Но с моря, из бурных волн, за ними кто-то наблюдал. Дэвид пристально всмотрелся. Так, на палубе небольшого суденышка, стоял человек. Человек с биноклем или чем-то в этом роде. Он стоял там и смотрел в бинокль… наблюдал за зданием на берегу.

Человек смотрел прямо на них. А рядом появился еще один, и он показывал рукой на берег.

Дэвид ощутил неприятный укол тревоги.

Он только теперь осознал: у человека, смотревшего на них, было в руках… какое-то приспособление. Нечто длинное, черное, направленное в их сторону.

Ангус уже бросился к большим камням в поисках укрытия.

— Беги! Дэвид, беги!

Но Мартинес застыл на открытом месте, задохнувшись от ужаса.

Над ними в чистом голубом небе промчался первый снаряд.

42

Первый взрыв был мощным и разрушительным: чудовищные черные клубы смешались с сатанинским оранжевым огнем. Столбы вонючего дыма поднялись к небу.

— Эми! Эми!

Дэвид приподнялся над внезапно возникшим валом песка: весь комплекс зданий исчез. На его месте встала гигантская стена огня; воздух содрогался от жара взрыва; вторичные взрывы добавили шума.

Ангус распростерся на песке рядом с Дэвидом и положил руку на плечо юриста.

— Это генератор… топливо взрывается. — Шотландец перевернулся на спину и посмотрел на море. — Та лодка… та ублюдочная лодка… черт…

Дэвид не мог оторвать взгляда от ужаса разрушения; у любого, кто находился в этом здании, не было ни единого шанса спастись. Никакой надежды. Никаких шансов.

Ангус бормотал:

— Должно быть, они пришли из залива Уолфиш… или от Оранжмунда…

— Дэвид?

Тихий голос. Молодой человек резко повернулся.

Это была Эми. Целая и невредимая. Стоявшая на песке. Дрожавшая с головы до ног.

А позади нее находился Натан Келлерман, чуть державшийся на ногах, истекавший кровью.

Эми упала в объятия Дэвида.

— Я как раз вышла, чтобы найти тебя… а потом меня сбило с ног…

Мартинес прижал ее к себе изо всех сил.

— Элоиза?.. — спросил Натана Ангус.

Келлерман ответил медленно, не разжимая зубов:

— Она осталась там…

Его костюм был сплошь перепачкан чем-то похожим на деготь; Дэвид не сразу осознал, что это кровь. На груди Келлермана была рана.

Тут к общему грохоту добавился новый шум. Автомобили. Вдоль берега неслись машины, из них прямо на ходу выпрыгивали мужчины в синих комбинезонах и крепких ботинках. Дэвид узнал Соломона и Тилака, охранников корпорации Келлермана. Натан махнул рукой:

— Стреляйте!

Мужчины повиновались; они вскинули винтовки, опустились на песок на одно колено и прицелились. Лодка уже удалялась, уходя на юг — дело было сделано. Но охранники все равно открыли огонь, и сухие звуки винтовочных выстрелов слились с ревом пылающего дизельного топлива и грохотом рушащихся конструкций. Запах горящего топлива и бензина был одуряющим, жирный черный дым затянул небо над океаном. Эми продолжала крупно дрожать. Ангус в чем-то убеждал Натана.

Дэвид почти не слышал, о чем они говорили. Он улавливал только отдельные слова: Амстердам, вертолет, резиновая лодка… Он смотрел на мужчин: Натан что-то протягивал Ангусу. Что-то похожее на пистолет и что-то еще — какой-то маленький черный бархатный мешочек. Натан Келлерман был смертельно бледен; кровь продолжала сочиться из его ужасной раны, окрашивая мягкий льняной пиджак в яркий цвет бургундского. Ангус же, напротив, казался полным энергии; он повернулся к Дэвиду и Эми.

— Натан хочет, чтобы мы воспользовались лодкой компании, она вон там, — он показал, где именно. — Келлерман прав. У нас действительно есть шанс, так давайте его не упустим.

— То есть?..

Ангус широким жестом показал на большое черное облако дыма, теперь опускавшееся к пляжу.

— Час или два они ничего не смогут рассмотреть. А охранники не позволят им приблизиться.

— Но Элоиза… — возразил Дэвид.

— Она мертва, Дэвид. Натан не стал бы лгать. Идемте! Они будут следить за дорогами запретных территорий, но если мы доберемся на лодке до Людерица…

Эми очень тихо сказала:

— Мне кажется, он прав.

Нэрн уже перебросил через плечо вялую руку Натана, помогая ему идти. Дэвид и Эми переглянулись и пошли за ними, ошеломленные и испуганные. За их спинами раздались новые винтовочные выстрелы.

Совсем недалеко, в следующей крохотной бухте, был устроен небольшой причал, и возле него стояла резиновая быстроходная лодка с мощным на вид мотором.

Ангус забрался в лодку и помог своему благодетелю. Но голова Натана уже падала вниз, он не в силах был держать ее прямо. Эми поспешила за ними, и Дэвид не стал отставать. Маслянистый дым взрывов скрыл солнце, превратив день в сумерки. Шотландец дернул шнур, мотор взревел, и мгновение спустя они уже неслись вдоль побережья.

Пылающие развалины таяли вдали. Некоторое время все молчали, наблюдая за тем, как исчезает ужасающая картина, по мере того как лодка уносила их по голубым пенистым волнам. Они миновали заброшенный алмазный рудник: скелетоподобные стальные конструкции, торчавшие над утесами.

Натан уже едва говорил, он лежал на дне лодки, его лицо покрылось потом.

— Вот ведь… Элоиза погибла. Последняя из каготов.

— Да. — Ангус с сожалением улыбнулся. — Они победили, Натан. От Мигеля проку никакого.

Последовала тревожная пауза. Затем Келлерман протянул руку и коснулся запястья Ангуса. Жест был осторожным, грациозным, утонченным.

— Ангус… есть еще один путь.

— Какой?

— Найди результаты опытов Фишера.

— Что?!

Сверкающие зеленые глаза ученого шотландца уставились на полное боли, искаженное лицо Келлермана. Дэвид придвинулся поближе, чтобы слышать эту странную беседу.

— Ты что, знаешь, где они? — спросил Ангус.

— Нет. Но… это может знать Дреслер. Может знать. Он — последняя надежда. Моя последняя надежда… Я думаю, он знает, где прячут документы… но… будет довольно трудно заставить его говорить. — Келлерман закашлялся, прикрыв рот рукой, а когда убрал ее, ладонь была покрыта кровью. Миллионер откинулся на спину и уставился в небо; нечто вроде смирения светилось в его глазах. Келлерман смирялся с небом и морем. А потом его размытый взгляд снова обернулся к Ангусу. — Да, я думаю, Дреслер знает. И мне всегда казалось, что я смогу вырвать из него эти сведения, если приду в полное отчаяние, но для этого… тебе придется… подвести его к самому краю. Мне не хотелось рисковать раньше времени, он был слишком полезен… — Новый приступ тяжелого кашля. Поморщившись, Келлерман продолжил: — Но теперь… какое это может иметь значение? Попытайся. Терять уже нечего. — Лежа на солнцепеке, он обливался потом. — А мне конец, Ангус. Я свою дорогу прошел.

Нэрн схватил его за руку:

— Нет, держись, Натан!

— Мне конец, Ангус. Посмотри.

Келлерман распахнул пиджак таким жестом, каким проститутка сбрасывает с себя пеньюар; огромное блестящее пятно крови, похожее на красную морскую медузу, пульсировало на его груди. Дэвид и Ангус в ужасе уставились друг на друга. Ученый отвернулся, пытаясь замедлить ход лодки; но не успел мотор сбавить обороты, как Келлерман придвинулся к борту.

Дэвид машинально воскликнул:

— Нет!

Но было уже слишком поздно. Миллионер перевалился через резиновый борт и соскользнул в воду, в холодные прибрежные воды Намибии. Дэвид застыл от ужаса. Белое лицо Келлермана выступило печальным пятном в морской синеве.

Ангус наконец остановил лодку, но Натан уже уходил в глубину, скрываясь под волнами. Над ним поднимались легкие дымные клубы крови.

И тут же откуда ни возьмись появились акулы. Над водой заскользили их черные спинные плавники, злобные и стремительные. Дэвид заметил мелькнувшие на мгновение зубы, уже покрытые кровью. Алчные рыбины яростно рвали на части неподвижное, окровавленное тело, утаскивая его все глубже. Дэвид был не в силах отвести взгляд — зрелище завораживало… Акулы отрывали руки и ноги, как в какой-то непристойной детской игре. Тащили и дергали…

Келлерман, казалось, принял свою чудовищную смерть как должное, он просто позволил разорвать себя в клочья и утащить в глубину. Дэвид смотрел и смотрел в сапфировые волны; акулы продолжали вытанцовывать вокруг смутно видимого темного пятна. На поверхность всплыли пузыри, пятна крови… пена волн окрасилась розовым цветом.

И это был конец.

Ангус не произнес ни слова. Он просто снова запустил мотор, и они понеслись по волнам, под величественным африканским солнцем.

Они плыли мимо пустынных бухт. Морские птицы кружили над ними, их крики звучали как похоронный звон. Дэвид смотрел на черные скалы и желтые пески. Он думал о крови в воде; он думал о человеке, которого разорвали заживо акулы.

А потом шотландец заговорил:

— Все данные, все образцы крови были в том здании. И Элоиза. Все пропало. А он ведь думал, что там мы будем в безопасности… — Ангус покачал головой. — Келлерман так глупо, глупо ошибался… Бедняга. — Шотландец повернул лодку, направляя ее ближе к берегу. — Скоро мы будем в Людерице.

Дэвид задал вопрос, который просился на язык:

— А потом что?

— У нас будет несколько часов передышки. Но власти Намибии наверняка вмешаются во всю эту историю. И сразу станет известно, что мы сбежали.

Эми сказала:

— А мы застрянем в Людерице. И что с нами будет?

— Есть способ сбежать.

— Как именно?

Ангус почти спокойно объяснил:

— Перевозка алмазов. Натан мне напомнил. Корпорация Келлерманов отправляет алмазы в Амстердам самолетом, через день. Как «Де Бирс» отправляет свои в Лондон. Это их рабочее правило. И маршрут проходит через Виндхук.

Дэвид попытался возразить:

— Но…

— Я могу посадить тебя в вертолет. Они меня знают. А паспортный контроль в основном осуществляется самой корпорацией. Ты приземлишься прямо на крыше штаб-квартиры корпорации в Амстердаме. Вернешься в Европу. Домой, живым и здоровым.

— А ты?

— А я — нет. Мне тут еще кое-что надо сделать.

— Ты просто сдаешься?

Рыжеволосый ученый задумчиво смотрел на залитое солнечными лучами побережье.

— А чего ты от меня ожидаешь? Чтобы я вернулся и начал все сначала? Я все сделал. Со мной покончено. Только мое глупое самолюбие заставило меня влезть по колено в это дерьмо. Я думал, что смогу повторить открытия Фишера, найти его данные, а потом получить Нобелевскую премию… Бог знает, что я вообще думал. Это было возможно. С помощью Натана. Но разве есть награда, которая может возместить мне открытие чего-то столь апокалиптического? Того, что гарантирует начало войны? Я был просто идиотом. Деление на расы — это проклятие, проклятие, наложенное на человека Богом. А у Келлермана были свои мотивы. Читай Третью книгу Моисея[88]. Я был черт знает как глуп!

— О чем ты говоришь?

— Сам подумай. Из-за моего самолюбия убит Альфонс, Элоиза… Натан. Вас обоих тоже чуть не убили. Фазакерли мертв… Хватит, черт побери. Я лучше переверну эту страницу и начну с чистого листа. Могу начать играть в гольф.

— Но я не хочу сдаваться, — проговорила Эми.

Мужчины уставились на нее. Светлые волосы девушки растрепал горячий, соленый ветер.

— Помните, что говорил Хосе? — Она посмотрела сначала на Ангуса, потом на Дэвида. — Когда сказал, что знает, что случилось с евреями… что ключ именно в этом… так, Ангус? В чем бы ни состоял этот секрет, ты двигался именно к его разгадке. Это объяснение того, почему евреи погибали в холокосте, разве не так? Элоиза нам сказала, что ты ей что-то говорил.

Ангус, не говоря ни слова, продолжал вести лодку. Но Эми явно была настроена решительно и настойчиво продолжила:

— Это огромная тайна, ведь так? Зачем был холокост? Ведь именно к этому все ведет, да или нет?

Ангус продолжал хранить молчание, но Эми уже было не остановить.

— Скажи, что это так, Ангус! Расскажи мне! Гитлер ведь вполне мог использовать евреев в качестве рабов, и у него были планы поселить их всех отдельно, где-нибудь в России или в Африке, разве нет? Но потом он внезапно передумал. — Эми во все глаза смотрела на Ангуса. — Он вдруг решил, что должен их уничтожить. Всех до единого! Даже если бы это помешало германским военным планам, даже если бы это повредило им! Почему он это сделал?

Ангус еще какое-то время молчал, потом вздохнул:

— Да. Что-то в этом роде. Это объясняет причины холокоста. Возможно. Кто знает… Я лишь мельком упомянул об этом, говоря с Элоизой… — Лицо шотландца помрачнело. — Потому что я жалел ее. Последняя из всех каготов в мире. Она так страдала. Она заслуживала того, чтобы получить хоть какое-то объяснение происходящему.

— И что же это? Что именно обнаружил Фишер?

— Да не могу я тебе сказать, чтоб тебя!.. Потому что у меня нет доказательств! А я никогда ничего не утверждаю, не имея фактов. Я ученый! — Нэрн бросил на Дэвида и Эми злобный взгляд. — Почему бы тебе не отстать от меня? А? Мой друг мертв, и кровь Элоизы тоже на моих проклятых руках. Хватит. Хватит!

— Так ты не расскажешь?

— Нет! Потому что я не знаю наверняка! Я не повторял этих чертовых экспериментов Фишера. Но… но если Келлерман был прав, есть человек, который, возможно, сумеет мне помочь. Вот об этом и говорил Натан.

То, как менялось настроение у шотландца, просто приводило в замешательство. Теперь он смотрел прямо вперед. Дэвид проследил за его взглядом вдоль сурового побережья. Он увидел вдали здания, церковный шпиль, ярко раскрашенные маленькие домики. Еще один сюрреалистический германский городок пристроился на пустынном берегу, поглядывая на суровое море.

Дэвид вернулся к прерванному разговору.

— Что за человек?

Ангус убавил скорость лодки, потому что они уже приближались к порту. И наконец ответил:

— Нацист. Больной раком старый нацист по имени Дреслер. Он работал с Фишером в Гюрсе. Знал деда Келлермана. И, как вы слышали только что, находится здесь. Дреслер знает.

— Объясни, пожалуйста, — попросила Эми. — Знает что?

— Герр доктор Дреслер сбежал сюда из Франции в девяностых годах. Каким-то образом ему удалось остаться нераскрытым, незамеченным. Уж как — не знаю. И он приехал сюда. Людериц — отличное место для того, чтобы спрятаться, он в миллионе миль от ближайших поедателей картофельных салатов. И он ведь уже был знаком с Келлерманами.

— И?..

— Вспоминай. Перемотай назад. Вернись в прошлое.

— Прости?..

— В 1946 году Евгений Фишер связался со своими старыми друзьями, Келлерманами, и рассказал им о том, что обнаружил в Гюрсе. И, естественно, Келлерманы… были очень взволнованы известием о том, что открыли там немцы. — Лодка шла все медленнее. — Но у Келлерманов не было доказательств, не было реальных данных. Поэтому они ждали, пока генетика не начнет всерьез развиваться в Германии… ждали шестьдесят лет. — Ангус коротко улыбнулся. — Они весьма дальновидны, эти евреи. Ждали еще со времен вавилонского плена, можно и так сказать. Ну, как бы то ни было, Келлерманы надеялись на стэндфордский проект изучения генетических различий, но его свернули. — Нэрн моргнул, глядя на воду, плескавшуюся у борта лодки. — Потом был запущен проект «Карта генов», и в него перешли те же ученые. Келлерманы хотели, чтобы они повторили эксперименты Фишера. А потом Дреслер уехал сюда, в девяностых, и он мог помочь, потому что многое знал. Потом начались тесты крови и так далее. Исследования двигались в определенном направлении. И постепенно дело дошло до каготов. — Он посмотрел на Дэвида.

— Но… как Дреслер может помочь нам теперь? — спросила Эми.

— Может… если то, что сказал Натан, верно, то Дреслеру известно также и то, что врачи Гюрса делали после войны. Он многое знает.

— После войны? О чем это ты?

Нэрн пожал плечами.

— Ангус!

Шотландец еще больше замедлил ход лодки. Над ними кружили морские птицы. Ангус посмотрел на Эми, на Дэвида.

— Нацисты открыли ДНК — уже во время войны.

Мартинес был настолько поражен, что ему показалось, что лодка уходит у него из-под ног.

— ДНК?! — выдохнул он.

— Ну да. Они давно уже ее исследовали. Фишер и другие; Фишер получил первые намеки в Намибии, изучая койсанские племена и бастеров. Потом его догадки были подтверждены в Гюрсе. Но не это главное. То, что сделали нацисты, то, что они вообще обнаружили существование ДНК, хромосом, — это всего лишь вопрос технологии. Потому что важно другое: что они узнали потом, изучая разнообразие человеческих генов… вот что самое важное. Это было открытие настолько… — Нэрн снова пожал плечами. — Я хочу сказать, якобы узнали, потому что у меня нет доказательств и, возможно, никогда не будет… но это открытие якобы было настолько сокрушительное, что привело к холокосту. И настолько гениальное, что даже после войны тем нацистским докторам позволили продолжать работу.

— Я все равно не улавливаю картину целиком.

Ангус нетерпеливо фыркнул, но все-таки объяснил:

— В конце войны нацистские врачи из Гюрса заключили некую сделку ради своей жизни и свободы. И ценой этой сделки были результаты работы Фишера. По слухам, они где-то спрятали все данные тех исследований… в каком-то совершенно недоступном месте. Я полагаю, где-то в Европе. Возможно, в Центральной Европе, когда союзники начали громить Третий рейх. — Ученый посмотрел на мелеющую воду под лодкой и продолжил: — Союзники не могли посадить их в тюрьму, не могли их преследовать, не говоря уж о том, чтобы казнить. Потому что в таком случае кто-то обнародовал бы те результаты.

Эми перебила шотландца:

— Ладно, те доктора остались на свободе. Их даже не преследовали. Фишер стал… ну да, профессором во Фрайбурге, в 1945 году, несмотря на все то, что он сделал.

— Да.

— И этот доктор из Людерица — тоже? Он тут при чем?

— Ну, если бедняга Натан сказал правду, Дреслер знает, где спрятаны результаты исследований в Гюрсе.

Дэвида охватило волнение. Ангус вскинул руку.

— Понимаю, все это очень волнительно… Но помните, что нацисты должны были спрятать все документы в каком-то совершенно недоступном месте. Ведь уже многие пытались их найти. Впрочем, кто знает… — Он немного помолчал. — Может, нам повезет?

Дэвид удивленно посмотрел на него.

— Нам? Ты собираешься продолжать?

Шотландец запустил пальцы в рыжие волосы. Его глаза вспыхнули.

— Ладно, признаюсь, попался. Ты умный коп. Понимаешь, задето мое самолюбие. Я заинтригован. А вдруг Дреслер действительно знает? Тогда и я хочу знать. Я пять лет потратил на это и хочу знать, верны ли были мои догадки насчет евреев, Гитлера, холокоста, бастеров… — Нэрн наклонился и забросил веревку на столбик, когда лодка ударилась о причал. — Но сначала мы должны повидать этого Дреслера. И вышибить из него правду.

43

Саймон нервно шагал по булыжной улице с крутым уклоном. Осень в Баварских Альпах была тихой. Лавочки с товарами для горнолыжников были закрыты; туристов было мало, и в основном только любители пеших прогулок топтались возле больших карт, трепетавших на ветру. День стоял холодный, серый, и крикливо-яркие, раззолоченные улицы были в основном пусты.

Но Саймон все равно нервничал. Он бы предпочел оказаться в большом городе, в крупном отеле, где никто никого не замечает; вот только он не осмеливался воспользоваться своей кредитной картой или показать паспорт; поэтому предпочел в качестве компромисса забраться сюда, в Гармиш-Партенкирхен. Они с Сьюзи отдыхали здесь несколько лет назад.

Сьюзи.

Сьюзи и Коннор.

Сьюзи, и Коннор, и Тим.

Куинн поселился в холодном строгом коттедже, в уродливом районе новой застройки, в тишине Альп, как раз над маленьким городком. Но постоянно, в течение всего дня, каждую минуту он ощущал потребность в информации. Отчаянную потребность.

А потому Саймон половину времени проводил в городке, звоня из телефонов-автоматов Сандерсону или Сьюзи, или сидя в интернет-кафе, где над входной дверью звякал колокольчик, а на стене висели красные флажки какой-то футбольной команды.

Саймон здоровался с девушкой, сидевшей у кассы; она улыбалась, вежливо кивала, узнавая постоянного посетителя, и тут же возвращалась к своему журналу. Выбрав терминал среди других пыльных, неиспользуемых терминалов, Саймон открывал свою электронную почту. Он сам ощущал собственную нервозность, как дурной привкус во рту. Есть ли какие-нибудь новости о Тиме? От Тима? О Дэвиде и Эми? А что там происходит с его женой и сыном?

Интересное сообщение в почте было только одно. То есть непрочитанных писем было два, но только одно, которое Саймон действительно хотел прочитать. А другое ему открывать не хотелось. Потому что он знал — это сообщение о Тиме, от тех, кто похитил его. То самое, о чем предостерегал его Сандерсон.

«Не смотри это, Саймон. Правда. Не смотри».

Поэтому вместо того журналист щелкнул мышкой по значку второго неоткрытого письма. Оно оказалось от Дэвида Мартинеса. Саймон прочел его дважды, усваивая весьма важные сведения, записывая кое-что в свой блокнот. Потом встал и подошел к девушке у кассы. Та разменяла ему деньги, он немного доплатил.

Дверь на улицу распахнулась во всю ширь. Саймон вышел и уставился на магазинчики и домики, за которыми высились серые Альпы. У них были снежные лица, белые и торжественные; горы походили на старых присяжных, оценивавших степень его вины.

Тим. То сообщение насчет Тима…

Электронное письмо о Тиме…

Это уже становилось невыносимым. Саймон целых три дня удерживался от того, чтобы открыть сообщение, и каждый раз это становилось все труднее и труднее; он сопротивлялся желанию открыть письмо и посмотреть, сопротивлялся ужасному искушению — его терзало желание знать, вынести даже самое худшее.

И больше сопротивляться он не мог.

Развернувшись на пятках, журналист вернулся в кафе и, смущенно кивнув девушке, подошел к терминалу, уселся поудобнее и открыл свою почту. И щелкнул мышкой по значку того самого письма.

«Тема: Твой брат».

Саймон собрался с силами. Во рту у него пересохло.

В сообщении от Сандерсона не было ничего, кроме маленькой иконки. Картинка была связана с коротким видео. Сначала изображение было неустойчивым, потом прояснилось, и Саймон увидел Тима, сидевшего на стуле. На его полном лице блуждала осторожная улыбка. Нервная.

Это была видеосъемка Тима…

Рядом с братом Саймона стоял человек в маске.

И он заговорил:

— Все правильно, Тим, смотри в камеру. Поздоровайся со своим братом.

— Привет!

Тим помахал рукой. С волнением.

Человек в маске кивнул:

— Ты хочешь что-то ему сказать?

Улыбка Тима дрогнула. Наверное, он снова слышал голоса. Брат говорил сквозь них:

— Извини, Саймон, и привет. Как ты там? Мне очень жаль, что эти люди меня забрали, да, нас забрали. Совсем нехорошо. Что я могу сказать? Привет.

Человек в маске снова подсказал:

— Хорошо. А еще что, Тим? Что еще ты хочешь сказать Саймону?

— Собака. Гасги. Они хотят, чтобы я упомянул об Августусе. Ты помнишь, как мы ходили с Августусом к ручью, и мы ведь тогда были счастливы, да? Конечно же. Потому что я понимаю почему и делаю все вот так.

Тим тяжело сглотнул. Человек в маске ждал. Безумный взгляд старшего брата Саймона смотрел прямо в камеру.

— Саймон, ты можешь сказать маме: мне жаль, что я так сделал, колоть ее ножом было неправильно. Очень плохо, я понимаю. Мамуля?

К глазам Саймона подступили слезы. Он с трудом удержал их.

Лицо его брата было полным и беззащитным.

— Я просто хотел сказать, я помню и футбол тоже, и я уверен, нам было хорошо, когда мы были детьми, а я потом все испортил, ну да, потому что это моя вина моя вина моя вина… и если… жалко маму. Скажи маме, я виноват, Саймон, ладно? Спасибо.

Человек в маске наклонился поближе к Тиму и сказал довольно громко:

— Тим, ты знаешь, почему мы здесь? Почему ты говоришь с Саймоном?

Тим отрицательно покачал головой.

— Я поехал в Оксфорд, а потом все стало по-другому. Поверь мне, я, несомненно… что-то произошло. — Тим повернулся и посмотрел на человека в маске. — Я не хочу больше. Почему мы здесь?

— Мы здесь потому, что твой брат не хочет с нами разговаривать. А мы хотим, чтобы он нам все рассказал. Выдал нам Дэвида Мартинеса и Эми Майерсон. Сказал, где они находятся. Сообщил нам, что именно ему известно. Сдался бы нам… или ему придется страдать так же, как вот-вот начнешь страдать ты.

Тим изо всех сил постарался сделать храброе лицо и улыбнуться. Он пытался улыбаться ради Саймона.

Это было невыносимо.

Еще один человек появился за спиной Тима. У него в руках были веревка и какая-то палка. Веревка с петлей и палка?..

Первый мужчина спокойно заговорил из-под маски… в его речи слышался едва уловимый акцент.

— Итак, Тим, мне очень неприятно, что приходится все это делать, но это все из-за твоего брата, он совсем о тебе не заботится. Так что попрощайся с Саймоном, с твоим братом, которому нет до тебя дела.

Второй мужчина набросил гарроту на шею Тима.

Брат практически сразу же начал задыхаться. Его ноги забили по полу, беспорядочно дергаясь, пятки скребли по доскам. Гаррота все затягивалась, сильнее и сильнее. И лицо Тима стало сначала розовым, потом красным, потом багровым, почти синим…

Бесстрастный палач, стоявший за спиной Тима, продолжал затягивать гарроту, не говоря ни слова. А потом убийца вдруг ослабил веревку, и Тим судорожно вздохнул, еще раз вздохнул… Он был еще жив. Тим был пока еще жив…

Первый мужчина наклонился к объективу камеры.

— В следующий раз мы убьем его.

Экран погас.

Саймон долго смотрел в черноту. Потом отодвинул стул и отвернулся, готовый уйти — уйти куда угодно, лишь бы это было другое место. Он бросил несколько евро озадаченной девушке и вышел на булыжную мостовую. Ему нужен был свежий воздух, чтобы не закричать во все горло.

Тим…

По главной улице неторопливо ползла полицейская машина. Она взбиралась вверх. Вверх, в сторону шале Саймона.

Куинн посмотрел ей вслед. Потом вспомнил то, что сообщил ему Дэвид. И, развернувшись в другую сторону, бросился бежать.

44

Прямо перед ними красовалась странная картина Людерица: строгие лютеранские церкви стояли вдоль грязных дорог, бежавших мимо весело разукрашенных вилл района Блэк Форест и неряшливых рабочих таверн. Колючая проволока охраняла деревянные пирсы, торчавшие из холодных синих морских волн.

Дэвид шел за Ангусом, который быстро шагал вперед, потом повернул налево и взмахнул рукой:

— Вот — дом Дреслера…

Перед ними красовался один из наиболее ярко раскрашенных коттеджей; его стены просто ослепляли красным цветом. На пустой дороге стояли большие белые джипы. Солнце сжигало краску на металле.

Ангус постучал в дверь, подождал. Правую руку он держал во внутреннем кармане. Дэвид знал почему. Нэрн постучал снова, громче и резче, снова подождал.

Изнутри послышался шум. Дверь медленно приотворилась, наружу выглянул очень старый человек. Ангус мгновенно выхватил пистолет Натана, просунул его сквозь щель и грубо, злобно втолкнул старика в его собственную прихожую.

Ствол пистолета упирался в оранжевый вязаный жилет старика. Эми и Дэвид переглянулись. Тревожно и испуганно.

Но Ангус не выказывал никаких признаков страха или сомнений. Он заговорил, выплевывая слова:

— Дреслер, слушай меня внимательно. Все мертвы, все до единого, черт побери. И я хочу знать, где вы, ребята, спрятали результаты работ Фишера. Узнать прямо сейчас. Так что говори.

Старый нацист отшатнулся, но Ангус навис над немцем и прижал его к стене. Дреслер уставился на пистолет, потом на Ангуса, потом на Дэвида. И тут же несколько раз нервно моргнул, как будто Дэвид показался ему куда страшнее, чем оружие.

— Дреслер! Говори, черт тебя побери, говори сейчас же!

Тот что-то невнятно пробормотал. Ангус снова прорычал:

— Говори!

— Ich weiss es nicht nein nein… [89]

Изо рта старика вытекла струйка слюны. Он был так напуган и потрясен, что не владел собой.

Дэвиду захотелось вмешаться. Сцена была слишком отвратительной и бесчеловечной… Он огляделся по сторонам, пока Ангус кричал и ругался. Они стояли в вестибюле, как будто перенесенном сюда прямиком из альпийской Баварии. На стене тикали самые настоящие часы с кукушкой. У двери в специальной подставке стояло несколько старинных прогулочных тростей с желтыми костяными ручками.

И… портрет Папы Пия X?..

Возможно, Нэрн и был прав, выбивая из нациста признание.

Старый рот Дреслера то открывался, то закрывался. Ангус наклонился ближе к немцу. Дэвид подумал, что пистолет, наверное, причиняет старику боль, ведь его дуло слишком крепко прижималось к груди немца.

— Где результаты Фишера? Я сейчас выстрелю!

Старик неловко оттолкнул Ангуса. Шотландец от неожиданности нажал на спуск, и пуля пролетела в нескольких миллиметрах от цели… Чуть-чуть не попав в лицо доктора. Почти попав.

Эми задохнулась. Дэвид отвернулся, внимательно осмотрелся вокруг. И кое-что заметил: маленькую записную книжку на столике рядом с телефоном. Маленькая записная книжка с какой-то надписью от руки на обложке. Что это было такое? Что-то мелькнуло в памяти Дэвида. Что-то… что-то…

Он повернулся к немцу.

Дреслер от страха упал на колени.

— Послушай-ка, герр доктор! У тебя две гребаные минуты, не больше. Где результаты? — Ангус снова вскинул пистолет и прижал его дуло к плечу старика. — В следующий раз я прострелю тебе руку, вот здесь, над лопаткой. Останешься без руки, это точно.

Доктор сильно дрожал.

— Да! Ладно, ладно… — Он вскинул покрытую коричневыми пятнами руку. — Акулий остров.

— Где это?

— Я же говорю. Акулий остров. Поезжай туда и увидишь. — Дреслер все так же дрожал. На его штанах появилось влажное пятно. От страха его мочевой пузырь не выдержал.

— Акулий остров? Что это значит? И почему там? Никакого смысла не вижу. — Ангус крепче прижал пистолет к плечу немца. — Рассказывай дальше!

— Устье… устье… — старик все дрожал и дрожал. Он закрыл глаза, как человек, которого вот-вот должны убить, и что-то забормотал себе под нос. Что это было? Молитва? Похоже было на то.

А потом Дреслер снова открыл старые печальные глаза. Посмотрел на Дэвида, потом на Эми. И покачал головой:

— Я не верю в это… я не верю тебе.

— Что?!

— Ты… вы не убьете меня. У вас нет на это храбрости. Нет.

Ангус крепко выругался и еще раз выстрелил, на этот раз в пол. Пуля вонзилась в доски в нескольких сантиметрах от ноги старика, вышибив фонтанчик щепок.

Но нацист уже как будто слегка опомнился. Он покачал головой, и в его глазах вспыхнул угрюмый вызов. А может быть, это была просто другая форма страха, может быть, он куда сильнее боялся заговорить, признаться, потому что знал, что случится с ним потом…

— Ангус… — заговорила Эми, — но ты не можешь просто так взять и застрелить его!

Нэрн опять выругался и взмахнул пистолетом.

— Но Келлерман сказал, чтоб ему… Натан сказал…

Они зашли в тупик. Застряли на месте. Ангус продолжал направлять пистолет в голову Дреслера, но Дэвид видел, что немец был прав — шотландец не сможет этого сделать. Не сможет хладнокровно выстрелить. Не сможет убить этого печального старика с паучьим почерком.

Паучий почерк? Машина памяти вдруг заработала, как хорошо смазанный механизм, и кусочки головоломки начали вставать на свои места. Дэвид громко вздохнул. Ну конечно. Записная книжка.

— Стой!

Все разом посмотрели на него.

— Он меня знает, — объяснил Дэвид.

— Что?! — выдохнул Ангус.

— Я все понял. Этот тип, Дреслер… он знает меня. Он должен был меня узнать.

Эми попыталась что-то сказать, но Дэвид ее перебил:

— Ангус… где жил этот мужик — до того, как приехал в Людериц?

— Во Франции. В Провансе.

— Вот! То самое! — Дэвид яростно махнул рукой в сторону коленопреклоненного нациста. — Он узнал меня сразу, как только я переступил порог его дома. Я это понял по его глазам. — Мартинес шагнул к Дреслеру и наклонился к самому его вспотевшему лицу. — Ты меня знаешь, разве не так? Потому что ты встречался с моим отцом. Он тебя нашел. Кто-то в Стране Басков, кто-то из выживших в Гюрсе рассказал отцу о тебе, сообщил твое имя, и отец отследил тебя до Прованса. — Дэвид еще ниже наклонился к явно струсившему старому немцу. — И пригрозил рассказать всем о твоем прошлом… и потому ты признался, или как-то еще помог ему… я ведь прав, черт побери, разве нет?

Дреслер отрицательно тряс головой. Молча. Решительно и молча. Но его молчание выглядело неубедительным.

— Думаю, ты прав, — прошептала Эми. — Только посмотри на него…

Дэвид не нуждался в поощрении.

— Это единственное, что действительно имеет смысл. Кто-то должен был рассказать моему отцу о том монастыре, кто-то, кому была известна тайна. Кто стал членом Общества Папы Пия X… он должен был знать, где хранится архив. И это был ты. Ты рассказал моему отцу. Поэтому и сбежал в Намибию, сюда… в это место…

Дэвид резко шагнул к столику с телефоном, схватил записную книжку и помахал ею перед лицом Дреслера.

— Я узнал этот почерк! Крошечные буковки, точно такие же! Это ты написал что-то на обороте карты моего отца. Что, не так?

Дреслер снова затряс головой. И снова никого этим не убедил.

Ангус откровенно разволновался.

— Отлично! На том и порешим. Ты должен быть прав. Давай сложим вместе все части…

— Как?

— Акулий остров. Так сказал этот урод. Акулий остров.

— Где это?

— Да немного дальше по этой же дороге. У рыбацких причалов.

Нэрн замахнулся на Дреслера. На секунду могло показаться, что шотландец ударит согнувшегося, безмолвного нациста по голове рукояткой пистолета. Но Ангус, похоже, передумал. Он с отвращением плюнул и опустил оружие.

— Идемте! У нас не так много времени, Мигель может быть где угодно, а вертолет улетает через два часа…

Они бросились к двери, оставив Дреслера дрожащим и бормочущим что-то в прихожей. Нацист стоял на коленях в содержимом собственного мочевого пузыря.

Жестокое дневное солнце было подобно суровому наказанию, злобной каре. Ангус показал на юг. Они побежали по пыльной дороге, которая раздваивалась, одной линией уходя к причалам.

На повороте двое чернокожих апатично рылись в кучах белой пыли. Вонь рыбы и разложения была просто невыносимой. Тусклая белая пыль и раскаленное голубое небо… и обмочившийся старый нацист. В уме Дэвида вновь ожили страхи, тревоги — и надежда. Может быть, они и разгадают эту шараду. Он наконец понял — по крайней мере, начал понимать, — что ему необходимо узнать всю правду. Узнать все о самом себе. Ужас неведения был слишком страшен.

Дорога закончилась у каких-то ворот.

— Вот это и есть Акулий остров, — сказал Ангус, показывая на нечто вроде мыса, выдававшегося в море. — Нам в эту сторону…

Они зашагали по горячей, обжигающей тропе, что тянулась вдоль линии берега; с обеих сторон их окружала разбитая цементная стена. Потом остановились. Слева от них показался полуразрушенный, заброшенный склад, обещавший хоть какую-то тень. С моря донесся сильный запах холодной морской воды — это был роскошный аромат Бенгальского течения.

Ангус быстро, сжато объяснил: