Тарасов Александр
Коррида
Александр Тарасов
Коррида
Новелла
...Участь сынов человеческих и участь животных
участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и
одна душа у всех, и нет у человека преимущества
перед скотом...
Екклезиаст, 3:19
Солнце ударило мне в глаза. Проклятое солнце. Проклятое солнце!
Я ослеп.
Зрение возвращалось не сразу. Постепенно. Хотя я и повернулся к солнцу боком.
Проклятое солнце. Эти подонки всё рассчитали. Всё - до мелочей. Сволочи.
Я начинал видеть. Мутно, с болью, но - видеть. Теперь следовало закрыть глаза. Я закрыл.
На трибунах раздался свист. Эти сволочи, конечно, не одобряли моего поведения.
Ну что же - я открою глаза. Пора. Куадрилья, должно быть, уже с ума сошла.
Я открыл глаза. Трибуны кричали. Пора начинать. Надо успеть до того, как они начнут скандировать.
Песок плыл перед глазами. Было все равно, как стоять. В любом случае песок плыл. Солнце отражалось от него и било в глаза. Прямо в глаза. Было такое ощущение, что на всю арену раскинулось озеро. Оно слепило тебя, как бы ты ни становился. Твари. Они выше меня ростом - у них этой иллюзии не возникает. Они вообще работают только на дешевых трюках.
Трибуны ревели. Пора было начинать. Куадрилья бесилась у щитов. Забыв о правилах. Бесились все сразу.
Ну ладно же. Я прищурил глаза. Так было легче рассчитать расстояние. Истинное расстояние - а не то, которое видится из-за миража.
Ну, пора! Я рванул.
Я знал, конечно, что этот гад спрячется. Но таковы правила игры. И пока я ничего не мог изменить.
Они старались меня разъярить. Они выскакивали, как паяцы, как марионетки - и сразу же прятались. Эта кучка трусливых баранов ничем не рисковала. На них было даже жалко тратить силы.
Эти гады, конечно, были опытны. Очень опытны. Они сразу поняли, что далеко соваться не стоит. Не тот случай.
Я метался от одного к другому. Я ничего не мог поделать. Я должен был играть в поддавки.
Я почувствовал, что устаю. Проклятая арена слепила. Я обливался потом. Пора было останавливаться.
Да, эти сволочи знали, что делать и когда. Завизжали трубы. Можно подумать, что это они решили менять декорацию. А ведь они всего-навсего почувствовали, что я устал. Устал играть в эту игру. Они всегда работали на дешевых трюках.
Я повернулся. Вот они. Они двигались гусиным шагом. Да, лошади у них были старые.
Это дерьмо повылезло на арену и опять стало кривляться. Они приманивали меня к пикадору. Как будто меня надо к нему приманивать!
Они трусили. Они явно трусили. Трибуны видели это так же ясно, как и я. Трибуны волновались.
Всадники приближались. Я оценил длину пик. Надо было выбирать кого-то одного.
Я пошел вправо. Я набирал скорость на бегу. Я знал, что делаю.
Этот дурень, разумеется, слишком поздно сообразил что к чему. Он ждал меня чуть не до конца. И лишь за десяток секунд до удара понял, что я приближаюсь слишком быстро.
И вот тут он ошибся еще раз. Он растерялся. Он на мгновенье стушевался - и лишь затем стал разворачивать лошадь. Это мгновение все и решило. Я был, разумеется, быстрее. Лошадь-то была старая. И глаза у нее были завязаны. А у меня - нет.
Я ударил лошадь в бок. Почти в грудь. В последнюю секунду этот дурак пытался было достать меня пикой, но промазал - и пика скользнула вдоль хребта.
От удара лошадь села на задние ноги. Пикадор упал. Лошадь завалилась и придавила его.
Я отошел в сторону. Я тут был не нужен. Этот дурак получил свое. В конце концов, он допустил грубейшую ошибку.
Трогать его не было смысла. Во-первых, я до него не смог бы добраться. Трогать же лошадь мне не хотелось. Я ничего не имел против этой несчастной старухи. Хорошо, что я ударил ее в защищенный бок... А во-вторых, лошадь сама сейчас отделает всадника что надо. Лучше и не придумаешь.
Трибуны ревели. На арену летели жестянки из-под пепси-колы, апельсиновые корки, какой-то хлам. Куадрилья, забыв про страх, мокрая от стыда, металась у меня перед носом, отвлекая от пикадора. Я попытался поддеть одного, но он увернулся.
Второй пикадор двигался ко мне. И довольно быстро. Он явно решил отвлечь меня на себя.
Большего мне и не нужно было. Я рванулся. Торрерос рассыпались, как горсть гороха. И тут ошибся я. Я почему-то думал, что успею раньше этого гада. Я хотел ударить лошадь в грудь - пока это еще было возможно. Выбирать тут не приходилось.
Но я опоздал. Когда я подлетел, на меня уже глядел защищенный бок.
Пикадор даже не подпустил меня к лошади. Он вонзил пику у лопатки и этим ударом остановил меня. Меня пробило болью вдоль всего хребта.
Я сразу понял, что рана глубокая. Я наделся на пику, как рыба на крючок.
Я рванулся назад. Лезвие не вынималось. Боль еще раз пробила все тело. В глазах поплыли черные круги.
Я чуть было не бросился вперед, наобум, но вовремя остановился. Нельзя терять голову. Эти подонки и рассчитывают на то, что ты войдешь в бешенство. Они исходят из того, что думать ты не можешь.
Я стоял не больше пары секунд. Но все равно - это было слишком долго. Пикадор потащил пику на себя.
Я рванулся вперед. По мозгу словно хлестнули плетью. Перед глазами поплыло. Но по-другому было нельзя. Я наделся на пику еще глубже и тут же уже не думая, уже обеспамятев от боли, - рванулся назад и вбок.
Я сел на задние ноги. Пика вырвалась. Пикадор чудом удержался в седле. И так же чудом не выпустил пику.
По боку полилась кровь. Этот гад все-таки вывернулся. Мне не удалось вырвать его из седла.
Трибуны визжали.
Пикадор отъехал подальше. Он явно был доволен. И он думал, что его миссия окончена.
Я был уже на ногах. И - ринулся на него.
Он точно поставил пику - так, чтобы угодить в то же место. Это был мастер. Но он промазал. Под самой пикой я подогнул ноги - и кубарем полетел под лошадь. Я подсек ее. Лошадь перелетела через меня. Упала на спину, нелепо растопырив копыта.
Я поднялся. К счастью, я не поломал себе ног. Хотя риск был велик. Я оглянулся и увидел пикадора. Он лежал под бьющейся лошадью, раскинув руки. По-моему, он был мертв. Пики при нем не было.
Я развернулся и тут только понял, что он все-таки попал в меня. Пика торчала у меня из ляжки. Я дернул крупом. Она вылетела.
Трибуны бесновались. На поле летел град банок, бутылок, подушек.
Вокруг меня суетились торрерос. Один из них вдруг поскользнулся на апельсиновой корке. В ту же секунду я уже был рядом. И поддел его. Он взлетел, как тряпичная кукла. Этого мерзавца я особенно ненавидел. Он был самый трусливый из всех.
Я хотел поддеть его еще раз, но тут кто-то вцепился мне в хвост и рванул на себя. Задние ноги у меня чуть не подломились. Я развернулся так быстро, как только смог. Но этот подонок успел отпустить хвост и теперь бежал к барьеру.
Я догнал его у щита. Еще мгновенье - и он бы ускользнул. Ему не хватило двух шагов. Я поддел его и бросил на щит. Он распластался - и я пригвоздил его рогами. Затем выдернул их, дал ему чуть-чуть сползти - и снова ударил.
Трибуны молчали. Я так понимаю, подобное они видели впервые.
Я повернулся.
Первого пикадора и лошадь уже убрали. Вторая отчаянно билась, пыталась встать и не могла - должно быть, у нее что-то было с ногами. Пикадора как раз поднимали с земли.
Его подняли, передали с рук на руки, и тут он страшно закричал. По трибунам пронесся шорох. Похоже, у него был сломан позвоночник.
В полной, неестественной для корриды тишине пропели трубы.
На арену вышли бандерильерос.
Они оба трусили - это было ясно. Но трибуны молчали. Торрерос вовсе не пытались отвлечь меня и жались к щитам. Но трибуны молчали. Кажется, всем было ясно, что коррида как зрелище кончилась. Сейчас на арене было место Смерти.
Бандерильерос закричали, призывая меня. Они очень трусили. Я пошел вперед.
Куадрилья снова вступила в игру. Но держалась поодаль, на расстоянии. Дерьмо наконец водворилось на положенное ему место.
Я двинулся к бандерильерос. Они стали расходиться. Я ждал, кто первым топнет ногой. Первым топнул правый.
Я рванул вправо. Я уже знал, что я сделаю. Я уже видел ужас на лице бандерильеро.
И тут мне ударило по глазам. Я замер. В голове метались искры.
Трибуны загудели - впервые за все последнее время. Загудели осуждающе.
Я открыл глаза. Это была бутылка из-под шампанского. Ее бросил кто-то из торрерос. Ничего другого от этого дерьма и нельзя было ожидать.
И вдруг меня вновь пронзило болью. Не той, старой, от ран пикадора, - к ней я вроде как уже привык. А новой. Я невольно шарахнулся. Меня ударило по бокам. В шее у меня торчали две бандерильи.
Этот мерзавец, бросивший их, убегал к борту. Удивительно быстро убегал. Мне его не догнать.
Я повернулся и пошел на второго. Правая задняя нога страшно болела.
Я специально бежал не очень быстро - чтобы суметь, если что, повернуть. Этот щенок стал обходить меня. Я чуть изменил направление. И увидел, что это его испугало. Он был молод. И, разумеется, не мог позволить себе бросить бандерильи издалека - как его напарник.
Он хотел все сделать так, как надо.
Я ударил его в грудь. Бандерильи даже не воткнулись. Я промчался по нему всеми копытами. Потом повернулся и сделал то же еще раз. Затем еще.
Мне не мешали. Коррида явно шла всмятку. Какие тут правила! Все было гораздо страшней.
Я отошел к середине арены. И закрыл глаза. Глаза нестерпимо болели. Я полуослеп от блеска солнца и песка. К тому же в глаза набилась пыль. Много пыли.
Болело все тело. Растравляя раны, болтались на шее бандерильи. Голова кружилась. Звенело в ушах. Арена, по-моему, покачивалась.
Я открыл на секунду глаза. Бандерильеро уносили. Похоже, он был мертв. Бедный мальчик. Я не питал к нему особой ненависти. Он сам виноват. Допускать такие промахи, как он - нельзя. Если бы он так страшно меня не испугался - он был бы жив. Бедный мальчик. С куда большим удовольствием я бы добрался до этого подонка - его напарника.
Песок набился в рот. Скрипел на зубах. Меня покачивало... Трибуны тихо и жутко гудели. Меня пошатывало...
Когда я снова открыл глаза - на арене уже был матадор.
Труб я однако не слышал. Или их не было?
Матадор медленно шел ко мне.
Я ждал.
Он остановился в шести-семи шагах - довольно далеко.
Я ждал.
Он тоже.
Я смотрел ему в лицо. Похоже было, что он несколько не в себе. По-моему, ему не нравился мой взгляд. Должно быть, глаза у меня были недостаточно бешеные. Впрочем, чепуха. По ним ничего нельзя было понять. Они слезились от набившегося песка. Эти кретины ничего не понимают. Они думают, что у быка глаза наливаются кровью от ярости. Какая там ярость! Посмотрел бы я на ваши глаза, если бы в них залетел чуть не килограмм песка.
Глаза слезились. Я плохо видел противника. Так всегда. Это еще одно его преимущество. Они работают только на дешевых трюках.
Я смотрел, смотрел сквозь резь в глазах. Матадор, расшитый золотом, терялся, терялся на фоне песка. Он блестел так же, как арена. Это был еще один нечестный прием. Они работают только на дешевых трюках.
Он взмахнул мулетой - точь-в-точь как все это дерьмо. Топнул ногой. Позвал меня. Еще потряс мулетой.
Господи, эти кретины верят, что меня бесит алый - кровавый - цвет мулеты. Этим кретинам невдомек, что я вообще не различаю цветов. Но поди докажи им это! Кровавый - и все тут! Серая, серая у него мулета... Очень мерзкая... Дергается, дергается, дергается - кажется, от этого дерганья сейчас вывернет...
Он подошел поближе. Теперь до него пять шагов. Его шагов. Он топает ногой. Черт, проклятый блеск! Проклятое солнце!
Я кинулся вперед. Этот гад уклонился.
Трибуны молчали.
Они еще не верили, что снова начинается обычная коррида.
Я рванулся назад.
И - снова он увернулся.
И вот тут трибуны взорвались. Взорвались аплодисментами.
Этот гад стал раскланиваться.
Можно подумать, было за что.
Фальк Хольцапфель
Завеса Аркена
А все примитивно. Взятый с места разгон за пять шагов - человеческих шагов - не дает возможности изменить направление. Достаточно точно увидеть, куда бежит бык, и - увильнуть в сторону. Вот и все. Все примитивно. Эти сволочи работают только на дешевых трюках.
Falk Holzapfel
MILLENIA MAGIKA – DIE SCHLEIER VON ARKEN (1)
Я развернулся и снова кинулся в бой. Я знал, что и сейчас он пропустит меня. Так и вышло. Я еще раз скользнул рогами по мулете. Зацепившись за его камзол, вылетела теперь уже и вторая бандерилья. Зрители на трибунах бесновались.
© 2020 Schneiderbuch in der Verlagsgruppe HarperCollins Deutschland GmbH, Hamburg
Я отбежал достаточно далеко, чтобы суметь на этот раз все сделать по-другому. Я нагнул голову - и кинулся на него.
© Полещук О. Б., перевод на русский язык, 2023
Проклятый песок ослепил меня.
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Я промахнулся.
* * *
Трибуны ликовали.
Я добежал до барьера и развернулся.
Яблочный пирог и звёзды Аркена
Он стоял - готовый к встрече.
По его позе я почувствовал, что он несколько ошеломлен. Он несомненно понял, что я сделал только что. И его явно это тревожило.
– Пудинг улучшает всё, – донеслось откуда-то из глубины особняка.
Входная дверь приоткрылась, и показались тёмные кудри.
Я кинулся вперед. И на бегу увидел, что он перебрасывает тяжесть тела на другую ногу. Он знал, что я сейчас сделаю. Он был готов.
– Нет, не всё. Пиццу, например, нет! – воскликнул звонкий голос прямо за дверью.
В ответ в недрах усадьбы раздался многоголосый смех.
Я затормозил шагах в пяти от него. На лице у него мелькнул ужас. Лишь на секунду.
Голос показался ему таким же незнакомым, как и причёска. Может, дом не тот? Девчонка медленно обернулась, и на него с любопытством уставились зелёные глаза. Она была года на два моложе его и невероятно хороша собой. На плечи, обрамляя лицо, спадали длинные кудри. Это однозначно не его тётя.
– Э-э-э… – он оглядел веранду. Кресло-качалка, на котором лежит книга. Полное ведро яблок. В оловянной лейке растёт подсолнух. По деревянным колоннам, держащим навес над входом, вьётся дикий виноград. На дверной раме вырезаны какие-то узоры и символы. Дом тот самый.
Трибуны бесновались. На матадора сыпались колкие шуточки.
– Тётя Лия? – в замешательстве спросил он. Девчонка вскинула бровь. – Э-э-э… я хотел спросить: разве здесь не тётя Лия живёт?
Девушка улыбнулась, и рот с чётко очерченной линией губ приоткрылся, обнажив белые зубы.
Я стронулся с места и, задрав хвост, обежал этого типа по кругу. Матадор, стоя на месте в одной и той же позе, поворачивался на пятке.
– А, так ты, должно быть, племянник магестры Аконит, – обрадовалась она.
Теперь бой вел я. Он уступил мне инициативу.
– Э-э-э… да, я Ариан, – запинаясь, представился он. Ариан никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл его тётю магестрой.
Трибуны заходились от хохота. На арену снова полетел всякий мусор.
– Тогда заходи, Ариан! Твоя тётя будет очень рада. – Девочка открыла дверь и одновременно протянула ему руку. На ногтях тёмный лак. Тыльные стороны кистей испещрены какими-то неразборчивыми надписями. – Я Джес. А ты как раз вовремя. Мы все ещё сидим за поздним завтраком.
Я хотел еще немного поиздеваться над ним. Я хотел сделать вид - совсем ненадолго - что передо мной корова.
– Все? – Ариан давно не был здесь, но, насколько он знал, тётя Лия живёт одна. Вообще-то она приходилась двоюродной тётей его маме, а ему, соответственно, бабушкой, но в семье было принято называть её именно так.
Но раздумал. Уж очень умное у него было лицо. Еще чего доброго, он бы все понял.
Может, всё-таки стоило сперва позвонить? Но что, если бы она сказала «нет»?
Трибуны сходили с ума.
– Да, – Джес легонько подтолкнула его в дом, поясняя: – Барнеби, вероятно, заглянул лишь для того, чтобы опять набить живот пирогом. Ой, осторожно, не споткнись о его ботинки!
Я отошел к барьеру. Он даже не манил меня мулетой. Он был уверен, что я пойду и так.
Залатанные изолентой полуботинки с неродными шнурками валялись один на другом посреди просторной прихожей. Рядом у стены аккуратно выстроились один красный и один зелёный сапоги на шнуровке, элегантные стоптанные кожаные туфли и пара огромных, покрытых коркой грязи кожаных сапог.
И это было самое страшное. Теперь я уже не знал, будет ли он вести бой по правилам.
Широким шагом переступив через ботинки, Ариан прошёл в коридор.
И тут...
– Пудинг и сыр улучшают всё! Если для чего-то не годится пудинг, значит, подойдёт сыр. – Сопровождаемые громким чавканьем, эти слова доносились из кухни. – В любом случае, коли ты меня приглашаешь, не может быть никаких оправданий тому, что в доме нет ни того ни другого, – продолжал тот же голос явно жующего человека.
И тут исчезло солнце. Оно заползло за облако - и откуда что взялось? И я понял, что я выигрываю.
Я стал готовиться к броску.
Ариан разулся и бросил в угол рюкзак.
И вдруг увидел, что этот тип поворачивается ко мне спиной. Он явно хотел провернуть этот мерзкий фокус Домингина. Надо же было как-то ублажить возмущенные трибуны.
– Это Барнеби, – Джес, смеясь, указала пальцем в направлении, откуда шёл голос.
Я не был готов - но я рванулся. Он уже встал на одно колено, когда единодушный вздох трибун заставил его оглянуться.
Неразборчивые надписи у неё на руках исчезли, изумился Ариан. Наверное, померещилось. Зато ему бросилось в глаза множество ожерелий, которые она надела одно поверх другого. Кожаные шнурки с нанизанными камешками и кристаллами висели над бронзовыми амулетами, деревянными кулонами и маленьким кожаным мешочком. Большинство из них выглядели так, словно девочка их сделала сама. Он собрался было её об этом спросить, как услышал знакомый голос.
Он успел отскочить - в последний момент.
– Приглашаю – это сильно сказано, – насмешливо-спокойно произнесла тётя. – В последний раз я приглашала тебя пять лет назад, и с тех пор ты нежданно-негаданно сваливаешься как снег на голову, ставишь мне на веранду горшок с цветком или ведро яблок и без спросу опустошаешь мой холодильник.
Солнца все не было. Я видел его как на ладони. Он больше не блестел.
– Если бы ты не пекла такой вкусный яблочный пирог, я бы объявлялся здесь намного реже. Теперь тебе недостаёт только пудинга – и тогда я твой гость каждый день, – энергично жуя, откликнулся Барнеби.
Трибуны визжали. В матадора кидались подушками.
– Поняла. Следующий пирог я, пожалуй, лучше превращу в угли, а то, не ровён час, ты тут поселишься…
Я знал, что он боится меня. Но это-то и было хуже всего. Больше тянуть было нельзя. Он мог сорваться.
По коридору снова разнёсся смех. Когда же он в последний раз сидел дома с друзьями, с семьёй и смеялся? Ариан не мог припомнить. Должно быть, давненько это было.
Он был не только одним из лучших торрерос страны, он был большой умница. Он видел быка насквозь. Возможно, он уже понял, что имеет дело с мыслящим быком...
– Скажу-ка я магестре, что ты здесь, – прервав его размышления, Джес ушла по длинному коридору. Вот опять оно, это странное слово. Повесив шарф и куртку на свободный крючок, он огляделся в овальной прихожей. Круглые окна выходили на улицу, в серый октябрьский день.
Он был достаточно сумасшедшим, чтобы поверить в такое.
Два часа потребовалось поезду, чтобы привезти его сюда. Благодаря вопящим младенцам и тугоухим пенсионерам они ощущались как все четыре.
Я рванул. Я пошел, набирая скорость. Я знал: сейчас я ударю.
Сев наконец в Ротенбахе в дребезжащий автобус, он чуть ли не радовался. Но именно что «чуть ли», потому на самом деле никто не радовался тому, что едет в Аркен, скучнейшее место на свете. Причём «ехать» в данном случае означает после бесконечной поездки на поезде торчать в пустом автобусе номер восемь, ползущем по туманной лесной дороге в темпе улитки. Но ведь Ариан сам виноват. Уже водитель мог бы послужить ему предостережением. На любой вопрос дремучий старикан отвечал одно и то же.
Он, разумеется, разгадал мой маневр с отклонением. И вильнул в сторону. И если бы не смертельный ужас в его глазах - он бы выиграл. Но он боялся меня. Слишком боялся. И чуть-чуть поторопился.
– А этот автобус точно идёт в Аркен?
Дальше отклониться я уже не мог. И тогда я просто завалился. Он сразу же понял все. И ударил. Без подготовки. Влет. Должно быть, он ждал чего-то в этом роде. Иначе не вышел бы на арену сразу со шпагой.
– Бу-бу-бу.
Я даже не тронул его рогами. Я смял его корпусом, я проехался по нему...
– А сколько стоит билет?
– Бу-бу-бу.
На трибунах раздался вопль ужаса. Что и говорить, его все-таки любили. Очень любили. Потому и были так беспощадны к нему только что...
– Я не знаю, достаточно ли у меня с собой денег.
– Бу-бу-бу, – на этот раз более раздражённо.
... Оказывается, он все же попал в меня. Он был мастер. Но угол наклона был не тот. Шпага только скользнула по черепу и застряла в ухе.
В конце концов он всё-таки сел, и светло-голубой автобус остановился только однажды – на Ясеневой аллее, прямо у дома тёти.
Я увидел, что ко мне со всех сторон бежит куадрилья. Матадор был жив и явно пытался встать - он вылезал у меня из-под задних ног.
Может, сам Аркен и был до смерти скучной дырой, но про тётин дом этого точно не скажешь.
Теперь уже не могло быть игры по правилам. Теперь бы он просто меня убил. Как равного. Как того, кто его унизил.
Обстановку она десятилетиями собирала по антикварным магазинам, блошиным рынкам и спектаклям о Средневековье. В этой мешанине ничто по-настоящему не сочеталось между собой, и всё было очень старым. Переделанная в скамейку винная бочка соседствовала с подсвечником из оленьих рогов. С потолка свисали сухие корневища, на которых болтались цветочные горшки. На стене висела деревянная оконная рама, её зеркальные стёкла отразили растрёпанного мальчишку с каштановыми волосами. Ариан быстро отвёл взгляд.
И я ударил задними ногами. Не глядя. Не видя, куда бью.
Подобно прихожей был обставлен и весь дом. Здесь не водилось ни телевизора, ни микроволновки, не говоря уж об Интернете. Похоже, последним техническим новшеством, которое тут прижилось, стало электричество.
И попал.
Протиснувшись мимо широких цветочных горшков, превративших прихожую в джунгли, Ариан вышел в коридор. Воздух пах полузабытыми воспоминаниями и лучшими временами.
Судя по хрусту, я попал ему по черепу.
На ходу Ариан посматривал на картины, висящие между переполненными книжными полками. Древние полотна изображали женщин с твёрдыми чертами лица и тёмно-голубыми глазами. Последней в ряду он даже обнаружил фотографию. Единственную среди картин. Тётя задушевно обнималась с мамой, а он крепко ухватился за мамину ногу.
Трибуны страшно крикнули еще раз.
Фотография показалась ему почти такой же старой, как картины.
– Ариан! Мой любимый племянник! – Навстречу ему с распростёртыми объятиями выбежала маленькая женщина. Глаза блестели от удивления и радости. У морщинок на её лице появились братья и сёстры, а в волосах показалась первая седина, но тёплая улыбка оставалась такой же, как на снимке. Тётя обняла его, и Ариан заметил, что стал уже на голову выше её. Она отстранила его на вытянутую руку. – Какой сюрприз! Почему ты не сказал, что приедешь?
Похоже, я победил.
– Как? – улыбнулся он. – Ты не слышала предупреждающую барабанную дробь или сова сбилась с пути?
– А-а-а, ты, видимо, пытался дозвониться, да? Ты же знаешь, я всегда забываю класть трубку на место. Нужно было написать.
Я попытался встать.
– Какой смысл? Ведь почтовая карета работает в Аркене точно так же безотказно, как и твой допотопный телефон. Тебе всё ёще нужно крутить ручку, чтобы он подключился?
И тут же упал.
Ущипнув его за руку, тётя подняла указательный палец в наигранном возмущении:
– Племянники, которые подшучивают над своими тётушками, не получат пирога!
У меня были сломаны передние ноги.
– Смилуйся! Беру все свои слова обратно! – подняв руки, притворно испугался Ариан.
Она мягко подтолкнула его дальше по коридору и с озабоченным видом тихо спросила:
Я лег на бок.
– А мама-то знает, что ты здесь?
Ариан, не останавливаясь, пожал плечами и вздохнул:
Из-за облака выползало солнце.
– Теперь наверняка уже знает.
Тётя кивнула, словно на такой ответ и рассчитывала.
Они дошли до пёстрой занавески из стекляруса, которая, как Ариан очень хорошо помнил, отгораживала коридор от кухни.
Оказывается, я все-таки проиграл.
В большой овальной кухне стоял стол, тоже большой и овальный. Среди семи стульев, расставленных вокруг, не нашлось бы и двух одинаковых. Большинство стульев оказались заняты. Как только они вошли, к ним обернулся человек-гора. Из-под густых бровей на Ариана сверкнул удивлённый взгляд. Лицо почти полностью скрывалось под тёмно-рыжими волосами и огромной бородой.
– Камелия, только не говори, что это тот самый племянник, которого я тогда выуживал из твоего пруда, – пророкотал низкий голос, невольно заставивший Ариана вспомнить скандинавского бога грома и Санта-Клауса.
Этого следовало ожидать. Этот нормальный мир вряд ли бы стал долго терпеть такой патологический случай, каким был я. Мыслящий бык - виданное ли дело! Что может быть хуже?
– Камелия? – удивлённо переспросил Ариан тётю. Для него она всегда была тётей Лией.
Тётя лишь улыбнулась в ответ:
Ко мне бежала уже не только куадрилья. Кажется, на поле кинулись все трибуны.
– Ах, ну конечно, я должна была представить вас друг другу. – Она обвела взглядом остальных сидящих за столом. – Ты ещё помнишь моего соседа Бьорна? – тётя показала на великана с такими широченными плечами, что он вряд ли проходил в дверной проём.
Протянув над столом с разноцветной керамической посудой мощную лапищу, он сдавил руку Ариана.
Я смотрел на приближающиеся ноги.
– Ха, малыш Ари, я ещё помню, как ты рыскал по саду твоей тётушки в поисках жаб и собирал их в маленькое розовое ведёрко, – прогрохотал великан, лукаво улыбаясь от уха до уха. – И не замечал, что они снова и снова оттуда выползают. Видать, ты до самого обеда собирал одних и тех же десять жаб…
Господи, как я ненавижу их! Я сбежал от них. Вернее, думал, что сбежал... Как я ненавижу их.
Ариан почувствовал, как у него вспыхнуло лицо. Стыдные детские истории в качестве приветствия можно было и опустить.
Потерев ноющую после пожатия руку, он вполголоса ответил:
- Пустите меня, пустите! Он важен, он нужен для науки!
– Теперь у меня ведро побольше.
Бьорн, громко расхохотавшись, с такой силой хлопнул по плечу сидящего рядом человека, что у того выпала вилка из руки.
Я вздрогнул. Я узнал этот голос. Я знал этого подонка. Его звали Дельгадо. Он загонял быкам электроды в мозг.
Ариану одного за другим представили остальных гостей.
Алоис Хладно-Каменецки: почти теряющийся рядом с великаном неказистый очкарик в старомодном твидовом костюме молча кивнул ему.
Я снова попытался встать. Все, что угодно, только не это! Только не это!
Барнеби: непрерывно забрасывающий в себя еду маленький человечек в поношенной одежде, взъерошенная борода которого явственно демонстрировала, что сегодня он уже умял огромное количество яблочного пирога. Слишком занятый тем, чтобы запихнуть в рот как можно больше, Барнеби удостоил Ариана лишь беглой, в лохматую бороду, улыбкой.
– А с Джесминой ты уже знаком, – сказала тётя Лия, усаживая его на один из стульев.
Страшная боль свалила меня.
– Если ты ещё хочешь немного пирога, поторопись, – посоветовала Джес, кивнув в сторону Барнеби.
– Джесмина живёт у меня наверху, в комнатке под крышей. Барнеби и Алоис – старые друзья, – пояснила тётя. – Дорогие мои, а это мой любимый внучатый племянник, который наконец-то снова навестил тётю, – подмигнув ему, она набросила на себя что-то среднее между пончо и скатертью и ушла вглубь кухни.
Я все-таки проиграл...
Пока она хозяйничала там среди деревянных кувшинов и керамических горшков, Барнеби повернулся к Ариану. Глаза этого человечка излучали ясный свет, хоть он и выглядел так, словно живёт под мостом. Всё на нём выглядело залатанным, одолженным у кого-то или самопальным. Волосы напоминали паклю для изоляции труб, а борода неаккуратно торчала во все стороны. Но, видя его хитрую улыбку, не полюбить его было трудно.
- Гадина! Гадина! - Какой-то рыжий молодчик ударил меня ногой по носу. - Ты убил его, гадина! Убил!
– Должен тебе сообщить, что яблочный пирог совершенно ужасный, но тебя ожидает ещё вкусная краюшка чёрствого хлеба, – пробубнил он, пытаясь утащить с тарелки последний кусок пирога.
Но Ариан оказался проворнее и, вооружившись вилкой и улыбаясь Барнеби, подцепил пирог сам.
Дельгадо вцепился в него. Тот отшвырнул профессора как кролика.
– Ему это не понравится, – вздохнул Барнеби, влажными глазами глядя на вилку.
– Кому? – изумлённо спросил Ариан и откусил от ещё тёплого пирога.
- А-а-а-а! Ты убил его!
– Ну, ему, – указав большим пальцем в пустоту у себя за спиной, сказал Барнеби так, словно говорит очевидные вещи.
Ариан растерянно взглянул на Джес, которая, давясь смехом, только пожала плечами.
Он вырвал из кармана куртки \"Беретту\". Все шарахнулись.
У бродяги, похоже, не все дома. Растерявшись, Ариан задумался, что же привело чокнутого бездомного за стол его тётушки. Лихорадочно жестикулируя, Джес привлекла его внимание и кивнула в сторону Барнеби, который как раз вознамерился умыкнуть пирог с его тарелки. Вскочив с тарелкой в руках, Ариан с вызовом вытянул в направлении Барнеби зажатую в руке вилку. Тот, рассмеявшись, вытряс в свою тарелку крошки из бороды.
– Ты ежу нравишься, – сказал он, подмигнув Ариану.
Рыжий прицелился мне в глаз. Нажал курок...
Джес развела руками в недоумевающем жесте.
Ариан почувствовал, что у него разболелась голова. По счастью, в этот момент вошла тётя с большим чайником, от которого уже отслаивалась эмаль, но исходил чудесный аромат. Тётя налила ему чаю, рассказала о своей книжной лавке и о том, что Джесмина замечательно ей помогает, и о грандиозных изменениях, произошедших в Аркене.
... Все-таки я выиграл.
– Наконец-то мне удалось убедить общество по традициям и культуре опять покрасить газовые фонари в тёмно-зелёный цвет. Этот ярко-красный сюда просто не вписывался. Но прогресс добрался и до Аркена. Теперь у нас есть телефонная будка! Ты можешь такое представить? А помнишь пекарню Фринка? Городской совет признал правоту её владельцев, и теперь они единственные, кто может предлагать на продажу печенье в форме звезды Аркена, потому что сумели доказать, что рецепт изначально…
Ариан уже не слушал её. Он смотрел, как эти люди все вместе сидят за столом, беседуют друг с другом и явно счастливы. Здесь, в доме у тёти, он чувствовал себя защищённым. Он попытался вспомнить, когда испытывал это чувство в последний раз. Точно до того, как объявился Экарт и стал изображать из себя его отчима. С тех пор ему всё время приходилось оправдываться.