Итан сжал в кулаке простыню и попятился, но тут же стукнулся головой о стену.
На него смотрели пустые глазницы Рика Мерфи, сантехника, раздавленного бетонной плитой в подвале дома старого Макфарлейна. Язык вывалился, от неба оторвался и свисал большой кусок кожи. Из разбитой груди донеслось неясное клокотание, и из дыры, которая раньше была его ртом, полилась черная липкая жидкость.
— …чему… — донеслось из его нутра, — чему… ты… меня… вскрыл?
Нечеловеческое лицо отдалилось, и отрезанные пальцы с раздавленными концами ощупали длинные швы, которые начинались на плечах и соединялись на груди. Следы вскрытия.
Итан едва мог дышать. Гниющий труп Рика Мерфи спрашивал, почему он его разрезал. Итан задыхался. Сердце грозило выскочить из груди.
Что-то скользнуло по кровати и сжало руку Итана, который думал, что с ним случится сердечный приступ. Мерфи тянул его к себе с непреодолимой силой. Он наклонил к Итану свое изуродованное лицо.
— …они… уже близко… — прохрипел голос, и на Итана дохнуло гниением. — Беги… как… можно… дальше.
Его мышцы издавали отвратительный влажный звук при каждом движении. В волосах виднелись кусочки земли. Рик Мерфи вышел из могилы. Он разжал руку и отступил назад, пока не слился с темнотой.
— Беги, Итан…
На этих словах лейтенант потерял сознание и упал головой на подушку.
Когда он очнулся, то подскочил и замахал руками, будто защищаясь.
В телефоне сработал будильник.
Семь часов.
Итан осмотрел комнату, охваченный паникой, и снова откинулся на простыни, убедившись, что они пусты и что солнце за окном только начинает всходить. Просто гребаный кошмар. Все из-за Эшли. Она заставила его чувствовать себя виноватым из-за бессмысленного вскрытия Рика Мерфи, и теперь это стало ему сниться. Но черт возьми, какой реалистичный сон!
Он потер виски и медленно поднялся. Ему необходимо было выпить кофе и принять душ.
Он принюхался. Какой-то неприятный запах. Будто бы что-то гнилое.
Нет, нет, нет. Просто разыгралось воображение. Из-за этого кошмара.
Он поставил ногу на коврик, и его чуть не стошнило от того, что он там увидел.
Между ворсинками ковра корчился желтый червяк.
Итан оцепенел и целую минуту не знал, как реагировать. Здравый смысл отказывался дать этому объяснение. Конечно, он понял все наоборот. Никакой мертвец не приходил к нему этой ночью. Это просто неправдоподобно. Невозможно. Червяк уже был здесь вчера вечером, возможно, завелся из-за оставленных где-то по неосторожности остатков еды. Он неосознанно заметил червя, и из-за этого ему ночью приснилась всякая фигня.
Итан решил, что это вполне логично, и пошел в ванную.
Да, все именно так. В любом случае, разве возможно, чтобы было иначе?..
Мертвые не ходят в гости, даже чтобы предупредить… Собственно, о чем?
Итан не хотел вспоминать. По коже побежала дрожь, и он поспешил встать под струю горячего душа. Ему необходимо было хорошенько помыться. Отогнать эти отвратительные образы и звуки.
И отмыться от этого жуткого запаха.
* * *
День был так похож на последний месяц лета: длинный, полный обещаний, но в результате разочаровывающий. Итану пришлось выслушивать жалобы шефа Уордена, улаживать бытовые ссоры, примирять соседей, готовых убить друг друга секаторами для живой изгороди, и когда он вернулся домой, он впервые за все время спросил себя, правильно ли поступил, что переехал из Филадельфии.
А кто тебе сказал, что у тебя был выбор? — тут же ответил он сам себе.
Холодильник был пуст, а после эпизода с червём Итану захотелось уйти из квартиры или помыть её от потолка до пола, но на это у него за прошедшие часы не хватило сил.
Когда зазвонил телефон, а на экране показалось имя Эшли, Итан взял трубку с безумной надеждой, что случилось что-нибудь срочное, так что ему потребуется провести всю ночь вне дома.
— Лейтенант, отвлекаю вас?
— Нет, напротив.
— Вы сейчас не на дежурстве.
— Нет, я закончил. А вы?
— Вы один?
— Да. Вы в порядке, Фостер? У вас странный голос…
Итан услышал шум у нее на фоне, похожий на музыку.
— Вы в баре? — догадался он.
— Вам надо работать в полиции…
После недолгого размышления Итан спросил:
— Вы выпили?
— Немного. Скажите… Вы… Вы не хотите приехать?
— У вас какие-то проблемы?
— Зависит от того, что вы называете проблемой…
— Меня спрашивает сейчас сержант Фостер или Эшли?
Она помолчала, прежде чем ответить.
— Я не должна была вас беспокоить, простите. Забудьте, до за…
— Дайте мне время переодеться, устал от формы, и я скоро буду.
Эшли сидела с кружкой пива на одном из высоких стульев в «Банши», облокотившись о барную стойку.
— Сколько вы уже выпили? — спросил Итан, устраиваясь рядом.
— Еще недостаточно.
— Даже так?
Она нахмурился.
— Это из-за мистера Фостера? — продолжил Итан, констатируя, что некогда осторожно расспрашивать, а надо переходить к сути дела.
— Не в моих привычках перекладывать вину на других. Это я в него влюбилась и вышла за него. Так что это и моя вина.
Итан заказал бурбон и наклонился к женщине.
Даже пьяная, в своей рубашке в красно-белую клеточку и откинутыми на одну сторону волосами, которыми она как занавесом отгородилась от других посетителей бара, она была соблазнительна.
— Знаю, я вмешиваюсь в то, что меня не касается, но существуют разные способы для пар, у которых трудности.
— Терапию мы уже пробовали. Но надоело платить по семьдесят долларов третейскому судье только для того, чтобы высказать то, что не решаемся сказать друг другу в обычной жизни. К тому же знаете что? Если совсем честно, то кроме старых обид мне не в чем его упрекнуть. Майк добрый, довольно красивый, у него есть работы, он не бывает агрессивным и не пьет, — сказала она саркастично, поднимая кружку.
— Но вы его больше не любите.
Эшли покусала губы и сделала большой глоток пива.
— Мои родители говорили, что любовь — это труд, что ее нужно вышить на канве первой влюбленности, нитку за ниткой, год за годом, вдвоем, и что непросто сохранять прочные отношения.
— А вы с ними не согласны?
— Я всегда ненавидела эти идиотские вышивки, которые потом вставляют в рамку и вешают на стену. Это скучно и тупо. Нет, вышивать — это не мое.
— Я, конечно, скажу очевидную вещь, но будем честны: трудно сохранять страсть долгие годы… Разве что если это пылкие отношения между сильными личностями… Но скажу по опыту: они почти всегда обречены на крах.
— Ага! — воскликнула Эшли. — Вот мы и подошли наконец. Таинственное прошлое лейтенанта Итана Кобба.
— В этом нет никакой тайны, мне тридцать пять, и у меня были свои истории, иногда непростые.
— Как ее звали?
— Кого именно?
Лукавый и веселый взгляд Эшли.
— Ту, кто был важнее других. Всегда есть та самая.
— Джанис. Семь лет. Это последняя по времени. Тоже коп.
— Уф! Плохая затея.
— Вы сами сказали.
— Она разбила вам сердце, не так ли?
Итан неуверенно кивнул.
— Может быть, не сердце, но уж по крайней мере иллюзии.
— Это из-за нее вы уехали из Филадельфии?
На этот раз Итан уткнулся в стакан.
— Нет.
Повисшую тишину заполнила музыка.
— Простите, — сказала Эшли, — это меня не касается.
— Нет, напротив. Я знаю, что у меня за спиной болтают всякое.
— Не могу отрицать. Когда молодой инспектор появляется в такой глухом городишке, если его ничего особенно с этими местами не связывает… Да, на ваш счет что только не рассказывают.
Он взглянул на нее мягко.
— Да, кое-что я слышал. Но я не плохой коп, и я не бросил семью, чтобы спрятаться от алиментов. Все эти сплетни — чушь. Но… мне надо было уехать туда, где мою фамилию никто не будет знать, вот и все.
— Вашу фамилию?
— Сегодня в новостях каждую неделю очередная трагедия, все быстро забывается… Вы, возможно, уже не помните, два с половиной года назад мужчина зашел в участок 24 Филадельфии, в Кенсингтоне, собственно, коп, и открыл огонь по своим коллегам. Он убил одиннадцать человек, пока его самого не застрелили.
— Я прекрасно помню. Чтобы полицейский убил коллег, такое нечасто случается…
— Это был мой брат. Джейк Кобб.
Эшли резко выпрямилась.
— Ох, блин…
— Вот-вот. В нашей семье было три поколения копов. В семье Коббов это стало больше чем традицией: честь, обязанность, символ династии. Имена и портреты нашего деда, отца, не говоря уже о его братьях, были выгравированы на досках почета в городе. Для полиции Филадельфии семья Коббов была легендой. И чтобы офицер полиции намеренно открыл огонь по своим товарищам — это само по себе неслыханно, но чтобы это сделал один из Коббов… Можете себе представить, это была катастрофа.
Эшли поставила кружку, пристально глядя на Итана.
— Почему он это сделал?
Итан сделал глоток виски, его глаза затуманились.
— Джейк был сам по себе хрупким, да еще это постоянное давление… Ему не следовало бы работать в силовых структурах, он не был для этого создан. Жена бросила его со скандалом. У него были депрессивные эпизоды. Довольно серьезные. Но для Коббов на первом месте была семейная гордость, не могло быть и речи о том, чтобы признавать свои слабости. Нельзя было показывать свои тревоги, беспокоить других своими трудностями, мы были «мужики», жесткие и брутальные, вся эта хрень… Джейк так хорошо усвоил урок, что скрывал все, что с ним происходило, пока не взорвался. Его жена меня предупреждала, я видел, что Джейк не в порядке, но…
Итан глубоко вздохнул. Эшли накрыла его руку своей.
— Мне жаль.
— Когда он убил всех этих копов, я подумал, что до некоторой степени я тоже за это отвечаю…
— Нет, вы…
— Да, я прекрасно знаю, чувство вины и все такое. Но что толку, если я все равно чувствую вину. Я не мог больше смотреть в глаза коллегам и уволился.
— Вы рождены для этой работы, и вы решили начать все заново здесь, в глухом уголке, где никто вас не знает, — закончила за него Эшли.
— Да, примерно так.
— А Джанис во всем этом…
Итан пожал плечами.
— Джанис тут ни при чем. Мы не смогли сохранить отношения, вот и все. Две сильные личности, все эти искры, буря, безумие в начале…
Эшли погладила его ладонь и отняла руку, вернувшись к кружке. Они посидели несколько минут молча, слушая гул голосов и музыку в баре. Эшли смотрела на Итана.
— Вы не покончили с карьерой полицейского, хотя ваши планы изменились. А в любви так же?
Итан наклонил голову и нахмурился.
— Алкоголь делает вас несдержанной.
— Я даю волю любопытству после второй пинты. Итак?
Итан ухмыльнулся.
— Я еще не задавал себе этот вопрос. А вы, сержант?
— Уф, — сказала она, поднимая стакан, — я ищу истину в вине, когда больше не могу найти ответы сама.
Они посидели молча, чувствуя некоторую неловкость, сознавая, что они зашли на территорию личного, и впоследствии об этом непросто будет забыть, и размышляя, как поизящнее выйти на твердую почву. Итан решил вернуться к тому, что их связывало:
— К счастью, у нас есть грузовики с полными канистрами газа, которые переворачиваются посреди улицы, агрессивные соседи, пьянчуги, которые возмущают общественный порядок, и странные расследования о наркоторговле, когда находишь на мостовой недокуренный косяк!
— Вы-то не видели этот грузовик. Мне досталось дело о нем, и это черт знает что такое, я вам скажу!
— Знаю, я слышал об этом, когда вернулся в участок. Я был в Вест-Хилл и добивался перемирия между О’Коннорами и Джейкобсами, которые вооюют из-за какой-то дурацкой истории о границах собственности.
— А вы не были на ферме Тейлоров?
— Тейлоров? Не. А что там случилось?
— Вы не в курсе? У них пропал сын Дуэйн. Так, по крайней мере, говорят родители. Он не вернулся прошлой ночью.
Итан мысленно промотал прошедший день и понял, что Ли Дж. Уорден нарочно отослал его подальше из полицейского офиса. Он еще удивился, что шеф так настаивал, чтобы именно Итан поехал в Вест-Хилл улаживать эту ссору между соседями, утверждая, что это «крайне важно» для общественного спокойствия. И отправил Полсона, своего любимчика, к Тейлорам.
— Что-то серьезное? — встревоженно спросил он.
— Уорден говорит, что нет. Говорит, Дуэйн просто увалень, который нашел отцовскую заначку алкоголя и напился где-то в углу, так что стыдиться теперь выйти. Или, хуже того, Уорден считает, что Дуэйн мог отправиться в Салем или даже в Бостон и ударился там в загул, так что мы увидим его не раньше чем через неделю.
— Уорден вообще ничего не принимает всерьез. Бог мой, Эшли, ну столько странностей подряд должны были уже его насторожить!
— Он думает, что это может быть побег, что Дуэйн сбежал вместе с Лиз Робертс.
— Лиз исчезла в прошлом месяце! Если бы они действительно собирались сбежать вместе, они бы сделали это одновременно! А вас не настораживают все эти обстоятельства?
Эшли задумчиво откинула голову.
— Ну… Мэхинган Фолз столько лет был совершенно спокойным местом… Может, Уорден не так уж ошибается? Это закон серии. В одно лето произошло все, что копилось пять лет. В любом случае, главный тут Уорден.
Итан скривил губы.
— Шеф Уорден просто старый осел, и он больше всего хочет, чтобы это не вышло за пределы города и чтобы окружной прокурор Марвин Честертон не вмешался, потому что он не выносит никакой другой власти, кроме собственной, и терпеть не может, чтобы ему говорили, что делать. Если так дальше пойдет, это может плохо кончиться.
— Лучше не ссорьтесь с Уорденом.
— Вы меня уже предупреждали.
— И предупреждаю снова. В полиции такого маленького городка не может быть никакой демократии, не забывайте. Шеф Уорден тут полноправный хозяин. И он не любит себя сдерживать. Было бы очень жаль, если бы вам пришлось паковать чемоданы так скоро после приезда.
Она повернулась на стуле и положила руку ему на колено. Она смотрела на него как-то странно.
— Эшли? Все в порядке?
— Думаю, я нашла.
— Что?
— То, что мне нужно.
Она вдруг наклонилась к нему и с тихим стоном прижалась губами к его губам.
На какую-то секунду Итан почувствовал волну желания, и вкус ее языка заставил его задрожать. Ему безумно хотелось стиснуть ее, почувствовать, как ее грудь прижмется к его торсу, упасть в ее объятия, он жаждал почувствовать ее кожу на своей, заснуть, слыша ее дыхание на подушке рядом…
Он собрал все моральные силы и оторвался от нее, в то время как тихий голос проклинал его за то, что он сейчас настолько трезв.
— Вы пьяны.
Она на секунду замерла, как будто не могла поверить в то, что сейчас сделала, потом снова повернулась к барной стойке и закрыла глаза.
— Какая же я дура…
— Давайте я вас отвезу домой.
— Нет, все в порядке.
— Я лейтенант полиции, напоминаю вам, я могу вас задержать за вождение в нетрезвом виде. Давайте, это не обсуждается.
На выходе из бара он придержал перед ней дверь, и Эшли нечаянно задела его грудь. Их взгляды встретились, и она застыла на месте. Снаружи дождь лил стеной. Она стояла в нерешительности. Он тоже. Секунда показалась им вечностью. Их тянуло друг к другу с непреодолимой силой.
Затем дверь скрипнула, Итан отпустил ее, и вот уже они бежали под дождем, опасаясь не столько молнии, сколько тока, который пробежал между ними. Всю дорогу Итан думал об их полицейских значках, об этой связи, которая против его воли возникла между ним и Эшли. Дворники отчаянно скрипели по стеклу, Итан почти ничего не видел, его зрение застилало пеленой как на дороге, так и в сердечных делах.
Стараясь вернуть себе ясность сознания, он постарался переключиться на другие заботы, на конкретные задачи, и подумал о том, что рассказала ему Эшли. Новое исчезновение.
Итан не верил в совпадения.
События начали ускоряться. Тень сгущалась над Мэхинган Фолз, и он не понимал ее природу, но чувствовал, что неделя за неделей она расширяется, и никто не обращает на нее внимания. Никто не хочет замечать.
И что дальше? Когда город заметит опасность, не будет ли слишком поздно?
Желание, которое пробудила в нем Эшли, окончательно испарилось.
32
Ее звали Дженифаэль Ашак. Она родилась в семье торговца мехом и матери-индейки, возможно, из племени пеннакуков. Не было никакой информации о дате ее рождения, но она приехала в Мэхинган Фолз в 1685 году в возрасте около тридцати лет после того, как прожила несколько лет в глухой деревушке в Данвиче, известной благодаря своей уединенности, близкородственными браками и сомнительными нравами местных жителей.
Дженифаэль Ашак обосновалась в Мэхинган Фолз с двумя детьми, без мужа, что, конечно, свидетельствовало против нее, особенно когда было замечено, что она не посещает ни одну из ближних церквей.
Дело Дженифаэль воплощает в себе все безумие и жестокость процесса «салемских ведьм».
Все началось со слухов, будто бы некоторые девушки одержимы дьяволом. Позже историки увидели в этих слухах попытку уладить семейные ссоры и борьбу за влияние. Но свидетельств становилось все больше: кошмарные сны, невзгоды, противоестественные союзы — все это объяснялось кознями сатаны. Вскоре в городе воцарилась атмосфера недоверия, и всякий был готов увидеть прислужника дьявола в любом иностранце, чужаке, во всяком, кто не вписывался в портрет посредственности. События нагнетали общее недоверие: холодная зима 1692 года, неурожай и голод, набеги враждебных индейцев — это подрывало ощущение безопасности. Атмосфера накалялась, а власти не справлялись с нарастающим народным гневом. Не хватало только искры религиозного фанатизма, чтобы вспыхнул пожар. Нравы в ту эпоху были иными. Куда более жесткими и необузданными. Жизнь была непростой, каждому приходилось изо дня в день бороться за существование, чтобы выжить в краю бескрайних лесов.
Первые расправы над ведьмами начались незадолго до весны, и пламя перекинулось от деревни к деревне в считаные недели. На бедных жертв обрушились полчища обвинителей, и им ничего не оставалось, кроме как признаться в колдовстве или быть повешенными. Образовались целые кланы инквизиторов. Зачастую они расправлялись с недругами, обвиняя их в пособничестве дьяволу.
Дженифаэль не избежала этих чисток. Она была не похожа на всех и жила унаследованной от матери культурой индейцев. В Мэхинган Фолз нашлись недоброжелатели, которые готовы были свидетельствовать, что она совокуплялась ночами с козлом и хряком. Ее обвиняли в падеже скота и внезапной смерти младенцев. На нее обрушилась настоящая волна ненависти. Ее детей называли ублюдками, плодами ночных сатанинских совокуплений. Она стала тем более желанной мишенью для слухов и клеветы, что все знали о ее связях со знатными жителями города. В документах, связанных с ее процессом, часто встречались упоминания ее красоты, так что все дело могло быть следствием личной мести кого-то из жен, чьи мужья обманывали их с Дженифаэль.
«Ведьма» и дети, которых забрали у матери, были заключены в тюрьму. После пыток, вследствие которых она несколько недель не могла стоять на ногах, Дженифаэль призналась во всех своих сатанинских злодеяниях. В обмен на подробные описания заклятий и зелий, которые она якобы использовала, ей обещали, что ее дочерей освободят и отправят в приют в Бостоне. Однако в день казни девочек привели на площадь, чтобы они присутствовали при этом и, как было сказано, впредь излечились от нездорового влияния матери. Не было учтено лишь состояние взбудораженной толпы. В архивах сохранились записи о призывах забить девочек камнями, поскольку они были ведьмовскими отродьями, или расправиться с ними, чтобы уберечь от служения лукавому. Напряжение нарастало, наконец редкие крики из толпы переросли во всеобщее безумие. Беснующаяся толпа освободила девочек из клетки и, в то время как каждый в пьяном упоении стремился вцепиться в их маленькие тела, разорвала их на куски.
Дженифаэль Ашак присутствовала при этом бессмысленном и жестоком растерзании собственных детей, заключенная в клетку и бессильная что-либо изменить.
Затем последовали десять ударов палки для ведьмы. Ей перебили кости на руках и ногах за то, что она сначала отпиралась и хотела скрыть свою ведьминскую сущность. Она потеряла было сознание и молила о повешении, но врач привел ее в чувство, чтобы она сохранила сознание и ощутила боль, когда ее повели на костер. Шесть раз она падала, но палач вздергивал веревку, которая была подвязана под мышками у Дженифаэль, чтобы ведьма сделала глоток воздуха и продолжала гореть заживо, не теряя сознания. Наконец ее обугленное тело рухнуло на угли под яростные вопли бившейся в приступе экстатического садизма толпы.
Гари Талли изложил всю ее историю в восемнадцатой тетради. Он узнал о Джэнифаель случайно во время своих штудий, когда решил побольше выяснить о печально известном процессе в Новой Англии. Интерес быстро перерос в одержимость. Все началось с того, что он случайно увидел лицо молодой женщины на старинной гравюре и был поражен. Талли признавал, что вся ведьмовская сущность Дженифаэль Ашак и ее «подельниц» заключалась в оригинальности и самостоятельности, нежелании раствориться в пассивной серости протестантского благочестия. У «ведьмы» не было никаких сверхъестественных способностей, но, возможно, у нее были связи с кем-то из влиятельных людей города, которые в обмен помогали ей прокормить детей. Тем не менее, хоть она и не была ведьмой, Гари Талли питал сильное желание узнать о ней как можно больше.
Все началось осенью 1966 года, когда он наконец приехал в Новую Англию, на родину Дженифаэль Ашак, сначала в Данвич, потом в Дэнверс (как теперь назывался Салем) и, наконец, в Мэхинган Фолз.
Рассказ об этом умещался в написанный убористым почерком абзац, который Том прочитал несколько раз, сидя в своем кабинете, в то время как за окном стеной лил дождь.
«Я не верю в судьбу, но, определенно, психические энергии, из которых состоят живые существа, способны смешиваться, переплетаться и образовывать спиритическую ткань. Смерть — это лишь разрыв, высвобождающий энергию отдельного существа, но надо признать, что мы существуем в гуще непрерывных энергетических потоков, пусть большинство и оказывается к ним невосприимчиво… Регулярные упражнения и врожденные способности могут помочь воспринимать эти энергии, среди которых мы живем. Самые одаренные и упорные смогут вступить в контакт с этими свидетелями прошедших дней, пусть они и лишены совершенно физической оболочки. Можно установить связь между их измерением и нашим. В этом смысле я верю не в судьбу, но в некоторое притяжение, которое привело меня сюда. С самого начало оно вдохновляло меня, его невидимые флюиды влияли на меня. Теперь я это знаю. Я нашел Дженифаэль, и это не может быть случайностью. Она этого хотела. Я буду жить здесь, на ее родине».
На этих словах тетрадь оканчивалась.
Следующая, хоть там и не стояло даты, была начата несколькими месяцами позднее, если не целым годом, потому что Гари Талли упоминал весну и разные занятия, на которые требовалось время, с его переезда в Мэхинган Фолз, долгий ремонт Фермы в Трех Тупиках и исследования, касающиеся Дженифаэль Ашак.
Том прервал чтение, услышав, что мальчики вернулись домой, и решил, что важнее узнать, как у них дела, чем потакать своему любопытству. И все же он задумчиво забарабанил пальцами по черной обложке. Чтение по-настоящему его увлекло, хоть и не давало ответов, скорее, наоборот, вызывая все больше новых вопросов.
Он застал мальчиков на кухне. С их одежды ручьями текла вода, пока они опустошали бутылку лимонада. Том невольно подумал об ужасе, который пришлось пережить Дженифаэль. Если бы на его глазах пытали Чада с Оуэном, он бы содрал себе ногти, пытаясь вырваться из клетки.
Хвала небесам, мальчики были здесь, целые и невредимые. Впрочем, все еще порядком потрясенные…
«Несчастный случай» со Смаугом поверг всех в глубокий шок. Два дня они провели, собравшись всей семьей. Оливия пыталась выразить свои чувства по поводу произошедшего, но ей не хватало слов, а Чад с Оуэном оставались замкнутыми и переживали горе молча. Том высказал предположение, что Смауг был болен и в приступе полубезумной решимости он решил покончить со всем разом, чтобы больше не страдать. Лично он склонялся к этой гипотезе. Мальчики, впрочем, не высказали особого согласия с ним.
Утром они отпросились гулять в город, провести время с друзьями, и Оливия сочла это добрым знаком. Она знали, что для скорби требуется время, и особенно боялась последствий травмы от способа, которым собака покончила с собой. Никто не в силах будет забыть этого зрелища, тем более подростки тринадцати лет.
Том поболтал с ними ни о чем, и они поднялись обратно к себе в комнаты. Том решил выйти и поразмышлять на свежем воздухе, в шезлонге под крышей террасы. Несмотря на ужасную погоду, было довольно тепло, и созерцать дождь из сухого теплого места было приятно. Он сидел так, когда у дома возникла знакомая фигура.
Рой Макдэрмотт махал ему в знак приветствия. На нем была ковбойская шляпа, с которой потоками стекала вода. С первого взгляда Том понял, что Рой не просто зашел проведать его из вежливости.
— Как дети? — спросил он.
— Почти все время молчат.
Рой задумчиво кивнул.
— Я могу чем-то помочь? — спросил Том.
Старик сделал глубокий вдох, поджал губы и пристально посмотрел на Тома. Несколько секунд он молчал, не отводя глаз, так что Тому стало неловко.
— Возможно, я об этом пожалею… Том, пойдемте, я кое-куда вас свожу…
— Куда это? Меня настораживает ваш загадочный вид…
— Поверьте, вам это будет интересно.
Рой Макдэрмотт повернулся и жестом пригласил Тома следовать за ним.
* * *
На всем пути до Олдчестера, который находился в другом конце города, Рой не проронил ни слова. Он доехал до Проспект-стрит и припарковался у приземистого двухэтажного здания коричневого здания. Вдаль от него тянулись полуразрушенные дома, бывшие некогда особняками Оушэнсайда. Для многих жителей Мэхинган Фолз этот квартал стал символом чрезмерных амбиций, напоминанием о том, что хорошо бы всякому сверчку знать свой шесток. За этот урок дорогую цену заплатил Дуг Гиллеспи. Желая нажиться на экономическом подъеме, который начался после кризиса 80-х, он, простой мелкий агент по недвижимости, вложился в застройку этого квартала. Он увидел здесь потенциально выигрышное дело и долго вел переговоры с муниципалитетом, чтобы получить разрешение на застройку южной окраины города. Взяв огромный кредит, он также привлек дюжину инвесторов, чтобы выкупить землю, пока цена на нее не поднялась, возвел два жилых комплекса и оборудовал их новейшей инфраструктурой. Здесь появились несколько рядов домов, заасфальтированные дороги… Но Гиллеспи не был особенно успешным агентом по недвижимости, и у него совершенно не было предпринимательской жилки, в итоге он не смог привлечь покупателей. Гиллеспи понес огромные убытки, и строительство влетело ему в копеечку. Еще раньше, чем здесь появились первые жильцы, проект Оушенсайд был свернут, и единственным жилым домом оказался тот, где жил Дуг Гиллеспи с женой и тремя детьми. Подобно Икару, он захотел подняться слишком высоко и коснуться солнца, но расплатился за свое тщеславие жизнью.
Он бросился с пика Мэхинган Хэд на прибрежные скалы в декабре 1985 года, предварительно размозжив головы кочергой четырем своим домочадцам, чтобы избавить их от долгов и позора.
С тех пор никто не возвращался к заброшенному проекту застройки, а дома так и стояли без жильцов, постепенно разрушаясь.
Том упер руки в бока и окинул взглядом старые потрескавшиеся фасады, проросшую сквозь асфальт траву и покрытые мхом крыши. Они с Роем спрятались под козырьком от этого адского дождя, который затоплял город.
— Очаровательная у вас прогулка, Рой.
— Я вас не туда веду, а вот куда, — сказал старик, указывая пальцем на второй этаж здания, напротив которого они стояли.
Перед серой занавеской светилась зеленым неоном рука с надписью «Экстрасенс».
— Рой, вы же шутите, да?
Не говоря ни слова в ответ, его сосед толкнул дверь и вошел в здание. В эту секунду капли снова заколотили об асфальт. Том покачал головой.
— Просто не могу поверить, — процедил Том сквозь зубы. Он не знал, раздражает его или забавляет эта странная причуда.
Поднявшись по лестнице, они вошли в квартиру, которая занимала весь этаж. Рой, казалось, был здесь как у себя дома.
— Закройте за собой дверь и задвиньте щеколду, — сказал он Тому, когда они вошли. — Марта не любит, когда заходят без спроса и пинком открывают дверь.
— А мы разве не это сейчас сделали? Даже не позвонили…
— Ну, замок не был закрыт. Значит, нас ждут.
Украшенная со вкусом гостиная привлекала внимание экзотическим сочетанием антикварной мебели и плакатов с магических шоу начала XX века и вела к открытой кухне. Том уловил витавший в воздухе аромат благовоний.
Вышитый бисером занавес дрогнул, и он увидел женщину лет шестидесяти с впечатляющей копной седых волос. Высокая, с широкими плечами и тяжелой грудью, подчеркнутой глубоким вырезом, который обнажал ее веснушчатую кожу. Широкие бежевые штаны не могли скрыть ее широкую талию. Она смотрела на своих гостей поверх очков-половинок, и Том обратил внимание на яркую синеву ее глаз.
— Значит, ты все-таки решился? — сказала она, обращаясь к Рою, который указал на Тома.
— Марта, представляю тебе Тома Спенсера. Том, это Марта Каллиспер.
— У меня такое неприятное чувство, что я один не понимаю, что здесь происходит, — пожаловался Том.
— Ты ничего ему не рассказал? — удивилась Марта.
Рой пожал плечами.
— Я подумал, будет лучше, если ты сама все расскажешь.
— Рой Макдэрмотт, очень на тебя похоже! Мистер Спенсер, будьте так любезны, пройдите за мной…
Том хотел было протестовать, но она уже ушла за шторку, и Рой жестом пригласил его идти.
— Доверьтесь мне, — сказал Рой.
Том обнаружил себя в длинном малоосвещенном коридоре и прошел до странно темной, несмотря на два высоких окна, комнаты. Свет рассеивался сквозь серые шторы, и тяжелые портьеры были наполовину задернуты. Том заметил неоновую вывеску в форме руки за стеклом, по которому барабанил сильный дождь.
Вокруг себя Том видел деревянные шкафы и полки, набитые книгами и журналами. Между стопок книг теснились старые карточные колоды, коллекция маятников, склянки с надписями «мандрагора», «белена», «полынь», «зверобой» с кореньями и травами внутри; потертая остроконечная шляпа, хрустальные шары разных размеров, пара старых наручников…
— Они принадлежали Гудини, — сказала Марта, проходя по другую сторону большого письменного стола, где на кожаной подкладке горели кусочки ладана внутри ракушки.
— Фокуснику?
— Ему самому. Присаживайтесь, мистер Спенсер.
Напротив него стояли два кресла. Марта зажгла лампу «Тиффани» из разноцветного стекла, что несколько оживило комнату.
— Предпочитаю послушать стоя, — заявил Том, который почувствовал себя пойманным в ловушку.
Рой, в свою очередь, устроился в кресле.
— Что я здесь делаю? — спросил Том.
Он заметил деревянную этажерку с огромной книгой под стеклом. Пожелтевшие страницы и потертая обложка выдавали почтенный возраст фолианта. Том разобрал выгравированное золотыми буквами название: «De Vermiis Mysteriis».
— Как драматург вы, полагаю, верите в силу книг, не так ли? — спросила Марта хриплым голосом.
Том глубоко вдохнул воздух, прежде чем ответить:
— Я верю в силу слов в книгах, да.
— Именно они двигают миром. Книги о религии, законах, науке и даже художественные книги… Без них мир не простоял бы и дня. Та, что вы видите перед собой, — возможно, последняя в своем роде… Вы верите в Бога, мистер Спенсер?
— Поскольку нет никаких доказательств, я предпочитаю оставаться осторожным.
— Эта книга раскрывает существование не одного, а многих божеств. Одни чудовищнее других. Судя по всему, чтение этой книги способно серьезно подорвать психическое здоровье того, кто отважится на чтение.
Марта Каллиспер, судя по ее профессии и обстановке комнаты, подумал Том, прочла книгу от корки до корки и поплатилась за это душевным здоровьем. Он решил, однако, оставить это замечание при себе и сосредоточиться на главном.
— Для этого вы меня позвали? Вступить в клуб любителей нечестивого чтения? — спросил он иронично, покосившись на Роя.
Марта откинулась на спинку. Кожаное кресло скрипнуло. Она соединила пальцы в пирамидку и посмотрела на Тома задумчиво.
— Слышали ли вы о процессах над салемскими ведьмами? — спросила она.
Том вздрогнул.
— Вы шутите?
— Я никогда не шучу о таких вещах.
Марта сняла очки, будто подчеркивая серьезность своих слов, и устремила лазурный взор на Тома. Тот кивнул на соседа.
— Рой, вы шпионите за мной? Вы читали тетради, да?
Рой покачал головой с оскорбленным видом.
— Нет, конечно, нет!
— Тогда откуда вы знаете, что я как раз читаю сейчас о салемских ведьмах?
Марта пришла старику на помощь.
— Поскольку вы читаете труды Гари Талли… Не удивительно, что рано или поздно вы должны были наткнуться на предмет его одержимости.
— Вы были с ним знакомы?
Марта криво улыбнулась, ее улыбка совсем не казалось радостной.
— Конечно.
— Так вот почему я здесь.
— С тех пор, как вы стали задавать Рою вопросы, он приходил со мной советоваться. Я сказала, что было бы лучше для вас держаться подальше от всей этой истории, но, в конечном счете, это ему решать.
Рой наклонился к соседу.
— Вы упрямый человек, Том. Я понял, что вы не оставите поисков, несмотря на мои советы. Я решил не ждать, когда вы влезете куда не следует, а тихо и мирно обо всем поговорить.
— Мы меня пугаете. Что происходит? Я потревожил какую-то древнюю секту?
Рой и экстрасенс обменялись многозначительными взглядами.
— Скажите, могу я вас спросить, что содержится в обнаруженных вами архивах? — спросила женщина, соединив пальцы под подбородком.
— Я только читаю и пока не могу сказать вам многого.
— Гари Талли был одержим салемскими ведьмами.
— Это правда.
— Полагаю, имя Дженифаэль Ашак вам уже встретилось?
Том почувствовал, что бледнеет.
— Да.
— Значит, вы знаете, что с ней произошло?
— Я только что прочитал. Послушайте, какое все это имеет ко мне отношение?
Марта Каллиспер провела языком по губам, не сводя с Тома внимательных глаз.
— А что вы знаете о своем доме?
Сердце бешено заколотилось в груди у Тома. Он все время чувствовал это, пока читал, но не хотел себе признаваться.
— Гари Талли поселился именно на Ферме и отремонтировал ее, потому что это был дом Дженифаэль Ашак? Значит, моя семья живет в доме ведьмы.
Рой шмыгнул носом, а Марта кивнула.
— Бог ты мой… — выдохнул Том.
— Мистер Спенсер, — сказала Марта, — мне неизвестно, чем вас на самом деле интересуют архивы, которые вы обнаружили, но знайте, что мне очень хотелось бы с ними ознакомиться. Как вы можете заметить, нас с Гари Талли объединяет определенный интерес к оккультным наукам.
— И Марте можно доверять, — добавил Рой.