвести ее в сторону, но смог только удержать на месте, не дать опуститься.

— Если ты меня убьешь, — хрипло выдохнул я, — это ничего не изменит. Сюда уже едут.

Он с ухмылкой сказал:

— А уже поздно будет. Гроб затопит. А я буду далеко. — Лезвие придвинулось ближе. — Ты, наверное, знаешь девчонку. Так давай я тебе расскажу, чем мы с ней занимались. Девочка-то опытная шлюшка.

Я взревел от ярости и рванул его за руку в последний раз, изо всех оставшихся сил. Нож взметнулся вверх, а Жуков упал на бок, но хватка на рукояти не ослабла.

Я ударил его коленом в живот и выкрутил правую руку. Нож, все еще зажатый у него в кулаке, вошел ему в горло под подбородком.

Я только потом понял, что случилось дальше.

Должно быть, у него рука соскользнула по рукоятке на долю сантиметра, нажала на выпуклую металлическую кнопку инжектора, и нож выпустил струю замороженного газа ему в трахею.

Раздался громкий хлопок и резкий шипящий звук.

Мое лицо обдало жутким горячим душем из крови и ошметков плоти, а в выпученных глазах Жукова промелькнуло что-то похожее на крайнее изумление.



Я все же продержался до конца, пока гроб не выкопали.

Пятерым фэбээровцам из группы захвата пришлось копать два часа — лопатами, которые им одолжили в полиции Пайн-Риджа. Гроб был на глубине почти десять футов, а земля тяжелая после недавнего ливня. Ее оттаскивали на носилках из черной нейлоновой ткани.

Гроб был помят в нескольких местах, из одного конца торчал желтый шланг диаметром полдюйма, тянувшийся под землей футов на двести и присоединенный к компрессору на заднем крыльце. Твердая хлорвиниловая трубка, гораздо толще шланга, была вставлена в другой конец — это она торчала из-под земли.

Фэбээровцы не поверили моим заверениям, что гроб не заминирован. Два сапера работали медленно, со всеми предосторожностями, пока не убедились, что взрывного устройства нет.

Им как-то удавалось не обращать внимания на стук и приглушенные крики, доносившиеся из гроба. Мне нет.

Диана поддерживала меня. Ноги у меня стали как резиновые. Перед глазами все расплывалось, я никак не мог понять отчего. Правда, боль в груди становилась все сильнее. Травма от тупого удара была нешуточная, но я считал, что худшее уже позади. Я ошибся. Усиливающаяся боль — первый признак. Но я сейчас мог думать только о том, чтобы освободить Алексу из гроба.

— Нико, — сказала Диана, — ты не надел защитную подкладку.

— Ну, знаешь, хорошо, хоть сам бронежилет оказался под рукой, — проговорил я, резко втягивая в себя воздух чуть ли не после каждого слова. Дышать становилось все труднее. Воздух не проходил в легкие. Это, должно быть, второй признак.

— Надо было нас дождаться.

Я посмотрел на нее, стараясь улыбнуться.

— Ну ладно, — уступила она и уткнулась носом мне в шею. — Я рада, что ты не стал ждать. Но тебе обязательно нужно всегда первым кидаться в бой, а уходить всегда последним?

— Вот увижу ее и сразу уйду.

Глухие удары, отдаленные страдальческие крики, словно где-то за полмили отсюда. У меня не было сил стоять и слушать это. Однако саперы продолжали свою работу.

— Там нет никаких взрывных устройств, — сказал я. Пошел к ним, шатаясь, по раскисшей земле. — Он бы похвастался.

— Ты куда?

— Выпущу ее.

Я подошел к Алексиному гробу, оттолкнул сапера. Он возмутился, кто-то крикнул:

— Назад!

Я прокричал:

— Ключи у кого-то из вас, так?

Кто-то сунул мне связку торцовых ключей. Я нашел подходящий, вставил в отверстие в торце гроба и повернул против часовой стрелки раза четыре или пять, чтобы крышка открылась. Резиновая прокладка сбилась в тех местах, где стальной гроб уже просел под тяжестью десяти футов земли, но я все же сумел приподнять крышку. Оттуда потянуло ужасной вонью, как из канализации.

Алекса лежала в собственных испражнениях — или в нескольких дюймах над ними. Смотрела прямо перед собой, но не видела меня. Волосы у нее были всклокочены, лицо белое, как мел, глаза глубоко запали. На ней был синий больничный халат, весь залитый рвотой.

Она еще не поняла, что ее освободили.

Я наклонился к ней, поцеловал в лоб и сказал:

— Привет.

Она смотрела прямо на меня. Я улыбнулся ей, и она заплакала.

Это было, наверное, последнее, что я запомнил.

12

Ненавижу больницы.

Увы, мне все же пришлось провести пару дней в больнице «Бет Исраэль» в Бостоне, куда мои друзья из ФБР любезно доставили меня на вертолете из Нью-Хэмпшира. Врач сказал, что у меня напряженный пневмотракс в результате тупой травмы. Назначил кучу рентгеновских снимков, вставил мне плевральную дренажную трубку, промыл и забинтовал рану на ноге и сделал укол против столбняка. Через три дня меня выпустили.

Диана ждала меня, чтобы отвезти домой.

— Я хочу повидать Алексу. Она еще в больнице?

— Да нет, она выписалась гораздо быстрее тебя. Ее лечили от обезвоживания. Проверили, с ней все хорошо.

— Сомневаюсь. Она дома?

— Да. В Манчестере. Не знаю уж, рада она этому или нет. — По дороге на Массачусетс-авеню Диана спросила: — Хочешь, приготовлю тебе ужин сегодня? Отпразднуем.

— Замечательно. А что празднуем?

Она поджала губы.

— Например, то, что ты спас этой девушке жизнь?

— Там целая команда работала…

— Опять ты за свое. За всеми признаешь заслуги, кроме самого себя. Со мной можно без этого.

Я был так вымотан, что не стал спорить.

— Давай устроим ужин у меня, — сказала она. — Не хочу быть первым человеком, который включил твою плиту.



Волны с громким плеском бились о камни внизу, ветер завывал. Небо, мрачно-серое, казалось тяжелым. В будке охранника никого не было. Я оставил машину на круговой дорожке, поднялся на крыльцо и позвонил. Через минуту дверь открылась.

— Никеле, — сказал Маркус и улыбнулся, но улыбка была невеселая. Вид у него был усталый и подавленный.

Я прошел за ним в гостиную.

— Так и не заговорила? — спросил я.

Маркус тяжело вздохнул и опустился в кресло.

— Она и из комнаты почти не выходит. Все спит да спит.

— После такого ей надо бы с кем-то поговорить.

— Знаю, Ник. Знаю. Может быть, потом захочет. Тебя она, кажется, всегда слушала. Ты-то как, Никеле, лучше?

— Совершенно здоров, — сказал я. — А вы все правильно делаете.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Встречаетесь с ФБР.

— А-а. Ну, это только потому, что Шеки пообещал мне сделку.

— Отдайте Гордону Снайдеру то, что ему нужно, — сказал я, — и ФБР будет на вашей стороне. Они могут оказать серьезное давление на прокуратуру.

— Но что это значит? Меня посадят в тюрьму?

— Может быть, удастся открутиться, — сказал я. — Зависит от того, что вы можете им предложить. О «Меркурии» придется рассказать.

— Шеки говорит, мне не о чем беспокоиться, если я буду делать так, как он скажет.

— До сих пор вам это сильно помогло? — спросил я.

Он растерялся и долго не мог найти слов.

Наконец я прервал молчание:

— А где Белинда?

— Из-за нее-то я и просил тебя приехать, — сказал Маркус. — Она сбежала.

Он протянул мне светло-голубую карточку с подписью вверху: «Белинда Маркус». На ней было написано:


Милый!
Я считаю, так будет лучше. Когда-нибудь потом поговорим.
Я очень рада, что Алекса вернулась домой.
Я тебя очень любила.
Белинда


— Она сказала, что хочет встретиться с подругой в городе, а утром я нашел вот это. Что это значит?

Это значило — ее предупредили, что ФБР уже подбирается к ней. Хотя, честно говоря, доказать причастность Анны Афанасьевой к какому-то серьезному преступлению было бы нелегко.

— Иногда только в трудное время и увидишь, каков человек на самом деле.

Маркус покачал головой.

— Ник, мне нужно, чтобы ты ее нашел.

— Не думаю, что она хочет, чтобы ее нашли.

— Что ты хочешь этим сказать? Она моя жена. Она меня любит!

— Наверное, ваши деньги любила сильнее.

— Она уже несколько месяцев знала, что я банкрот. Это ничего не изменило.

— Ну, Маркус, банкрот ведь банкроту рознь, правда?

Долгая пауза.

Затем он отвернулся.

— Бросьте, Маршалл. Неужели вы правда думаете, что можно спрятать сорок пять миллионов долларов в офшоре и никто об этом не узнает? В наше время это не так просто.

Маркус покраснел.

— Ну, ладно, есть небольшая заначка, — сказал он. — Деньги, которые я не собирался трогать. Деньги, которые мне понадобятся, если я когда-нибудь вернусь в игру. — Тон у него был обиженный, даже раздраженный. — Слушай, я не собираюсь извиняться за то, что у меня есть деньги.

— Извиняться? За что же вам извиняться?

— Вот именно. — Он не заметил моей иронии.

— Я хочу сказать, вы с самого начала были очень последовательны — врали мне все время. Еще тогда, когда Алексу похитили в первый раз, сказали, будто понятия не имеете, кто за этим стоит. А вы ведь знали, что это люди Дэвида Шехтера стараются вас запугать. Чтобы вы сделали все, что вам скажут.

Он немного поколебался.

— Слушай, если ты про деньги, то не беспокойся. Я заплачу по твоим счетам сполна.

Я рассмеялся.

— Как я уже сказал, Маркус, банкрот банкроту рознь. Сегодня, в девять часов утра, вас обобрали уже действительно до нитки. Позвоните в «Ройал Кэйман бэнк энд траст». Все сорок пять миллионов сняты сегодня утром.

— Их нет? Как такое могло случиться снова?

— Ну, — сказал я, — может быть, это было не самое мудрое решение — вкладывать их на имя Белинды.



Дэвид Шехтер захотел встретиться со мной, пока к нему в кабинет не явились люди из ФБР. Сказал, что дело срочное.

— Я хотел извиниться перед вами. — Он уселся за свой антикварный столик.

— За что?

— Я слишком резко среагировал. Я первый это признаю. Нужно было больше доверять вам с самого начала. Вы настоящий американский герой. — Он уставился на меня с видом глубочайшего восхищения.

— Вы преувеличиваете, — сказал я. — Извинения приняты.

— Вы лучше, чем кто-то другой, способны понять, что нашу национальную безопасность ни в коем случае нельзя ставить под угрозу.

— Безусловно, — сказал я.

— Я уже объяснил Маркусу, как важно не разглашать ФБР ничего, связанного с «Меркурием», если это не имеет отношения к расследованию.

— Зачем же скрывать это от ФБР?

— Ник, вы же знаете, как работают в Вашингтоне. Если когда-нибудь выплывет, что из секретного военного бюджета пропали десять миллиардов долларов, потому что их отдали в руки частного инвестора, — господи, эти акулы никого в покое не оставят. Вы же были солдатом. Представляете, какой ущерб нанесет национальной безопасности такое разоблачение?

— Не вполне.

— Вы не понимаете, какой это будет громкий скандал?

— Ну, еще бы. Скандал будет громкий, разумеется. Многим будет интересно узнать, как же вы украли все эти деньги у Пентагона.

Я наконец-то выяснил правду в гостиничном номере «Мандарина».

— Вы должны понимать, — сказал мне Роман Наврозов, — каково мне стоять в стороне с миллиардами долларов, которые можно было бы вложить в американскую экономику, но правительство США блокирует все мои сделки. Между тем Америка готова продаваться любой стране мира, включая своих же злейших врагов.

— Мне кажется, это некоторое преувеличение, — сказал я.

— Десятью процентами всей Америки владеет Саудовская Аравия. И посмотрите, что после этого случилось с вашим Всемирным торговым центром. Коммунистический Китай владеет большей частью ваших казначейских облигаций. Некоторые из крупнейших фирм-подрядчиков вашего министерства обороны принадлежат иностранным корпорациям. А когда я пытаюсь купить энергетическую компанию, ваше правительство мне отказывает. Какие-то безымянные бюрократы из министерства финансов заявляют, что это может нанести ущерб вашей национальной безопасности.

— И вы решили заполучить документы «Меркурия» как средство влияния? Чтобы заставить правительство США одобрить ваши сделки? В этих документах должно быть что-то такое, что многие влиятельные люди хотели бы сохранить в секрете.

Он улыбнулся.

— Послушаем, — сказал я.

И вот теперь я откинулся на спинку хрупкого старинного кресла.

— Сделать из «смазочного фонда» хеджевый и переводить секретные платежи некоторым из влиятельнейших лиц Америки тридцать лет подряд. Это гениально. — Я многозначительно посмотрел на стену его кабинета, увешанную фотографиями — Дэвид Шехтер с улыбкой пожимает руки бывшим министрам обороны и госсекретарям, четырем бывшим вице-президентам и даже некоторым президентам. — Но в чем смысл?

— Вы даже не догадываетесь, правда? — Он помолчал. — Вы, по молодости, наверное, уже не помните, что были времена, когда на государственную службу шли лучшие, умнейшие люди, чтобы служить правому делу.

— Настоящий Камелот?

— А теперь куда идут лучшие выпускники колледжей? В юридические школы да инвестиционные банки. Туда, где деньги. Генеральный директор «Меррилл Линч» положил в карман сто миллионов долларов за то, что довел эту компанию до краха. Человек, который чуть не разорил «Хоум депо», нажил двести миллионов и еще десять получил просто за то, что убрался оттуда. А государственный служащий, который в числе других управляет гигантским предприятием под названием США, не может себе позволить оплатить детям колледж?

— Замечательно, — сказал я. — Пожалуй, я еще ни разу не слышал такого замечательного оправдания взяточничеству.

— Взяточничеству? — повторил Шехтер, весь красный. — А почему бы не назвать это политикой сохранения кадров? Цель «Меркурия» — чтобы лучшим и умнейшим людям не приходилось расплачиваться за свой патриотизм. Да, Ник, мы перераспределяли средства, чтобы наши лучшие государственные служащие никогда не знали нужды в деньгах. Чтобы они вели достойную жизнь на службе стране. Это имеет самое прямое отношение к государственной безопасности, черт возьми. Это награда героям, государственным людям и патриотам — а не каким-нибудь банкирам и торгашам, готовым продать родину за две сотых доли процента по облигациям.

— Ну что ж, — мягко сказал я, — вы убедительно высказали свою точку зрения. И я уверен, у вас будет возможность высказать ее еще раз перед судом присяжных.

— Я буду отрицать все до последнего слова.

— Не стоит, — сказал я. Встал и открыл дверь в его кабинет. Там стояли Гордон Снайдер и Диана Мэдиган, а между ними — Маршалл Маркус. Сзади — шестеро ребят в форменных куртках ФБР. — Маршалл согласился сотрудничать.

Шехтер покачал головой:

— Сукин сын, — выдвинул ящик стола, и один из фэбээровцев крикнул:

— Не двигаться!

Но Шехтер достал из ящика не пистолет, а мятные конфетки. Бросил одну в рот. Проглотил.

— Джентльмены, — сказал он с блаженной улыбкой. — Входите, прошу вас.

Но не поднялся из-за стола, что было на него непохоже.

— Простите, Дэвид, — сказал Маркус.

Я обернулся и увидел, что Шехтер смотрит на меня неподвижным взглядом. На губах у него была пена. Я почувствовал запах миндаля.

Я закричал:

— Есть у кого-нибудь аптечка?

Два агента ФБР бросились к нему. Один пощупал пульс, на руке и на шее. Покачал головой.

Дэвид Шехтер любил похвастаться, что у него все и всегда предусмотрено заранее. Пожалуй, он был прав.



В начале осени я повез Диану прокатиться. Она хотела посмотреть на осеннюю листву в Новой Англии. Конкретного маршрута не назвала. Я предложил Нью-Хэмпшир — там листья желтеют раньше.

Никто из нас не вспоминал вслух о том, как мы в последний раз ездили в Нью-Хэмпшир вместе.

Когда мы были уже в пути, я сказал:

— У меня кое-что для тебя есть. Загляни в бардачок.

Она в недоумении посмотрела на меня, открыла бардачок и вытащила маленькую коробочку, кое-как завернутую в подарочную бумагу.

— Ты просто Марта Стюарт, — пошутила она.

— В этом я не силен, — сказал я. — Очевидно.

Диана сорвала упаковку и ахнула.

— Не может быть, — проговорила она, разглядывая черный восьмиугольный флакончик духов. — Где ты умудрился раздобыть «Nombre Noir»? Да еще целую унцию? Запечатанный флакон?

— Я тебе еще несколько лет назад хотел подарить, — сказал я.

Она поцеловала меня.

— Я уж думала, у меня никогда больше таких не будет. В последний раз, когда я смотрела на eBay, флакончик в пол-унции стоил больше семисот долларов. Где ты их раздобыл?

— Помнишь моего друга из Джорджии, который торгует оружием? Один из его клиентов — шейх из Абу-Даби, а у него есть запас на складе с кондиционером. Но пока он мне их передал, ты уже уехала.

Диана как-то сказала мне, что «Nombre Noir» — одни из лучших духов, какие когда-либо существовали. Но найти их совершенно невозможно. Евросоюз запретил их из-за одного ингредиента, который вызывал у небольшого процента людей повышенную чувствительность к солнцу. Компания отозвала продажи и уничтожила все, что могла уничтожить, до последнего флакона.

Как только Диана сказала, что эти духи невозможно найти, я, разумеется, принялся их разыскивать, чтобы сделать ей подарок.

— Значит, так мне и надо — за то, что уехала, не сказав тебе.

— Да, вот так.

— А кстати, раз уж об этом зашла речь. Мне предлагают работу старшего спецагента в Майами.

— Ого, это серьезно, — сказал я самым приподнятым тоном, какой только мог изобразить. — Поздравляю. Майами — это, наверное, здорово.

— Спасибо.

— От такой работы трудно отказаться.

Неловкое молчание длилось, кажется, целую вечность.

— А что насчет работы у Гордона Снайдера?

Начальство Снайдера осталось не особенно довольно тем, что он без разрешения вставил следящее устройство в мой «блэкберри», а потом утверждал, что кто-то передал ему «конфиденциальную информацию» о местонахождении Маурисио Перрейры — в то самое время, когда я появился в его квартире в Медфорде. Его понизили в должности и перевели на другую работу.

— Да нет, им там нужен специалист по борьбе с организованной преступностью. А можно у тебя спросить кое-что насчет Романа Наврозова?

— Спрашивай.

— Это крушение вертолета в Марбелье? Как-то чересчур кстати вышло, тебе не кажется?

Я пожал плечами. Уговор есть уговор.

— Дай, угадаю. Люди Путина уже несколько лет старались добраться до него, но это было нелегко. И ты заключил сделку с одним из твоих информаторов, бывших кагэбэшников. Своего рода обмен информацией.