— Ну, может быть, ты что-то делаешь неправильно?
— Я всегда делаю то, что хочу…, а они нет…, но мне нравится, когда меня боятся…
— А ты не боишься?
— Хм… нет…
— Ты никогда не боялся?
— Боялся…
— Кого?
— Боялся… его…, но теперь я стал им…
— Кем?
— Я тебя хочу, а ты болтаешь, скажи, чтобы меня отпустили и пойдем…
— Но куда же мы пойдем, ведь тебе некуда?
— К тебе?
— Ко мне далеко, да и там мама, и дочка…
— Они нам не помешают…, им понравится… — Тут он посмотрел совершено добрым взглядом и протянул к Марине свободную руку:
— Дай мне руку… — Она застыла в раздумии, но ради продолжения эксперимента протянула. Лагидзе и Виталий попытались остановить ее, но не успели. Ничего не произошло. Он потрогал, дернул к себе, впрочем, осторожно, и приблизив ее к своему лицу, понюхал. Шерстобитова свободной рукой, потянулась под пиджак и вытянула вставленную за пояс, телескопическую металлическую дубинку, приготовив ее на всякий случай, для обороны. Он вдыхал и вдыхал, но вдруг решил лизнуть, лицо женщины скривилось, но она сдержалась, мужчины подались вперед, но застыли. Совершенно не обращая внимание, Ваня, попытался притянуть ближе и в этот момент, Марина громко поинтересовалась:
— Почему тебя называют «Карлик» — бога «карликом» не могут звать?… — Он рванул с неожиданной силой на себя ее руку, одновременно разевая рот с гнилыми зубами, намереваясь откусить все, что попадется на их пути, но неожиданно получил в область шеи сильный удар самым кончиком с шариком, не оставляющим никакого следа.
Визжа от боли, «карлик» упал на поверхность стола, схватившись за шею. И зря, лучше бы он подался назад, потому что сверху на него уже летела всей своей массой Шерстобитова. Вскочив на стол, она лупила его ногами по бокам и по всему, что попадалось, стараясь избегать попадать по голове и кистям рук, при этом приговаривая:
— Это тебе за кошечек! Это за собачек! Это за птичек! Это за детей!.. — Ее еле успели схватить нескольку рук, поначалу опешивших мужиков, оттащили в угол, закрыли своими телами. Тут психанул Андрей, обалдевший от услышанного, выхвативший табельный ПМ, и уже успел дослать патрон в патронник, как на счастье влетели конвоиры, приведшие задержанного, и помешали расправе…
Юношу увели, участники эксперимента, спустились и выйдя на улицу, направились к зданию администрации, на крыльцо которого выскочил глава администрации с ошарашенными глазами. Ему позвонили и сообщили о, чуть было не произошедшем убийстве задержанного:
— Ну и что ему теперь (губернатору) скажем?… — Андрей даже и не смущался своему поступку, но, если бы застрелил поддонка, знал бы что сказать, а вот сейчас, как ему казалось и оправдаться было нечем. Лагидзе, улыбнувшись, вспомнив, как лихо орудовала Марина и предложил:
— Ну вам-то отморозкам лучше молчать, я все объясню. Думаю, что самое подходящее — он сам набросился, что, в сущности, правда…
Владимир Анатольевич (Еременко), сидя в своем кресле смеялся до слез, лупил ладошами по столешнице, слушая рассказ Захара Ильича о произошедшем, говорившем совершенно без интонаций на одной ноте, что прибавляло невинности всем присутствовавшим, но делало комичным саму ситуацию. Академик обладал искушенным чувством юмора, а его знание психиатрии позволяло делать, прямо-таки, ювелирные надрезы на настроении любого в любом расположении духа. Он был способен выводить из состояния отчаяние только потерявших близких родственников через час после случившихся катастроф, конечно, до поры до времени внушая им мнимое спокойствие и разумность, а уж сейчас и вовсе не напрягался. Марина наслаждалась мазками мастера так же, как он делал, когда его подчиненная общалась с маньяком. В самый разгар, когда на глазах Еременко появились слезы, вошла секретарь и сообщила, что картеж губернатора будет через десять минут. Смех, как рукой сняло, хотя слезы и остались…
Николаев, сидя в кресле главы администрации района, внимал предположения о виновности пойманного Владимира Волкова, внимательно дослушав до конца, обратившись ко всем, поинтересовался:
— Ну так это он или нет с девочками?… Хотя доказать — это дело техники, вот что поймали — это важно. Кстати, он жил по соседству с вашим в другом районом…, там…, у полиции есть факты, доказывающие другие преступления, им совершенные… Так что фактура есть, но вот трупы… Иии… ох, как плохо будет, если к вам он не имеет отношения — вы меня поняли?… Скоро журналисты будут… Что скажем?…
Каждый высказал свои мысли до этого, поэтому общий текст был понятен, его и подытожит Еременко:
— Во-первых — задержан опасный преступник, совершивший несколько особо тяжких преступлений в других районах области, но задержан в нашей. Во-вторых, проводится психиатрическая экспертиза — мы ведь можем так сказать, Захар Ильич?…
— Вполне…
— Отлично! В-третьих — своевременным задержанием предотвращены ряд преступлений. В-четвертых — предпринимаются усилия, дабы предотвратить самосуд местных граждан, собравшихся у здания РОВД. В-пятых — собирается информация о нераскрытых преступлениях в прилегающих районах новгородской области, дабы исследовать возможность причастия к ним задержанного.
— Хм… Пойдет. А что жители и правда… того… могут?
— Да здесь дело даже не столько в задержанном Волкове, сколько в его семье: мать, братья, сестры — рассадник бесятника настоящий.
— Так они ж вроде бы лет семь назад исчезли?
— А теперь, вместе с ним появились, жители напуганы…, в смысле за детей, да и так вообще… А когда напуганы, они непредсказуемы… Честно говоря, нам тоже не по себе. Там одна мать — бес во плоти… Можете посмотреть программу с Малаховым…
— И что предпринимается?
— На наш взгляд, самое лучшее перевезти в более серьезную тюрьму…, да не сделаешь с гражданами ничего! Они ж правы!.. Если только ввести особое положение в Лычково… Марина, недолго думая, выстрелила:
— Да отдайте вы жителям этих нелюдей, что церемониться?! Семь лет назад власти с ними ничего сделать не смогли, теперь тем более! Вместо того, чтобы таких пожизненно в психиатрические больницы закрывать, министр сокращает психиатров, интернаты, клиники! Вообще, что она там курит?! У нее количество алкоголиков при явном их увеличении, сокращается, а при эпидемии кори в Москве! вдумайтесь — кори, которая при Союзе пропала, как факт, и эпидемии менингита, имеющего не только тяжелейшие последствия, но и высокую смертность, в здравоохранении все прекрасно…. Да и врачи получают по восемьдесят тысяч!..
— Марина Никитична, я ведь тоже оттуда… — Николаев показал пальцем вверх, имея в виду, что имеет прямое отношение к правительству и эти слова направлены и в его сторону.
— Ну а я то что?! Вам и карты в руки, не давай те больше ей этого курить!.. — Губернатору понравился ее боевой дух, но, слава Богу, он не знал, что бывает, когда этот дух начинает воплощать агрессию по восстановлению справедливости, поэтому снисходительно улыбнулся и продолжил:
— …Ну если по закону?… — Шерстобитова была в начале разгона и притормаживать не собиралась:
— А что по закону? Прикрыть глазки и дать мне возможность провести лоботомию — десять минут, и я даю гарантию — исполнительнее этого Волкова человека не будет: и зло уйдет и бес изгонится!
— Это реально?
— Го. о вопрос! Пока Медведев не запретил эту очень целесообразную операцию, с ее помощью очень удачно с такими боролись…
— Медведев?! Премьер?!
— Кому премьер, а кому…
— Марина!
— А что Марина? Разрушить разрушили, а взамен ничего не дали! Куда не плюнь — везде разруха, кроме столиц, да и там…
— Марина Никитична, вы очень критичны…
— Хм… Да я даже матом не ругалась… Разве это критика? Кстати, в ваших силах все изменить…
— Будем думать… Чем помочь сейчас?
— Дороги сделать, медицину поддержать, лоботомию разрешить…
— Марина Никитична!!! Может быть, ко мне в штаб, мне такие нужны?
— Боюсь там камня на камне не останется, через пару дней… Спасибо, конечно, но я лучше от сюда побормочу…
— Володь, ну чем тебе подсобить-то?…
— Танк и два вертолета в самый раз будет…
— Да ну тя!
— А что «да ну», у меня ветеранов целый полк, им по девяносто лет, а они, как молодые, страху не знают, ничего не боятся, и у каждого по базуке! У них даже Фаустпатроны еще с войны остались, им здание тюрьмы в руины превратить, как два пальца… Пардон!
— Ну ментов-то я тебе могу прислать человек десять…
— Угу… Только это землякам моим не понравится… Мы, как-нибудь сами… Только…, это… Будете проходить мимо людей, хоть пообещайте походатайствовать перед президентом по поводу дорог — сам же видел!
— Хорошо. И скажу, и походатайствую… — Кто-то вслед уже подходящему к жужжащей толпе, тихо сказал по этому поводу:
— Зря вы так о ходатайствовании — теперь точно дорожный налог в два раза повысят…
Высказав свое мнение об увиденном, Виталий заторопился, ведь впереди у него было всего два дня, а успеть хотелось все и даже больше. Его огромный джип, забитый под самую крышу и заправленный под самую горловину бензобака, стоял на «низком старте» и ожидал только отмашки.
Через пять минут он сел за руль в сопровождении обещавшего его сопроводить Саши Бойцова, выдвинувшегося на шестиколесном мотовездеходе. Через час с небольшим двое мужчин благополучно проехав Девятовщину, остановились на самой высокой точке между тремя озерами:
— Ну что, Виталий, вот тебе вид, вот тебе возможность рекогносцировки. Участки вооон на том дальнем озере. Выбирай.
— А где лучше рыбка то ловится?
— А тут куда удилище не закинь, везде клюет… Я так понимаю, тебе, как горожанину важнее пейзаж окружающий, чем количество улова…
— Сань, честно, устал я от городской суеты, уже три месяца вообще не отдыхал… Так я уже «убит» и впечатлен красотой — не думал, что в каких-то четырехстах километров от Питера вот такой вот швейцарский вид… хочу просто наслаждаться от вида, тишины, реагирующего на поклевку поплавка, костерка, запахов, звездного неба…
— Оно и видно… — горожанин…
— Ну не суди строго. Если вот все понты откинуть — надоел этот город, но без него не могу!
— Ладно, поехали, я тебя провезу, а там сам выберешь…
— Идет! Только нужно будет учесть, что еще ребята к вечеру или завтра к утру подтянутся…
* * *
Среди толпы, в которую вошел губернатор, стоял Смысловский с Олегом — первый, почему-то неожиданно попросил проводника привезти его в Демянск. Чтобы понять, что именно им руководило и почему толкало сюда. Вкратце опишем, что происходило с Романом последние два часа.
Разумеется, при разговоре в Острешно с начальником отдела по расследованию убийств гробовщик помнил все о своей жизни, исключение составляли только последние полтора дня, точнее те промежутки времени, когда он полностью придавался власти злого духа, ибо не своей волей жил, но чужой. Именно поэтому, осознавая свою вину за убийство двух девочек он понимал свою за нее и нависшую ответственность, хотя и не смог бы точно сказать, зачем это делал. Единственным его оправданием было желание матери, продиктованное, каким-то голосом в его голове. После полученного удара Распятием, нанесенным Олегом, мужчина испытал ненадолго просветление — здесь читатель может думать, как ему заблагорассудится: божественным ли воздействием через Распятие или благодаря сотрясению мозга. Сила, руководимая им, покинула разум и тело, оставив в недоумении, не только о потери всего перечисленного, но и в непонимании причины своей неадекватности.
Именно появление главного сыщика и произведенное впечатление его повадками и привычками в поведении, поставили Смысловского на грань стресса, что заставило, обратившись к любым силам, способным помочь, дать клятву преданности и рабства. Уже раз владев им, тем более, после такого заявления, темные силы вторично призывать не пришлось, к тому же тот же демон, что владеем им еще накануне, и не думал удаляться, будучи изгнан.
Человек, не имея привычки, никем не наученный, что делать в подобных ситуациях, вместо церкви и покаяния, призвал прежнего мучителя свей души, конечно, вернувшегося, причем не в одиночестве.
Еще в Острешно, перед отъездом, как только Роман ненадолго остался один, взгляд его упал на ту часть озера, где в воду сходили мостки, чуть было не ставшие последней опорой в его жизни, которой он касался, перед тем, как чуть было не утонуть. Черной полосой, через все его воображение прошел след ползучего гада, быстро преобразившегося, сначала, в русалку, затем в обнаженную зовущую плоть матери, и наконец, статую прекрасного юношу, довольно быстрого ожившую и притянувшую его к себе. Причем все происходившее было, словно наяву, и этот первый поцелуй мужчины еще долго обжигал ему губы.
Сразу после этого он обрел вчерашние силы, уверенность, целостность и целеустремленность. Даже подошедший Олег, снова заметил надменную приторность в высокомерном взгляде, улыбнулся такой перемене, но быстро осекся, приняв во внимание остужающую мысль: «Такие смены личности присуще только больным или одержимым людям — надо поберечься». Бросив еще один взгляд, он решил попробовать выяснить причину такой перемены и поинтересовался:
— Че Андрей то выспрашивал?
— Андрей — это кто?
— Тебе виднее, ты с ним говорил только что… Полицейский…
— Он молчал, видимо я ему не нравлюсь… — зря он так!
— Да ему-то, что… Есть ты, нет тебя, ему только бы проблем никто не создавал и преступлений не совершал… Странно, он без вопросов не умеет обходиться…
— Он сказал, что задержали убийцу детей… — Подумав, что ослышался, Олег выпрямился:
— Кого?
— Какого-то человека, убившего девочек…
— Хм… интересно… — Мысли побежали одна за другой, предположения сменялись друг другом, в молчании и задумчивости проводник собирал вещи и складывал их в багажник газели.
Тем временем, Роман услышал долгожданный голос «матери»:
— Ты чуть не потерял меня! Не позволяй больше никому себя касаться, тем более всем, что касается Распятого! Это может убить тебя! Этот человек может оказаться тебе полезным, заинтересуй его в службе себе, но не выдавай планов. Теперь слушай внимательно! Тот, кого задержали — мой жрец, он приносит мне хорошие и приятные жертвы. Он и вся его семья — мои верные слуги, вскоре я позабочусь о нем, но до этого вам нужно увидеть друг друга — так наладится связь между вами, сделав это, отправляйся искать жертвенник, он там, где было много смертей» …
Голос замолк, оборванный, будто грохотом грома и вспышкой, ударившей через мозг, молнии. Роман встряхнул головой и попытался подняться, ноги подкосились, но его подержал, вовремя подошедший Олег:
— Ну что с тобой? Готов, что ли?
— Видимо вчерашний удар еще дает о себе знать…
— Ну извини, ты так подкрался…
— Ничего, ничего, это ты меня извини… Кстати, я должен тебе заплатить…
— Ну всему свое время… Ладно уж…, скажи лучше, куда едем, мы, как на распутье. По-хорошему у нас еще с десяток мест, но что-то я опасаюсь, в каждом с тобой, что-то да случается. Этак ты до конца не доживешь!
— С тобой я в безопасности… Вот возьми, здесь в два раза больше..
— Не, не, не, мне лишнего не нужно — договор дороже денег!..
— Ты мне вчера жизнь спас… Ничего не хочу слушать…
— Ну и что, так бы любой…
— Мне «любой» не нужен… И вообще, тебе если что нужно, не стесняйся…
— Хм… Как ты поменялся, будто бы ожил… Хорошо, буду иметь в виду… Знаешь, что…, ну коль так…, если ты намереваешься пользоваться моими услугами, я бы тачку подделал вот эту. Но мне пару дней нужно…
— Нет у нас и дня… Давай так, сейчас обратно в Демянск, поесть купим, ты заправишься, может еще чего возьмешь, а я маму проведаю — нужно, и через пару часа в путь…
— Ну ты платишь, тебе и решать…
— Еще вопрос: Лычково — это далеко?
— Ну по такой дороге часик, чуть меньше…
* * *
На площади собралось много народу, шум распространялся далеко за ее пределы. Люди собрались направиться с сторону РОВД, но остановились, узнав о прибытии новгородского губернатора. Возмутили толпу несколько человек приехавших из Лычкова, с сообщением о возвращении семьи Волковых. Семья эта, состоявшая из семи детей, все от разных мужчин — мать нагуляла их от водителей «дальнобойщиков», поэтому отцы были неизвестны, слыла не просто неблагополучной, а продавшей свои души сатане.
Задержанный Владимир Волков был одним из этих детей
[10]. Первого свое убийство он совершил лет в семь вполне хладнокровно переступив через страшный порог, забив насмерть более младшего мальчика. Затем второе убийство, изнасилование, и снова наказание из-за малолетства не последовало, хотя на полгода его отправили на лечение в психиатрическую клинику, время пребывание в которой он потратил на планирование следующих преступлений.
Когда нечем было заняться и на горизонте не было перспективных жертв среди людей, он принимался за животных. В поселке быстро извелись все бездомные кошки и собаки, трупы которых находили то распятыми, то с отрезанными конечностями, без глаз, языка, хвостов, разрубленных пополам, без голов или внутренних органов. Пропадали и домашние животные.
По началу власти не верили в такое поведение ребенка, а поверив, не знали, что предпринять. Расследование преступлений, в частности убийств и изнасилований неопровержимо доказывали вину малолетнего Вовочки, которого быстро прозвали «Карликом». Местные жители опасались с ним связываться, поскольку семья была многочисленная и старшие браться, обладавшие не лучшим характером, исподтишка много зла делали и без причины. Прибывший прокурор и сам испытал на себе влияние бесова семени, будучи предупрежден, что возмездие не замедлит, и действительно его после этого преследовала череда бедствий.
Эти люди прятались, поджидали, нападали, и, кажется, всем заправляла мать Любовь Алексеевна, совершено подавшаяся воздействию злого духа. Когда жители, все-таки, собрались и начинали гнать семью одержимых, она бросилась к демянскому храму, хотя в сам храм зайти было для нее сразу невозможно. Добрые бабушки, не зная подробностей вступились за многодетную мать и привели к отцу Иоанну, сразу увидевшему настоящее состояние и предупредившего об опасности с ней иметь связь. Пожилые женщины не вняли, желая совершить благое дело, настояли на необходимости крещения ее и Володи. Батюшка предупредил, что прохождение Таинства Крещение может оказать положительное воздействие только при настоящей вере и действительном желании крещаемого быть с Богом, в противном случае община может пострадать, а более всего крестная мать, ибо ей придется бороться за душу крестного чада, отвечая за нее пред Богом.
Желавшая быть «крестной» не вняла предупреждению, поддавшись эгоистическому стремлению, и убедила священника и благословить на Крещение, и крестить. Во время Таинства оба крещаемых дрожали неописуемо, вращали глазами, стонали, чесались и «ломались», как наркоманы при «ломке», но бывшее в них перенесло испытание, ибо веры в их подопечных не было ни капли. Само крещение не возымело воздействия, зато теперь этим фактом прикрывалось все семейство. Весь дом был завешан вырезками из газет с изображением священников, святых угодников Божиих, Пресвятой Богородицы, размещенных невпопад, то вставленных в граненый стакан, то заткнутых за обои, то разложенных на подоконнике между бытовой мелочью.
Мать теперь изо всех сил делала вид молитвенницы, молясь без разбору, как святым, так и фотографиям еще живущих, так и на фотографии уже почивших родственников, при этом «благословляя» детей на половые связи между друг другом, не взирая на возраст.
Изменения произошли только после известной снятой телепередачи, на это обратила внимание даже государственная дума, Владимира упекли в очередной раз в психиатрическую лечебницу до восемнадцати лет, матери был поставлен неутешительный диагноз, опасный для общества, на основе чего её лишили родительских прав, узнав о чем, она со всеми детьми исчезла, растворившись в ночи.
Два года назад «Карлику» исполнилось восемнадцать, врачи понимали, что он будет творить выйдя на свободу прежнее зло, но нынешний премьер, будучи президентом, не взирая на требования и увещевания мира психиатрии, отменил применения к таким больным лоботомии, как насилия над личностью, благодаря чему, вместо купирования сотен маньяков от общества хирургическим методом, их благополучно отпускают и по сей день в люди, где они продолжают убивать, насиловать, людоедствовать, мучить до тех пор, пока их не поймают, не пролечат сызнова, и не выпустят снова для повторения прежнего…
«Карлик», обретя опыт, некоторые знания, познав возможность наказания, устроился в работники к священнику одного из удаленных приходов района Новгородской губернии, и целых два года умудрялся претворялся прихожанином, творя бесчинства в свободное от работы и притворства время.
Батюшка видел в нем ненормальность, но списывал на сиротство, духовную неполноценность, необразованность, убогость, верил выдуманным исповедям, причащал и благословлял на богоугодное.
И по сей день он не может прийти в себя, прося Архиерея отпустить его в Нило-Столбенскую пустынь на Селигере монашествовать, поскольку в миру ему невыносимо.
Вот теперь явилась и семья и «Карлик», что всколыхнуло жителей не только Лычково, но всего района, и что заставило, оторвавшись от дел, прибыть новгородского губернатора…
Смысловский отправив Олега закупаться, втесался в толпу, полагая, что она двинется к РОВД, но она застряла в ожидании Николаева, общение с которым было непродолжительным и не успокоило возмущенный перевозбужденный люд. По его отъезду, народ действительно двинулся в сторону здания полиции и около двух часов нагнетала обстановку. Разойтись люди согласились лишь после того, как им покажут «Карлика» в наручниках и пообещают не выпускать ни под каким предлогом.
Волкова вывели из камеры и поставили у окна первого этажа, чего хватило, чтобы встретиться и надолго задержаться взглядами, застывшими в оцепенении Вове и Роме. Если кто-нибудь вздумал понаблюдать за ними, то явственно бы почувствовал имеющуюся связь, вполне физическую и многообещающую. Каждый из них уже осознавал задачу, принял это товарищество, предвкушая восторг неизвестного великого действия, честь исполнения которого выпало им.
Кивнув друг другу, они пропали из поля видимости…
«ПЕСЧАНЫЙ КОЛОДЕЦ» И ДРУГИЕ ПРИЧУДЫ
Чтобы успокоить народ было решено перевезти Волкова в более надежное место заключения. К трем часам дня две машины в сопровождении УАЗ «Патриот» главного сыщика выдвинулись в сторону Валдая. Ничего сложного или опасного этапирование из себя не представляло, поэтому планы на вечер никто из полицейских не менял. Грузовик ЗАК — специальное средство для перевозки заключенных, следовал вторым за полицейским УАЗом с включенными проблесковым маячками, заключал процессию Андрей Михайлов с двумя оперативными работниками.
Как на зло, посередине пути напрочь заглох «Патриот». Было решено остаться хозяину с машиной в ожидании помощи, остальные, пересев в оставшиеся на ходу машины, двинулись дальше, сообщив соответствующему дежурному о принятом решении.
Странным образом Андрей все просмотрев, не смог найти причину поломки, хотя знал машину от «А» и до «Я». Она завелась ровно через полчаса при попытке сделать это «на всякий случай».
После отставания первой машины сопровождения, встал УАЗ с проблесковыми маячками, следовавший впереди. До города оставалось не больше десяти километров. Посовещавшись и не усмотрев ничего сверх естественного, пришли к выводу, что целесообразно вызвать на встречу из Валдая автомобиль сопровождения, а ЗАКу двинуться навстречу. Через двадцать минут «Патриот» нагнал, стоявший на обочине УАЗ, причем тот тоже завелся и спокойно смог следовать далее, будто ничего не случилось. Скоро оба этих УАЗа встретились с автомобилем, вышедшим навстречу ЗАКу, у места съезда с дороги на обочину грузовика.
В этой машине «Карлика» этапировали один водителя, два конвоира и два сотрудника полиции Демянска, все они находящиеся в бессознательном состоянии и были обнаружены лежачими на земле, без каких-либо признаков насилия, будто вышли и потеряли сознания, сделав два-три шага. При приведении в сознание офицеры и прапорщики бессвязно бормотали, какую-то чушь о тумане, в который въехала машина, после чего память их обрывалась.
Конечно, этапируемый исчез в неизвестном направлении, поиски, организованные сразу, ничего не дали…
* * *
Олег направил машину с «большака» на «повертку», как называют местные жители основную дорогу и второстепенную, и уверенно повел в самую чащу:
— Еще пяток километров и мы у бора… Плохая у него репутация…
— А как называется?
— А так и называется — «Гиблый» или Демянский… Кстати, не факт, что мы его найдем…
— В смысле?
— А вот без смысла — случалось такое, что кружат, кружат в тумане, вроде бы вот он, а его все нет. Мужики рассказывали, что как мираж бывает — идешь, а дойти не можешь! Вот так вот час, два идешь, потом мираж пропадает, и оказываешься неизвестно, где…
— Ну мы то найдем?
— Да че загадывать то…
— Да перестань, двадцать первый век…
— Вот именно, а сам жертвенник какой-то ищешь!
Проезжая через совсем заросшую дорогу, Смысловскому показался справа небольшой прогал между деревьями, в котором отчетливо промелькнул куполок часовенки с блестящим золотом крестом.
— Что там?
— Где?
— Ну вот…, только справа мелькнуло… — Олег, выбрав потверже почву под колесами, остановился, вышел из машины и пошел назад. Пройдя метров двадцать, кивнул головой и вернулся:
— Хм… Ты прав, совсем забыл… — здесь та самая ушедшая под землю церковь, а это въездные ворота на её погост. Там, кстати, деревенька была с совершенно целыми, но пустыми домами… Красивые домики… Ну что, заглянем? Ты ж вроде бы хотел…
— Конечно, заглянем… Давай заедем…
— Хорошо…
Они проехали метров пятьдесят по узкому коридорчику зарослей, цепляющему своими ветвями кузов «Газели» с обеих сторон, пока не выкатились на небольшую полянку, бывшую, когда-то развилкой достаточно большого поселка.
— Когда-то тут «староверы» обосновались, сразу после раскола сюда пожаловали. Местные власти знали, что они здесь, да не трогали — места гиблые, никто идти не хотел. Какой-то отряд стрельцов, человек пятьдесят направился сюда с проводниками из местных жителей, вот с тех пор ни тех, ни других никто и не видел. Говорят, что кто сюда с плохими намерениями приходит, получает равнозначное им очень быстро, многие пропадают бесследно.
— А как же церковь…, ну в смысле большевики, которые всю деревню вырезали и храм хотели спалить?
— А их всех, ровно в том количестве, через два года самих недалеко от сюда расстреляли «савинковцы» — их тут целая банда орудовала, кстати, какое-то время в этом бору прятались…, и ничего с ним не случилось. А все потому, что местных жителей не трогали — только большевиков… Крестьянам тогда уже все равно было — лишь бы их не трогали, вот всю банду почти и переловили… Ну че, «Викторович», сначала, деревеньку посмотрим, а потом к церквушке…
— Согласен…
Домики находились двумя рядами на небольшом холме, со всех сторон, закрытых от посторонних взглядов высоченными елями. В самом центре возвышался большой дом в три этажа, напротив, через улицу два поменьше него, но все же, больше остальных:
— Дом старосты, школа и дом фельдшера с больничкой…
— Мощно для деревеньки…
— Староверы всегда подходили серьезно…
Мужчины, проходя до конца, постоянно оборачивались, поскольку за спиной всегда их преследовал какой-то шум, очень похожий на звуки бывающие в каждой жилой деревни: сельскохозяйственные животные, собаки, кошки, сами люди, даже разговоры и отдаленное церковное пение, которому не от куда было взяться, но которые витали в воздухе, вместе с запахами и живой аурой.
— Жуть! Такое впечатление, будто люди прячутся, но продолжают обычную жизнь.
— А ты молитовку читай «Иисусову»…
— Какую там молитовку, тьфу ты!
— Ты атеист, что ли…, вот несчастный! Каждый день смерть и мертвую плоть видел, и не ужели ничего не заметил?
— Ничего… Хватит об этом. Бог есть, но он не то, о чем вы думаете…
— Нет ты постой! Это как так?!
— Его никто не видел! Разве нет?
— Конечно видел — Христос явил! Это каждый христианин знает…
— Тьфу ты… Ладно пойдем… веришь и веришь… — Олег в недоумении смотрел вслед удаляющему гробовщику. Впервые появилось у него явная неприязнь к этому приезжему: «Снова стал, какой-то другой! Что-то в нем поменялось…, что-то снова не так! Не нравится мне это!» — перекрестившись, и читая про себя: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, молитв ради Пречистая Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас!», он двинулся вслед, пожалел, что не захватил с собой большого Распятия, уж больно правильным оно было по своему воздействию.
Роман зашел в самый крайний дом, дверь которого оказалась не запертой и не забитой гвоздями, как обычно случалось в брошенных домах. Олег направился за ним, что-то показалось странным, но что именно, уловить он не успел. Подойдя вплотную, он осмотрел крыльцо, дверь, будто подметенные ступени, окна по бокам с совершенно чистыми стеклами и произнес:
— Не удивлюсь, если и не скрипят… — Имея в виду ступени. Поставил ногу на первую, покачал, потом сделал два шага вверх, попробовал расшатать снова — ничего. Они не скрипели, как это было у всех старых домов, даже у его собственного.
Он еще дважды поднялся и столько же спустился, результат был тем же, хотел исследовать перила и поручни, но позвал Роман голосом с интонацией тревожности. Проводник схватил за ручку, потянул на себя и сразу же отпрянул: ручка была теплой, а железные петли не издали ни единого звука: «Свят, Свят, Свят! Господи помилуй! Да что же это!».
— Что случилось?… — Рома сам уже заволновался.
— Да вот…, смотри-ка, ручка то теплая и дверь не скрипит!
— И что?
— Чудак человек. Этим ступеням, да и петлям с сотню лет, столько же здесь не живет никто! Петли никто не смазывал, и ступени должны были ссохнуться… Смотри, видишь гвозди? Они железные! Почему же тогда не ржавые, такого не бывает! Такого не бывает, даже когда люди живут!
— Ты внутри еще не был…
— А что там?
— Столы скамьи, фотографии на стенах, иконы, даже посуда на столах…
— Ну это бывает…
— Ничего себе, да он чистые и аккуратно расставлены, поверхность самовара не окисленная — блестит! Даже белье на кроватях сухое!
— Ну ты щас наговоришь — так ж и сухое, ему под сто лет? Может, живет кто?
— Я неее…
— Неее…, вряд ли, я бы следы сразу заметил, а здесь даже звериных нет…
— А наши вот остаются, смотри… — С этими словами Смысловский дважды наступил на землю, оставив явный след, а поставив ногу обратно и подняв его, продемонстрировал, что и песок, и земля с подошв тоже оставляет след на досках крыльца…
— Удииивииил… Ну пошли посмотрим, что там…
Как и положено, в сенях стояли огромные сундуки, оказавшиеся пустыми, даже без единого зернышка. В конце сеней была дверь, пройдя через нее, Олег оказался на скотном дворе, крыша которого лишь немного просела в то время, как у домов лет двадцать назад брошенных крыша проваливалась. Двор был идеально выметен и даже местами побелен, а побелка будто протерта боками скота. Кадки, поилки, кормушки целы, хоть и без воды и корма — ни трещин, ни пробоин. Он поднялся по крутой лестнице на сеновал и обалдел от насыщенного запаха новоскошенного, словно только что наношенного сюда сена, и это несмотря на то, что была весна и такому сену взяться-то было не откуда. Дальше не полез, спустился, выглянул через задний выход в огород и приметил отсутствие следов вообще, хотя трава пробилась не везде, а грядки, будто подготовленные к посеву или уже засеянные.
Вернувшись в сени, он вошел в дом. Невольно рука потянулась в крестном знамении ко лбу, при виде в «Красном углу» старинных икон: «Господи помилуй!». Дальше взгляду открылась картина вынуждающая крикнуть: «Хозяева! Есть кто живой?!». Не получив ответа, мужчины двинулись дальше. Подойдя к массивной двери, Олег спросил:
— А тут что?
— Не знаю.
— Ты что тут не был?
— Нет… — Перекрестившись, он толкнул дверь и отпрыгнул назад, сбив Смысловского. Тот вскрикнул и на четвереньках пустился на утек под стол.
Олег увидел такую рокировку, засмеялся, но быстро опомнился и подойдя еще раз, толкнул дверь ногой, она открылась, хотя с первого раза не поддавалась.
— Тьфу ты! Свят! Свят! Свят!
— Что там… Да волк дохлый… — Посреди комнаты, где стояли две кровати, лежал частично разложившийся труп огромного волка, весь облепленный опарышами и какими-то насекомыми, вонь стояла ужасная, темнота добавляла эффекта, но более всего было не понятно, как животное сюда попало — двери отрыть оно не могло, окна и стекла были на месте.
— Может быть это он убирался?
— Ты в натуре, что ли у себя там, в бюро похоронном…, мняяя — фантазер, однако? Это волк…, ты действительно думаешь, что хищник может быть заинтересован в чистоте и комфорте?! Ты еще скажи, что он и ступени подогнал, и петли смазал — это хищник!
— Если это оборотень, то все складывается…
— Какой «оборотень»?!.. — Олег подошел в упор посмотрел на Романа, глаза которого болезненно блестели, что в купе с совершенно черным их цветом выглядело зловеще. Мужчине стало не по себе, он сделал шаг назад и почувствовал, как его, кто-то аккуратно взял за ногу в районе щиколотки. Холодный пот прошиб с ног до головы, вернувшись в обратном направлении огромными мурашками. Он отпрыгнул и собирался уже бежать, но краем глаза заметил зловещую улыбку на лице гробовщика:
— Не бойся, он не тронет…
Еле взяв себя в руки, Олег опасливо перевел взгляд на труп животного:
— Уф… Наверно сам наткнулся…
— Кто знает…
— Что «кто знает»?… — Он внимательно осматривал разлагающуюся плоть и неожиданно заметил, какую-то непропорциональность.
— Смотри-ка, у него передние лапы мощнее, чем должны быть, да они совсем…, как бы сказать…, как у человека! И… башка! — я такой пасти никогда не видел! А зубы! Да это акула какая-то! Чуть ли не в два ряда! Да что это за урод?!
— Да обычный оборотень… Ты же сам говорил о волке на двух ногах — ни дать, ни взять «Авдоша»… — Тут Олег заметил, что и задние ноги волка, как-то странно выпрямлены:
— Гадость…, хотя в таком месте, что угодно может мутировать! Ты мне лучше скажи, как он сюда попал?
— Ну, если он ходил на задних лапах, то передними мог пользоваться, как руками… — Роман был не просто спокоен, он был в приподнятом настроении и в прекрасном расположении духа, словно наконец-то попал домой, а волка этого знал лично, причем с самой лучшей стороны…
— А ты-то чего так радуешься?
— Мне нравятся загадки… Ну что пошли дальше?…
— Пошли… — Легенда о большом волке, ходящем на двух лапах действительно существовала еще издревле, и видели охотники его в этих краях… Но как-то не вязались в голове: убранная хата, смазанные петли, не скрипящие ступени, почти новый дом, да и печь, будто только сложенная. Да и сам запах в доме говорил, что он был обитаем…
В следующем, снаружи полуразваленный, как положено, скрипящий и пахнущий сыростью, все более-менее соответствовало, но опять-таки, не столетнему возрасту, а скажем десяти-пятилетней оставленности.
Прямо перед крыльцом Олегу показалась насыпная могила, в центр которой был вбит кол. Присмотревшись, он понял — осиновый. Заходить внутрь расхотелось, хотя на крыльцо мужчины взошли. Проводник окинул взглядом местность и удивленно констатировал:
— Смотри-ка, вокруг все цветет, а к дому даже трава не подходит, как будто это отравленная земля. «Хотя на могилках обычно чего только не растет…» — Еще он заметил, что стоило только посмотреть на дом, как в голове что-то начинало гудеть:
— Хочешь туда зайти?
— Только после вас…
— А я что-то не горю желанием…, так что без меня…
— Тогда к следующему…
«Следующий» неожиданно оказался землянкой, хотя, следуя по деревни ее явно не было заметно:
— Что-то я ее не заметил, когда шли в конец деревни… Может быть погреб… — Говоря это, Роман совершенно равнодушно смотрел на строение, не привлекавшее его внимания. Олег тоже не очень хотел разбираться и согласился:
— Похоже — скорее всего погреб… — Почему-то эта констатация, вдруг, возбудила любопытство Смысловского:
— Вот и заглянем!
— Да что там может быть?!
— Вот и посмотрим!
— Дверь так же не была закрыта, внутри оказалось не так темно, как ожидалось. Посреди был протоптанный в земле проход, по краям из толстых досок полки держали на своих поверхностях большие стеклянные банки, с чем-то похожим на мясо в жиру:
— Похоже на свойскую
[11] тушенку… Что за мясо, интересно… — Роман потянулся к самой ближней, Олег сморщился, не предвидя ничего хорошего не может быть, предполагая, что консервам не один десяток лет:
— И нужно тебе это — сто лет стоят!
— Не-а…, совершенно свежий продукт… — Открыв, взятую в руки емкость, он втянул носом:
— Будто вчера… — Что-то увидев, сунул руку в банку и вынул конечную фалангу человеческого пальца. На его лице не отразилось ни возмущения, ни испуга, ни отвращения, напротив улыбка, что-то ликующее было во всем его виде. Молча глядя на частичку человеческого тела, он судорожно о чем-то думал, пока не обратил на себя внимание, не видевшего находку проводника:
— Это взрослый или детский?
— Что?
— Ну…, это от ребенка или от взрослого… — Только сейчас увидев, что держал в руке Смысловский, Олег, подался к выходу, причем не столько испугавшись предмета, сколько вида самого гробовщика.
— Ты, что охренел, что ли?! Господи, помилуй! Это же палец, а ты как конфетке радуешься! Где ты его взял?
— Люди добрые оставили…
— «Люди добрые?»… Тебе что это возбуждает?… — Перекрестившись, он ударил ногой по полке, банки повались, разбиваясь друг о друга, но остальные не тронул, понимая, что это может помешать полиции расследовать дело.
Разбиваясь, они обнаруживали свое содержимое. Еще несколько вкраплений человеческого тела открылись его взгляду, причем явно консервы, действительно, были недавнего приготовления.
— Да что же это! Сплю я что ли? Че ты лыбишься, дьявол?! Креста на тебе нет, что ли?
— Ты забыл, я не верующий, да и не крещеный…
— Свят, Свят, Свят! Господи помилуй!.. Пошли от сюда! Пусть полиция разбирается…
— Сначала дело доделаем…
— Какое дело? Ты что ослеп? Здесь человека, мало того, что убили, так еще и разделали, как барана и засолили! Господи, помилуй!
— Нам назад ехать два часа, скоро свечереет, поедут полицейские сюда только с утра к светлу. У нас есть ночь, и мы совсем рядом от того места, куда ехали. Демянский бор и ушедшая под землю церковь… — ты обещал…
— Обещал, да вот… Хренов язычник! Что б тебя!
— Ставка удваивается!
— Да хоть утраивается! В тебе человеческое есть, что-нибудь?! И не смотри на меня так, будто кусок ада заглотил, я даже дыму изо рта не удивлюсь… — Больше не произнося ни слова, Олег выскочил из погреба и направился к машине, за ним устремился Роман, бормоча под нос: «Хорошо бы детский!».
Подойдя к «Газели», ее хозяин достал мешок, содержащий Распятие и ракетницу. Первое заткнул за ремень, стягивающий разгрузочный жилет, зарядил ракетницу и, не думая, выстрели в воздух.
— Что ты сделал?
— Помощь вызвал! Теперь садись, доедем до исчезнувшего храма, а там, как пойдет… — Только он повернулся спиной, Смысловский набросился на него сзади, запрыгнув, как на лошадь с визгом и какими-то не понятными ругательствами. Без особых усилий стряхнув наездника, даже не поняв всерьез это было сделано или нет, подвергшийся нападению, прижал ногой горло упавшего, схватил за нижнюю губу, чем совершено обездвижил, и глядя в черные, ставшие совершенно не проницаемее глаза, прокричал:
— Тварь! Завалю, нечисть! Че…, в себя поверил…, думаешь твои «бабки» условия могут диктовать?! Таких, как ты, гадье, здесь сотни сгинули! Че ты о себе возомнил? Ну говори че ты сюда приперся?!
— Мама, мама… — я же говорил, только ради нее… Я испугался, что не смогу сделать то, что мама просит, а она умирает… — Немного успокоившись потому, что желание матери и для него было бы не обсуждаемым для исполнения, каким бы странным не показалось, он отпустил лежащего, присел рядом на корточки:
— Зачем твоей мамаше это дерьмо нужно?!
— Я не могу у нее спросить…
— Что это значит?
— Я…, я ее боюсь…
— Тааак…, новый поворот…
— Я с детства не перечу и все делаю, как она велит…
— Ну положим, это правильно — родителей слушать. …А чего бояться то?… — Испуг, блеснувший в глазах лукавящего гробовщика, заставил несколько смутиться мужчину:
— Че бояться, спрашиваю?…
— Она папу в могилу свела, и сказала, что если я слушаться не буду, то и меня накажет…
— Это как это «свела»…
— Прокляла, когда он ей изменил…
— А! Байки это все… Хотя, проклятие — это, конечно…, особенно материнское, страшное дело…
Ладно…, ты не серчай, если что… Но еще раз такое позволишь, приложусь так, что мало не покажется. Усек?…
— Да…, ты меня прости, что-то на меня нашло, наверное, место такое…
— То ли еще будет!..
Через пару минут они, проехав развилку, повернули направо и через сто — сто пятьдесят метров оказались в небольшом, но уютном сосновом бору, окруженном лиственным лесом. В самом центре виднелись небольшие, почти сравнявшиеся с уровнем земли холмики, а совсем посередине зияла, казавшаяся глубокой, яма, из которой, если присмотреться, исходил пучок света, ярче солнечного.
— Ну вот это место. Вот здесь храм был, под стенами, говорят, были могилы…, кажись вон… — они и стались… — Роман Викторович направился было к яме, Олег остановил, предупреждением:
— Тыыы…, это…, не спеши… молитовку почитай, если умеешь, хотя… В общем…, не знаю когда, тут у каждого по своему — если душа человеческая темная, то увидишь развалину храма души своей, а если сердцем чист, то…, в общем увидишь то, что у тебя в душе…, тут, как бы тебе…, неверующему объяснить… Нууу, чем ближе подходишь к этому «колодцу», а подходить с каждым шагом будет все труднее, потому что благодать этого освященного места обрезает в человеке с каждым шагом, все больше плотского, оставляя духовную его составляющую. У кого душа чиста, тот и сил полон и до конце дойдет, а дойдя ощутит то же, что она после кончины человека, уже в мире духов… А это я тебе доложу…, правда врать не буду — сам не пробовал — страшновато, только два шага от черты сделал, но и через это уже многое понял… Так такому вся подноготная души его открывается в ее первых переживаниях от обрушивших на нее в первые мгновения появления в том мире. Сейчас ведь ни ты, ни я не понимаем, что нас видят в том мире такими, какими мы есть, потому врем, самообманываем, грешим, прочее, а там ведь уже сразу страшная зависимость от каждого греха в отчаяние приводит… Если дойдешь, осознаешь кого ты к себе притягиваешь, чей ты раб… — ведь, кого призываешь, тот и приходит, и приходящему уступаешь и волю свою и душу, тот и выбор за тебя делает, к тому и по кончине своей по имеющимся привычкам и сами вновь притянемся, с тем и осудимся, причем сами своими же пороками, как магнитом и притянемся… эх! Что уж и говорить — идеальных людей нет, но случаются в нашем сознании иногда идеальные облики!
— Ну что бы что-то почувствовать… Ну вот, как ты говоришь, нужно же, какой-то, ну я не знаю, отклик, что ли услышать…
— Эх… Все тебе материализм подавай — так ты ничего вообще не почувствуешь! А я вот, что тебе скажу… Вера твоя, если бы была, хоть с «горчичное зерно», сразу бы увеличилась до очевидного знания… Ну ты попробуй…, и вот что, сам знаю — слышал, как только молитовку петь начинаешь, так сразу услышишь песнопения — говорят церковь то эта ушла под землю с певчими, вот и тянут до сих пор с каждым, кто к Богу сюда приходит…
— Уууу…, понятно… Ну…
— Да не спеши ты… Хошь верь, хошь не верь … Но как увидишь это, берегись! Если предстанет перед тобой гибельное, то мера зла в тебе дополнится в течении суток — двое, а дальше, того… фьють — к Ангелам, как бабушка моя говорила, Царствие ей Небесное…
— А если храм увижу?…
— Не знаю, рассказывали о двух людях, признавшихся, что видели…
— Значит, есть такие…