Кью-Си был уже возле проволочной изгороди. Я слышал его крики: “Фрэн! Фрэн! Фрэн!” Надо было сразу к нему бежать, но вместо этого я запустил нож подальше, куда-то в чертополох. Отец фыркнул. Подошел к багажнику, поднял крышку. Слышно было, как он роется, ищет ведро. От него веяло холодом. Хлопнула крышка багажника, и отец появился с другим обойным ножом и мотком изоленты. Свитер он снял, а рану перевязал старой черной рубахой. Меня стошнило едкой слизью, прямо на футболку. Отец схватил меня за шкирку, тряхнул. Мы стояли спиной к шоссе, заслоненные от проезжающих машиной.

Что чувствовал я тогда? Страх, который не передать словами. И еще стыд – будто и я был замешан в злодействе.

Кью-Си продрался сквозь ежевичник, перемахнул через барьер.

– Пусти его, Фрэн. Черт, что ты наделал?! – Увидев, как отец держит меня, он замер. Согнулся, пытаясь отдышаться. – Черт, ты что творишь?!

Отец лишь молча выдвинул лезвие ножа, пощекотал меня легонько по уху.

– Слушай меня и делай как я скажу, – произнес он, а земля содрогалась от проносящихся мимо машин.

Джей захлопнул дверцу, и такси покатило прочь.

Сторона три

— Хочешь чего-нибудь конкретного? — спросил он.

Кэмпион-Гилл

— Нет.

Они остановились у входа почитать меню.

— Вроде неплохо, — сказал он.

— Замечательно.

— Я гляжу, ты не в экстазе.

— А надо быть в экстазе? Это же ужин, не бог весть что. Какая разница.

— Большая, если мы собираемся отстегнуть им сотню баксов, — сказал он. — За это надо хоть удовольствие получить.

Хочешь узнать, когда это случилось? Сразу после того, как стрелка датчика топлива очутилась на красном поле. Мы неслись под уклон по А590, и я сказал: “Бензин кончается. Может, остановимся?” Отец молчал, и я подался вперед, насколько позволяла обмотанная вокруг пояса клейкая лента. Тут-то и настал перелом – в его взгляде я уловил безразличие. Полную отчужденность – от меня, от себя, от всего разумного. Он предстал передо мной совершенно иным – зверем, довольным собой зверем. И, услыхав его голос, такой спокойный, невозмутимый: “Не бензин, а дизель. У нас еще полно”, я понял, что он перестал быть мне отцом точно так же, как перестал когда-то быть мужем, театральным плотником, маляром-декоратором, коммунальщиком, рабочим, сборщиком помидоров, студентом, овчаром, сыном. От его спокойствия меня обдало холодом, мне вдруг стало ясно, что вот это в нем главное, в этом его естество – в полной свободе от всех, о ком нужно заботиться, от любых устойчивых связей, стремлений, крупных и мелких обязательств, которые и придают жизни смысл.

— Как меня это достало, — сказала она, открыла дверь и вошла.

⇒

Это был итальянский ресторанчик с клетчатыми скатертями — вряд ли от него стоило ждать чего-то выдающегося. Да еще с кондиционерами! Вместо ветерка на них лился искусственно охлажденный воздух. Если бы Джей был рядом, она развернулась бы и ушла. Хозяева бросили вызов времени. Первый день весны — и они держали его за горло мертвой хваткой, дожидаясь, пока он перестанет сучить ножками.

Мы были на юге Озерного края – мчались на запад, а пейзажи за окном мелькали невиданные: пепельно-серые утесы, поросшие мхами и сосняком, истоптанные пастбища и сенокосы, купы рододендронов, заброшенные конюшни, ветхие амбары, далекие костры. Мирное сельское порубежье, где йоркширские долины сменяются блеклыми бурыми холмами Ланкашира и вливаются в Камбрию. В Ньюби-Бридж отец выхватил у меня атлас и швырнул за спинку кресла.

Она попросила столик на двоих, затем повернулась и махнула Джею, приглашая его войти. Он не тронулся с места. Она прошла за официанткой к столику и села. Он мрачно взирал на нее через окно. Невероятно! Она взяла меню и стала его изучать. Так вот чем суждено было завершиться этому вечеру — убогой склокой в дешевой забегаловке, у которой столько же общего с пикником в парке, сколько у…

– Дальше дорогу я знаю, не беспокойся.

Она не заметила, как он открыл дверь. Он повысил голос, чтобы перекричать шум.

Мы въехали на мост, под ним блестела река. Меня била дрожь.

— Сама тут жри! — заорал он.

– Говорю тебе, кончай трястись, – прорычал отец. – Что за жалкий вид у тебя!

Она оторопело смотрела, как исчезает его голова и дверь медленно поворачивается на петлях. В первую секунду она была твердо намерена остаться, но люди оборачивались, чтобы на нее поглазеть, и ей стало стыдно. Она показалась себе такой потерянной, по сравнению с теми, кто сидел в маленьких уютных компаниях — среди друзей и любимых, свободный от гнетущей возможности иметь других спутников, мериться запросами, метаться в поисках лучшей жизни — и спокойно дожидался заказанных блюд, которые должны были прибыть в назначенный час с неотвратимостью судьбы!

Заправка была в ближайшем городке (Гринодд – разве забудешь такое название?), но площадка оказалась занята (два “лендровера” и мотоцикл – надо же, и это я запомнил!), и отец не стал ждать, проскочил мимо. Дорога забирала в гору. Над нами нависали густые деревья, свет пробивался сквозь кроны то тут, то там, прыгал зайчиками по асфальту. Мы свернули на узкий проселок. Завиднелся ряд обветшалых домиков и скотный двор, где в траве, сбившись в кучки, лежали голштинские коровы. Небо было высокое, блеклое, холмы расчерчены бесчисленными стенами и рвами. И при иных обстоятельствах у меня от этой красоты захватило бы дух. Но никакие пейзажи не могли изгладить из памяти то, что он сотворил.

Они покинули бар в возбуждении. Это было неожиданно. Это отвечало уникальности сегодняшнего вечера. Не просто любоваться парком издалека, восхищаясь его деревьями, и направляться прямиком к ним, в другую жизнь. В лифте она едва его узнавала. Он поглядывал на нее с улыбкой, какой она никогда раньше не видела. Этого было почти довольно, чтобы сбросить с себя груз долгой зимы и ее вымученной постельной возни.

Сзади, на полу, под ворохом тряпок, лежала мертвая Хлоя.

С неба уже исчезли последние следы дневного света. В парк их привели серебристые шары старомодных уличных фонарей. Ее сердце взволнованно билось: где они этим займутся? Увидят ли их? Да и как это сделать — в авральном режиме или растянуть удовольствие, пощекотать себе нервы, заново насладиться дерзостью того, на что способны двое?

Кью-Си скрючился на заднем сиденье без сознания, с кляпом во рту, руки-ноги связаны.

Они заходили все дальше и дальше в парк, пока не потеряли всякие ориентиры. Там они встали и огляделись по сторонам. Потом она взяла его за руку и потащила к черной купе деревьев.

Казалось, с тех пор как мы покинули придорожную стоянку, минули часы, но на самом деле времени прошло намного меньше, просто каждая секунда в машине тянулась мучительно долго. Отец не был ни сломлен, ни потрясен – даже не взволнован ничуть. То, что он сделал, не вывело его из равновесия. Не тревожило его и будущее – на него снизошла странная безмятежность. А ведь меньше часа назад он силой заставил своего спутника, якобы друга, сесть на заднее сиденье и обмотать себе скотчем лодыжки. И заблокировал дверцы. Сына он подвел к багажнику, угрожая ножом, приказал достать пластиковую бутылку без этикетки и смочить едким веществом тряпку. Затем велел своему спутнику приоткрыть окно, запихнуть в рот мокрый вонючий кляп, а сверху залепить скотчем – “нет, туже, еще туже!”. Смотрел, как тот едва не захлебнулся рвотой. Дождался, пока он потеряет сознание. Мальчика он затолкал на переднее сиденье и примотал к креслу скотчем – виток за витком, пока не кончился рулон. Затем отвязал доски от багажника на крыше и бросил на обочину. Багажным тросом скрутил другу руки за спиной и примотал к ногам. Труп женщины столкнул с сиденья на пол, завалил тряпьем в брызгах белой краски, ошметках обоев и шпатлевки. Сел за руль и, что удивительно, пристегнул сына. Завел мотор и сказал:

Во время поцелуя он поспешно расстегивал штаны. Ей пришлось самой спустить трусы. Затем она повернулась, уперлась руками в землю и замерла в ожидании.

Ожидание затянулось.

– Не хочешь, чтобы я и тебе заткнул рот? Тогда ни слова, понял? Ни слова, чтоб тебя!

— Тебе помочь? — шепнула она.

⇒

Когда-нибудь ты наверняка побываешь в Озерном крае. Я был там всего однажды, но клянусь, эти места у меня навсегда в крови. Особенно запомнился мне один вид, и, к стыду своему, я воскрешаю его иногда в памяти, будто рассматриваю открытку, – как могу стараюсь вообразить его без предыстории. Это место за Алфой с ее родниками и речушками, где на узкой дороге через Сантон-Бридж деревья вдруг расступаются и впереди вырастает гряда гор, в их числе Скофелл-Пайк, самая высокая гора в Англии, на чьих склонах больше оттенков зелени, чем на небе звезд. Свет в этих горах особенный, нигде больше в мире я не встречал подобного. В голове не укладывается, что можно родиться в этих краях и вырасти с черной душой. Стоило мне увидеть горы сквозь пыльное ветровое стекло отцовской машины, я почувствовал себя близко к Богу как никогда. Лишь позже, на пути через вересковые пустоши по извилистой дороге, обнесенной с двух сторон каменными стенами, я осознал, что этот горный край сродни не только отцу, но и мне, – и мы оказались его недостойны. Мы оскверняли эту землю с каждым оборотом колес, делали ее повинной в беззаконии.

— Тс-с-с, — вдруг сказал он. — Слышишь?

⇒

— Что?

Он молчал.

Отец вел машину без карты. Глаза у него слипались, ослабевшие руки с трудом удерживали руль – было это на выезде из Нижнего Уэсдейла, где лесная дорога вилась по краю глубокого оврага. За стволами сосен темнели громады гор. Вдруг дорога пошла под уклон, и только тут я заметил, что овраг на самом деле не овраг, а озеро. Вода была сизая, неспокойная. Озеро тянулось вдоль горной гряды, на дальнем берегу чернела крутая осыпь – замшелые валуны, казалось, вот-вот скатятся в воду. Мы ехали краем озера. Слева по каменистому пастбищу бродили странные серые овцы – хердвики, таких разводил мой дедушка, но я тогда этого не знал. Тут уж было не до приятных бесед о здешней фауне. На сей раз отец не воспользовался случаем меня просветить – видно, счел все свои знания бесполезными.

— Джей!

Я разглядывал его профиль, небритый кадык. От него несло растворителем, кожа лоснилась, казалась воспаленной. Если он и чувствовал, что вернулся домой, то ничем не выдавал. Как не проявлял и ни проблеска раскаяния. Из нас троих он один знал, куда мы едем, а карту держал в уме.

— Лучше бы помочь, — сказал он.

Он словно хотел побыть в тишине – и я тоже молчал, ему в лад. Есть состояние души, когда глохнут все звуки. Может быть, тебе оно уже знакомо. Я не про медитацию – я имею в виду отчаяние, когда не слышишь даже стука собственного сердца. Когда мы выезжали из Гризбека, на заднем сиденье застонал Кью-Си, завозился, застучал ногами, но я отключился. Потому что ничем не мог ему помочь, даже рукой шевельнуть не мог. И сделал вид, будто не слышу.

Она повернулась. Через несколько минут снова уперлась руками в землю. И опять стала ждать.

Вскоре навстречу нам стали попадаться люди. Вот расступилась перед нами кучка туристов. Я надеялся, что они увидят меня, разглядят, что за груз мы везем, но мы уже просвистели мимо. На траве рядом с незапаханным краем поля стояла легковушка, старушка в шортах и горных ботинках убирала остатки пикника, а рядом другая смотрела в бинокль на Скофелл-Пайк. На нас они и не взглянули.

— Не получается, — сказал он.

Дорога все шла краем озера, бак понемногу пустел, а горы становились все круче, нависали над нами. Мы катили вниз по склону, а навстречу с трудом поднимался велосипедист, усталый, разгоряченный, и когда он поравнялся с окном, где болтались ноги Кью-Си, я подумал, затаив дыхание: теперь или никогда. И взвыл так, что заныло в груди.

Велосипедист ничего не понял, из-за усталости да из-за мимолетности нашей встречи. Отец нажал на кнопку – и взревела музыка, последние аккорды песни. “Кокто Твинз” звучали до того неуместно, так резали слух, что велосипедист, вильнув рулем, отшатнулся. Решил, должно быть, что это шутка – придурки малолетние балуются, – и рванул дальше, налегая на педали.

Лишь когда озеро скрылось из глаз, отец выключил музыку. Притормозил перед решеткой у въезда на пастбище.

– Еще раз пикнешь – отправишься на заднее сиденье, к ним, – пригрозил он. Последнее слово он произнес с нажимом, для острастки.

Горы высились перед нами сплошной стеной. Невдалеке виднелся ряд машин, импровизированная стоянка на усыпанной гравием обочине, но людей поблизости не было. Мы свернули вправо, миновали железный мост через порожистую реку. Дорога терялась среди травы. Снова блеснуло озеро, волны лизали каменистый берег. Отец обогнул залив по грунтовке, где едва мог проехать автомобиль, – не дорога, а две длинные колеи в траве.

Впереди, у подножия холма, показался фермерский дом, из трубы вился дымок. Дом на самом деле был не один, рядом лепились покосившиеся сараи с ржавыми сельскохозяйственными машинами, сеновал, набитый желтыми брикетами сена. Подъезжали мы медленно, чуть ли не ползком. Машину подбрасывало на грунтовой дороге, разбитой тракторами. Я услышал, как бьется на заднем сиденье Кью-Си, дышит хрипло.

Отец свернул на подъездную дорожку; впереди на стойке ворот висела резная деревянная табличка “Кэмпион-Гилл”.

– Хватит скулить, Барни, никто не услышит, – бросил отец.

Дом выходил окнами на склон. Отец остановился, предусмотрительно выбрав место: с заднего крыльца видно было нас, но не видно, что за груз в машине.

Я с трудом выговорил: “Где мы?” Я не спрашивал, зачем мы сюда приехали, лишь искал подтверждения своей догадке.

Отец беспокойно покосился на меня:

– Не спрашивай, если и так знаешь ответ. Не будь навязчивым.

Он выдернул из замка ключ и вышел из машины. Сразу пахнуло свежестью и овечьим пометом. Где-то неподалеку брехали собаки.

Отец обошел машину, распахнул мою дверцу.

– Тихо, не шевелись, – велел он и, склонившись надо мной с обойным ножом, стал разрезать обмотку из скотча. Руки у меня сразу налились теплом. – Делай все как я скажу. – Он сорвал ленту, обрывки неряшливо повисли. – Поднимешь шум – мне же будет проще. Чтобы навредить твоему дедушке, мне повод не нужен. Все ясно?

Я кивнул.

– И не вздумай реветь. Ты такой же нюня, как и он. – Отец кивком указал на Кью-Си.

Я вытер слезы, закусил губу.

Когда я выбрался из машины, к нам неслась, прихрамывая и хрипло рыча, старая черная дворняга, за ней еще одна. Отец сложил пальцы буквой О и свистнул – неровной трелью, будто дунул в манок. Собаки притихли и, уставившись на него, сели.

– Вот видишь, – сказал отец. – Бери с них пример – будешь цел.

⇒

Через переднюю дверь заходить мы не стали. Отец повел меня к заднему крыльцу, где все окна были заколочены. Резиновому коврику у двери на вид было лет сто. Носком ботинка отец приподнял уголок – на том месте, где когда-то лежал ключ, остался лишь отпечаток. Отец толкнул на всякий случай дверь – заперта.

– Не беда, что-нибудь придумаем, – сказал он.

Собаки увязались за нами, нюхали мне пятки. Когда я их приласкал, отец меня одернул:

– Я бы на твоем месте не стал.

Вдруг его осенило. Он поднял кверху палец: вспомнил! Влез на искрошенный деревянный подоконник сбоку от крыльца, вынул из кровли плитку и спрыгнул на землю с ключом в руке. Ключ легко вошел в замок, повернулся. Отец толкнул дверь.

– Заходи, я за тобой.

Черным ходом, как видно, давно уже не пользовались. Я спотыкался о связки старых газет, о картонные коробки с пустыми жестянками, разобранные удочки, корзины. Дверь с другой стороны прихожей была открыта и вела в грязную кухоньку. Печь была натоплена, но свет горел только в коридоре. На столе лежала початая буханка хлеба, рядом банка соленых огурцов и головка твердого белого сыра. Тут же – переносной радиоприемник, начатый кроссворд и коробка “Винтерманс”. Собаки скреблись в заднюю дверь, поскуливали.

Отец вошел следом за мной, окинул взглядом кухню.

– Никуда не уходи. Никуда, я сказал.

Он быстро пересек кухню и нырнул в чулан. Дернул шнур – и, моргнув пару раз, вспыхнула лампочка. Он поднял с пола большую жестяную миску и доверху насыпал в нее собачьего корма из пакета. С верхней полки достал бутылку рома и почти всю вылил в миску; сухие гранулы взбухли, напитавшись ромом. И в тишине – лишь собачий корм хрустел под ногами – отец прошагал мимо меня и, придержав ногой собак, поставил миску на крыльцо.

– Ну как, нравится здесь? – спросил он, вернувшись. И, не дождавшись ответа, продолжил: – Спору нет, прежде здесь было куда приятней. Во всяком случае, чище.

Он снова зашел в чулан, вытащил из-под полки деревянный табурет-стремянку и забрался на него. Сдвинув одну из потолочных досок, запустил руку в нишу и стал шарить, будто меж диванных подушек. И вскоре нашел то, что искал, – я понял по его лицу. Нет, он не улыбнулся, но губы чуть дернулись от радости. Послышался металлический стук, а показавшаяся из ниши рука сжимала узкий длинный чехол с ручками, как от бильярдного кия.

– Ты откуда тут взялся, гаденыш? – услыхал я за спиной хриплый голос. – А ну катись отсюда, а не то шкуру спущу!

Я обернулся – передо мной вырос старик в драном растянутом свитере, ворот в хлебных крошках. Старик надвигался на меня с кривой палкой наперевес.

– Денег ты здесь не найдешь. Что ты с собаками сделал? Где они?

– Ничего. Я просто… я… – Я пошатнулся и, если бы не стол позади, упал бы.

– Ты чей – Эйдена?

– Нет.

– Эйдена, чей же еще? Я тебя здесь уже видел. Ты один из его приемышей. Ну-ка вали отсюда к дьяволу!

Выглянул из чулана отец:

– Отвяжись от него, старый ты дурень! Внука не признал? Это же Дэниэл! – На левом плече он держал чехол, как землекоп лопату, а с правого свисал холщовый ранец. – Где ты патроны теперь держишь? В ранце всего два осталось. Небось не раз куропаток стрелял, с тех пор как я уехал.

– Фрэн! Я ведь чуял, что это ты.

– Да неужели?

Она встала и отряхнулась.

– Да. Сижу за столом – и вдруг на меня пахнуло какой-то гадостью.

– Эх, приятно вернуться домой!

— Ничего, — сказала она. Он быстро застегивал штаны. Она легонько потрепала его по голове.

Старик вдруг пошатнулся, оперся обеими руками о палку.

– Велел же, чтоб ноги твоей больше тут не было! Что с тобой говорить, что с овцами, все одно.

Между ними была существенная разница — то, что он мог бы назвать ее непоседливостью, а она его благодушием, — которая не проявлялась, пока они не вступили в брак, или проявлялась лишь как возможность: покажется и сразу исчезнет. Ставя другому на вид его недостатки, часто в пылу ссоры, оба воспринимали это как неправдоподобные обвинения. Но если в ней и вправду кроется какое-то несговорчивое «я», которое можно прижать к стенке и обвинить, подумала она, то ему не хватает впечатлений, приключений, возможности совершить правильный поступок в правильную минуту. Оно не хочет просиживать жизнь дома или в кинотеатре.

– Да, но на этот раз я Дэниэла привез, чтоб тебя задобрить. – Отец положил ладонь мне на голову, дернул слегка за волосы. – Весь в нашу породу, в Хардести, не находишь? И бычится совсем как ты, только взгляни! Бедняжечка. Надеюсь, перерастет. – Он положил чехол на стол. – Поздоровайся же с внуком, заключи его в свои медвежьи объятия!

Внезапно в ее мыслях произошел сбой. Она обвиняет его в предсказуемости — а сама? Вечер за вечером волнуется, как бы не упустить… чего? Она не знала. Чего-то, что она не могла определить, вечно маячащего прямо за гранью реальности. Как это, должно быть, утомительно для ее мужа! Он уже наверняка пришел к убеждению, что она никогда не найдет желаемого, мало того — что и искать-то нечего.

Старик глянул на меня почти приветливо.

Ее больше не было рядом. Ему потребовалась добрая минута, чтобы это заметить. Он повернулся, затем медленно пошел обратно к ней.

– Здравствуй, внучек. – И обратился к отцу: – Нутром чую, ты во что-то влип.

Она взяла его за руку.

– Ничего-то от тебя не скроешь, папа.

— Джей, — сказала она, — чем ты хотел бы сегодня заняться?

– Рука у тебя в хлам, и штуковину эту достал, не иначе как для дела – тут и думать нечего.

— Я думал, у нас сегодня пикник.

Дедушка обернулся ко мне, лицо страдальчески искривлено. Раньше я его видел только на фотографии, была у нас дома одна-единственная, в подмоченном альбоме, – дедушка у камина, с моим отцом-подростком. Даже имени его – Пол Мартин Хардести – я не знал, пока не прочел в газете. Он очень изменился – высох, как-то сгорбился. Лицо сморщенное, скулы обветренные, на шее неровный загар – сразу видно, всю жизнь прожил в горах.

— А ты этого хочешь?

– Что он затеял? – Его журчащий говорок чем-то напомнил отцовский. – Только не говори, Фрэн, что по мне соскучился. – У него вырвался презрительный смешок.

— Конечно, — сказал он. — А ты разве нет?

– Мы ехали в Лидс, – сказал я.

— Я слишком предсказуемая? Да, Джей?

Отец гневно сверкнул на меня глазами.

— Потому что любишь пикники?

– Эй, что я тебе говорил в машине?!

Он обнял ее одной рукой, и так они прошли остаток пути до парка. Перекусив, они улеглись на одеяле и снова заговорили о том, что пора бы обзавестись детьми.

– А что там, в Лидсе? – спросил старик.

Он был угрюм, когда они ехали в город и когда вышли из такси. Он угрюмо ходил за ней следом от ресторана к ресторану и угрюмо смотрел, как она изучает у дверей меню.

– Для тебя – ничего интересного.

— Хочешь чего-нибудь конкретного? — спросила она.

– Я не тебя спрашиваю, а его.

— Нет, — ответил он.

– Что за разговорчики – я тебе разрешал? Нет. Сядь. – Отец выдвинул из-за стола стул, толкнул по выложенному плиткой полу. – Папа, тебя ноги не держат. Колени отказывают?

— Может, просто хочешь домой?

Старик долго смотрел на него.

— Все равно, — сказал он. — Сама решай.

– Что тебе здесь надо, Фрэнсис?

— Ну так я не хочу домой, — сказала она.

– Садись – или я тебя сам усажу. Выбирай.

Она выбрала безобидный итальянский ресторанчик. Ей захотелось высказать ему свою досаду на хозяев, которые убивают первый весенний день кондиционированным воздухом, но она понимала, что он не в том настроении. В зале оказалось более шумно, чем она рассчитывала; к сожалению, это стало ясно только после того, как они сели за столик. Они перелистали меню, держа свои впечатления от ассортимента при себе. Наконец он опустил его на клетчатую скатерть поверх клетчатого одеяла, которое захватил ради пикника.

После секундного раздумья дедушка опустился на стул – нехотя, обиженно.

— Что будешь заказывать?

Отец тем временем расстегивал чехол.

Он пожал плечами.

– Так ты и не ответил, где патроны.

— Джей, — сказала она, — это не важно. Правда, не важно.

Из чехла он вынул ружье – коричневое, блестящее, как конский каштан. Увидев его, я охнул, но дедушка и глазом не моргнул.

— Для тебя, может, и нет.

– За вещами ты, папа, следишь, этого у тебя не отнять, – похвалил отец. И, полюбовавшись темным отполированным стволом, откинул его. Ствол переломился надвое. Отец достал из ранца два оранжевых патрона, вставил в ружье – с полным безразличием, будто батарейки в пульте менял, – и защелкнул ствол. И, целясь старику прямо в лоб, рявкнул:

— Мне жаль, что я вообще это предложила, — сказала она.

– Где патроны?

— Зачем ты меня трогала?

– Хоть застрели меня, не скажу.

— Что?

– Дело твое.

— Тебе обязательно надо было меня по голове потрепать?

Старик задрал голову. Пошарив по столу, нащупал коробку сигар и зажигалку. Ногтем большого пальца откинул крышку – совсем как отец. Только отец никогда не прикрывал ладонью пламя зажигалки. Облачко дыма затуманило его лицо, в кухне запахло сбежавшим кофе.

Она уткнулась в меню. Неужели она и впрямь потрепала его по голове? Но у нее и в мыслях не было ничего плохого. Она просто хотела его утешить. Немного спустя она снова подняла глаза и заметила, что Джей напряженно смотрит в другой конец зала. Поглядев туда, она увидела за дальним столиком человека, который казался противоположностью ее мужа во всех отношениях — красивый и самоуверенный, он что-то весело рассказывал, а его спутники завороженно слушали. Это был самый обаятельный мужчина в Нью-Йорке. Уж он-то не оплошал бы там, в парке. В прикованном к нему взгляде Джея — мрачном, свирепом, полном зависти — ей померещился и оттенок чистого любопытства, задумчивости, желания. Он хотел быть этим человеком или по крайней мере кем-то на него похожим — властным, самодовольным, ненасытным. Он никогда не изменится, подумала она, но по-своему мечтает об этом, так же, как она всю жизнь мечтает стать кем-то другим.

– Хочешь? – предложил старик.

Отец опустил ружье, уперся прикладом в ботинок. Схватил коробку, прикарманил и, вытащив изо рта у старика сигару, затянулся.

Они ждали своего заказа в молчании, оба несчастные, лишние в этом оживленном местечке. Они ели быстро, но это затянулось на целую вечность. Когда вернулись домой, он сразу же лег в постель. Она вышла на бриг. Ее овеяло ветерком, но это не возымело никакого эффекта, и она поняла, что этот вечер кончился несколько часов тому назад, когда все, чего она хотела от мира, было вызвано на поверхность из глубин ее души. Пускай это длилось недолго, что за печаль? Отправляться на поиски чего-то большего было ошибкой. Если бы она просто сказала Джею о ветерке, поделилась с ним своим глупым мимолетным переживанием… Почему она этого не сделала? Вдруг бы он понял? Все последующее было даром, который она промотала.

– Где патроны? – повторил он, выпуская дым.

Они вышли из парка и поймали такси. Времени оставалась еще уйма. Они поужинали, потом нашли бар и не спеша потягивали свои напитки. Разговаривали они мало.

Старик посмотрел на меня с неподдельной жалостью.

— А ты точно этого хочешь? — спросил ее он.

– Когда-нибудь, – сказал он, сползая на краешек стула, – когда-нибудь, надеюсь, мы с тобой познакомимся как следует. По опыту знаю, если твоего отца нет рядом, то и дышится легче.

— Я же тебе сказала.

– Здесь я с тобой соглашусь, – поддакнул отец. – Говори, где патроны, а не то весь дом переверну! – Он снова вскинул ружье, держа в содранных пальцах сигару. Дуло почти касалось щеки старика.

— Знаю, но почему? В метро я думал, тебя не переубедить.

Я что-то забормотал, зашмыгал носом.

– А на что они тебе? – спросил старик. – Двух тебе мало, я понял.

— Это то, чего хочешь ты, — сказала она.

Отец невозмутимо попыхивал сигарой.

Пора было идти. Она встала с табурета.

– Вот твое слабое место, Фрэн. Любую свою задумку ты считаешь удачной.

— Ладно, — сказал он. — Но для меня это никогда не было так уж необходимо.

– Да неужели?

— Я знаю, — ответила она.

– Пожалуй, так.

— А то, чего хотела ты, — сказал он, — мы сделать не смогли.

– Нашел время меня поучать! Как тебе на стуле сидится, удобно?

— Я же сказала тебе, что это не важно, — ответила она.

– Не очень.

Они вышли из бара и отправились в кино. Там они посмотрели продолжение сиквела, а затем поехали домой.

– Что ж, придется привыкнуть.

Старик повернулся ко мне с усмешкой:

– Что у него с рукой?

– Это он обойным ножом меня порезал, – сказал отец.

– Что, серьезно?

Я дернул плечом.

– Видно, было за что, – заключил старик. – Ты, я вижу, не из тех, кто на людей с ножом без причины кидается. Знавал я подонков, ты совсем из другого теста.

– Патроны! – рявкнул отец. – Живо.

– Знаешь, когда ты родился, он нам ни словечка не сказал. Девять лет молчал. Девять лет! Бабушка твоя так до самой смерти и не узнала. Разве это по-людски?

Отец подскочил к нему с ружьем:

– Гони патроны, чтоб тебя!

Пол Хардести не выдержал:

– Откуда ты знаешь, может, они у меня кончились?

– Ты бы такого не допустил.

– Мне семьдесят четыре. Я столько всего забываю – тебе за всю жизнь не упомнить.

– Да уж!

Тут отец, должно быть, перехватил взгляд старика – и, опустив ружье, оглянулся на угловой кухонный шкафчик под потолком.