Когда мне было одиннадцать, родители велели мне держаться подальше от моего нового одноклассника с веснушками и ярким галстуком, так что, само собой, мы стали лучшими друзьями и неизменными партнерами в проказах и доведении учителей до слез отчаяния.

Следующие восемь лет наша дружба оставалась загадкой для всех. Саймон приводил учителей в ужас тем, что катался по футбольному полю на своем байкерском мотоцикле. Однажды мы разобрали на части машину замдиректора и аккуратненько разложили ее в школьном дворе, как детали сборной пластиковой модели. Мы издавали пасквильный школьный журнал, набитый шутками, подслушанными в телепередачах, и создавали радиопостановки, в которых высмеивали всех, кого знали. Когда к тебе задираются, самый лучший выход — подружиться с тем, кого все боятся. Саймон отвратил меня от учебы, а я выставлял его заблудшей овцой всякий раз, когда он приклеивал школьного кота к столу или устраивал телефонные розыгрыши. Я волновался о том, что у нас будут неприятности, а он придумывал, как сжечь школу и не попасться.

Мальчики не устают от баловства. Пока наш класс изучал принципы экономики и теорию гравитации, войну Алой и Белой розы и шекспировский символизм, мы потрошили мячики для гольфа и связывали учеников резинками, вырезали на партах космические корабли и подделывали записки родителей о том, что заболели и не придем в школу.

В период полового созревания Саймон купил кожаный пиджак. Я остановил свой выбор на оранжевой нейлоновой рубашке поло на липучках. Он был похож на Джеймса Дина, я — на Саймона Ди.[2] Чтобы знакомиться с девушками, мы записались в школьную оперу. Саймон познакомился с голубоглазой блондинкой за кулисами, пока я исполнял на сцене роль танцующего крестьянина в жуткой бездарной постановке «Проданной невесты». Мы устраивали свидания вчетвером. Мне досталась подруга блондинки, у которой ноги напоминали ножки кресла из гнутого дерева, а лицо было цвета древесностружечных обоев, но ее отцу принадлежал кондитерский магазин, так что шоколад нам доставался бесплатно. Я вместо Саймона звонил его подружкам, потому что у меня язык был лучше подвешен, и торчал у него дома так долго, что его родители начали думать, что я сирота. Наша дружба сохранилась, потому что, как пассивный курильщик вдыхает табачный дым, так мне от него передавались уверенность в себе, заносчивость и харизма. Благодаря ему я перестал считать, что никто в мире меня не понимает. И он обосновался в моей памяти и в моем сердце, как тень Питера Пена, готовая вернуться, как только возникнет необходимость, на долгие годы после его бессмысленной трагической гибели.

Наша последняя встреча перед его смертью получилась особенной. К тому времени наши дороги разошлись, он стал жить обычной жизнью, обзавелся семьей и домом в деревне, а я превратился в человека не от мира сего и жил один в городе. Связавшись после долгого перерыва с Саймоном, я пригласил его съездить со мной в графство Сомерсет на фестиваль ужасов в городок Силбертон, где узкие улочки утопали в тумане, стелющемся над дельтой реки, и рыбачьи лодки лежали на боку в грязи, как выброшенные игрушки. Это место было пропитано запахом рыбы, смолы и гниющих раковин, а местные жители здесь были до того неразговорчивы, что казалось, их с детства приучали молчать.

В гостинице, кирпичном здании недавней постройки, похожем на общественный туалет, не оказалось записей о том, что мы забронировали номера, и, естественно, из-за фестиваля все места были заняты. В поисках жилья мы нашли гостевой дом ниже по реке. Там нам пришлось тащить сумки по трем лестничным пролетам и узким коридорам под наблюдением хозяйки, которая боялась, что мы порвем ее яркие, как в индийском ресторане, обои. Кровати в номерах оказались влажными и пахли водорослями.

К тому времени, когда мы вернулись в гостиницу, где проходил фестиваль, вечеринка по случаю его начала уже была в разгаре. В фойе неуверенно разгуливал желтый пушистый пришелец, пытаясь удержать кружку с пивом в резиновых когтях, две юные готессы[3] жались к стойке, то и дело оборачиваясь, как будто в любую минуту их родители могли войти сюда, увидеть их, поднять руки, указывая на своих чад, и начать вопить, как персонажи из фильма «Вторжение похитителей тел».

Каждый год фестиваль имел тему, и в этом году она называлась «Убийцы на страницах и на экране», поэтому в разных концах фойе стояло несколько Ганнибалов Лектеров и еще один улыбавшийся во весь рот парень с отпиленной верхушкой головы. Работники зала по очереди выглядывали из-за двери на кухню, чтобы поглазеть на него.

— Ты что, всегда вот так развлекаешься? — спросил меня Саймон, удивленный тем, что я могу получать удовольствие от общения с чудаками, переодевающимися в Джейсона и Фредди Крюгера,[4] и от фильмов, которые уже никто не смотрит. — Кто вообще приезжает на такие собрания?

— Книжные люди, одинокие люди, — просто ответил я, указав на переполненный зал. — Здесь не нужно помнить о приличиях, и самое веселье начнется в полночь, когда все напьются. Слушай, ты же говорил, что у тебя жизнь слишком пресная. Вот тебе что-то новенькое для разнообразия.

Саймон выглядел неуверенно. Читал он мало, если вообще когда-нибудь читал, поэтому книжные стенды и литературные разговоры ему были неинтересны. Он принялся рассказывать о своихдетях, и слушать его было скучно. Я хотел, чтобы он стал тем парнем, которым я восхищался в школе. Впрочем, он не отказался выпить и в конце концов расслабился после пары бокалов крепкого местного пива, которое кружилось внутри стеклянных стенок, как темная песчаная буря.

— Так что, все эти писатели ищут здесь вдохновения? — спросил он.

— В некотором роде. Вот возьми тему этого года. Нас интригуют мотивация, метод, развитие характера персонажа. Как правдоподобно изобразить убийцу? Из кого выйдет хорошая жертва? — Говоря это, я думал о том, как приобщить Саймона к своему миру. — Вот, к примеру, мы с тобой. Я здесь как у себя дома. Люди меня знают. Если бы я пропал, кто-то бы это заметил и стал бы задавать вопросы. А вот ты — человек посторонний. Когда-то ты был крутым парнем, одиноким байкером, которого никто не знал. Здесь тебя и подавно никто не знает, что делает тебя идеальной жертвой.

— Почему это? — Саймон не привык легко сдаваться. Его любопытство было задето, и он хотел разобраться.

— Потому что потребуется определенная храбрость, чтобы тебя убрать. Это станет демонстрацией силы. Убийцы ищут славы, чтобы скрыть за ней свою неадекватность. Но при этом им доставляет удовольствие ощущение потери.

Саймон фыркнул.

— И как это происходит?

— Дело в том, что грусть имеет свое странное очарование, ты не замечал? Это что-то вроде горькой сладости. Вот возьми хотя бы готов и их увлеченность смертью и разложением.

— Хорошо. Значит, жертву выбрали. А кто будет убийцей?

— Посмотри вокруг. Кого бы ты выбрал?

Саймон окинул оценивающим взглядом стоящих у стойки.

— Двойники Джейсона и Крюгера — вряд ли. Это психи, которые от вида порезанного бумагой пальца в обморок падают. Они с удовольствием посмотрят, но сами постоят в сторонке.

— Хорошо. Дальше.

— Готы не станут никого убивать, хоть и ходят постоянно как в воду опущенные. Выглядят круто, но кишка тонка.

— Превосходно.

— А вот этот… — Он ткнул большим пальцем себе за спину. — Этот выглядит так, будто пришел сюда, чтобы накупить книжек про парней, которые убивают своих матерей. Ему до настоящего убийства один шаг.

— Да, на фестивали такие тоже захаживают. На интервью с авторами они садятся в передних рядах и всегда первые тянут руку с вопросами. Тут есть один тип, бывший врач, от которого даже мне не по себе. — Я указал на бледного, как сама смерть, мистера Генри с сальной прядью поверх лысины и кожей цвета выгоревших на солнце книжных страниц. Он не пропустил ни одного фестиваля, хоть не был ни писателем, ни критиком, ни даже читателем. — Он как-то рассказал мне, что собрал самую большую в стране коллекцию фотографий автокатастроф и кожных болезней.

— Какая мерзость! Я знал, что тут будут такие извращенцы.

— Расслабься. Он слишком очевидный претендент. Основное правило историй про серийных убийц — главным злодеем должен быть тот, на кого никогда не подумаешь. Ты заметил, что у бара вьются несколько симпатичных кучерявых девчонок?

— Тут ты прав, — нехотя признал Саймон, наблюдая за двумя девушками поверх кружки.

— Иди познакомься, — предложил я. — А я тут поговорю со старыми друзьями о странных книгах, или наоборот.

После этого я ввязался в долгую дискуссию, переходящую в спор, о достоинствах второй и третьей частей «Психо»,[5] о Томасе Дише[6] и Уильяме Хоупе Ходжсоне[7] и о том, что нужно, чтобы написать хорошую книгу. При этом я совершенно потерял счет времени. На часы я посмотрел, только когда над баром начали опускать жалюзи. Попрощавшись с собеседниками, я побрел сквозь сырой речной воздух к гостевому дому.

Каким-то образом я пропустил тропинку и оказался на вязком от водорослей берегу гавани. Единственными звуками здесь были шелест волн и поскрипывание мачт. Вода прибывала, отчего лодки поднимались из своих могил, как ожившие трупы. Я, пьяный и веселый, вдруг почувствовал усталость, сел на коричневый песок и позволил морскому туману медленно раскрыть мне свои секреты. Вокруг меня образовалось заметное кольцо, похожее на облачко тумана в компьютерных играх, которое не отстает от тебя, как бы быстро ты ни бежал. У стены гавани стояла забытая лопата, которой, должно быть, копал червей какой-то рыбак. Рядом растянулись, как платки сирен, нейлоновые оранжевые сети в вонючих водорослях.

И через какое-то время сквозь туман я рассмотрел тонкую фигуру. Голова ее была немного наклонена набок, одна рука висела ниже другой, как у знаменитой сборной фигурки «Забытый узник» или как на обложке моей «Седьмой книги страшных рассказов издательства „Пэн“». Человек стоял так неподвижно, что был больше похож на поднявшуюся из-под песка резную фигуру на носу корабля, чем на живое существо.

Стоял сильный запах озона и гниющей рыбы. Фигура подняла мокрый изодранный рукав к черепу и потерла лоб, словно хотела сорвать кожу и обнажить кость. Выглядела она так, будто вышла из темных морских пучин.

— Я упал с этого гребаного дока и еще и рукав разорвал. Блин, я сейчас умру, — произнес голос Саймона.

Фигура покачнулась и рухнула спиной на песок с глухим звуком.



На следующее утро орущие чайки летали так близко к моей спальне, что я мог заглянуть им в клювы. Утреннее солнце било в окно, и его лучи просверливали дыры в моем мозгу. Во рту стоял вкус старого одеяла. Мне нужен был воздух.

Я постучал в дверь Саймона, но никто не ответил. Завтрак к этому времени уже закончился, и хозяйка куда-то ушла. Байкерский мотоцикл по-прежнему стоял на парковке за домом.

Прилив закончился, и туман ушел, оставив на береговой полосе серебристые морские черенки и причудливые узоры зеленых водорослей. По каменной дорожке над гаванью шла какая-то пожилая дама в круглой вязаной шапочке и с сумкой в руке. Кроме нее никого не было видно. Лишь чайки продолжали верещать и носиться кругами в воздухе. Я осторожно прошел по берегу к той точке, где упал Саймон, и опустился на колени. Найти это место удалось не сразу. Осторожно проведя рукой по мягкому бугорку, я открыл полный песка рот, забитые ноздри и налитый кровью, исцарапанный ракушками глаз, который безжизненно смотрел в небо. Я поднялся, наступил на лицо и покачался вперед-назад, чтобы его голова глубже погрузилась в песок. Потом я осторожно сгреб на него еще песка, разгладил, сверху забросал бесформенными пучками водорослей и добавил для пущей правдоподобности пару ракушек. Наконец я забросил как можно дальше в стоячую воду гавани лопату, которой перерубил его шею.

Когда я шел в гостиницу, чтобы прочитать лекцию «Случайная смерть. Роскошь злодеяния», меня охватило щемящее ощущение счастья. Я знал, что у меня достаточно времени, чтобы в полной мере насладиться восхитительной утратой моего старого друга. Впереди дни, месяцы, годы.

Марк Сэмюэлс

СТРАЖИ

Марк Сэмюэлс родился в лондонском районе Кланам. Он — автор двух сборников рассказов, «„Белые руки“ и другие страшные рассказы» и «Черные алтари», а также новеллы «Лик сумерек». Его третий сборник, предварительно названный «„Глипотех“ и другие мрачные процессы», должен в скором времени выйти в издательстве «Midnight House».

Рассказы Марка Сэмюэлса входили как в «Антологии лучшего современного хоррора», так и в книги серии «Лучшие фэнтези и хоррор-рассказы этого года», а также в такие сборники, как «Летние холода», «Инферно» и «Один на темной стороне». Дважды он был номинирован на Британскую премию фэнтези.

«Когда мой друг Адам Клейтон в 2000 году написал книгу „Подземный город“, — вспоминает Сэмюэлс, — ее публикация вновь пробудила во мне интерес к заброшенным „призрачным“ станциям лондонского метро, и я начал изучать этот вопрос подробно. Эти исследования каким-то образом смешались в моем воображении с фильмом 1970 года „Линия смерти“, с моим любимым актером Дональдом Плезенсом. Его образ потрепанного жизнью полицейского в свою очередь смешался с мотивами произведения „Смерть и буссоль“ Хорхе Луиса Борхеса. Мой рассказ — то, что из этого получилось».





Инспектору Грею пришлось принять участие в этом деле частично из-за неудачного стечения обстоятельств, частично из-за фотографии на обложке книги о лондонских городских легендах под названием «Тайное подземелье». Он вообще-то не должен был находиться в то время в той части Лондона, но ему пришлось задержаться допоздна у себя в кабинете, чтобы дописать несколько отчетов, которые его начальник требовал представить завтра утром. Если бы он проехал мимо того места на несколько секунд раньше, то ничего бы не заметил. В конце концов, он был не при исполнении, и интересовало его только одно: поскорее вернуться в свою грязную квартиру в Тафнелл-парке, пропустить пару стаканов виски и забыть об этом дне.

Для развлечения он запланировал почитать какой-нибудь дешевый романчик ужасов из своей небольшой коллекции. Телевизор сломался несколько месяцев назад, и, вместо того чтобы починить его, он пристрастился к чтению старых выцветших книг, сохранившихся еще с шестидесятых-семидесятых годов, с желтыми ветхими страницами и броскими обложками. Грей даже считал себя знатоком и ценителем обложек. Более того, он придерживался взглядов, напрямую противоречивших известной старой истине, что не стоит судить о книге по обложке. В душе он был убежден, что книги с жуткими фотокомпозициями на обложках несравненно лучше тех книг, на обложках которых изображены избитые символы жанра ужасов: черепа, змеи или, к примеру, готические замки.

В Скотланд-Ярде из-за его пристрастия к чтению над ним даже посмеивались. Большинство его коллег разговаривали только о том, что вчера вечером показывали по телевизору, или о порнофильмах, которые они брали напрокат в местном магазине «Обсин пабликэйшн». За спиной они даже стали называть его Таинственным Детективом, и однажды он, быстро развернувшись, увидел, что несколько констеблей, приложив указательные пальцы к зубам, изображают вампиров. С тех пор Грей озаботился тем, чтобы во время короткого обеда никто не видел его читающим любимые книги. Вместо них он стал разворачивать большую газету, когда за своим столом поедал принесенные из дома сэндвичи. Подобное отстранение от коллег было ему не в радость, и он начал подумывать о том, что без него работа в отделении шла бы более слаженно.

А увидел Грей вот что: проезжая на своей машине мимо станции метро «Кентиш Таун», он заметил низкорослое худенькое существо, которое смотрело сквозь решетчатые ворота. Одетое в черные бесформенные лохмотья, ростом оно было каких-то пять-шесть футов. Лицо его скрывала копна пыльных волос до плеч.

Грей проехал мимо станции ровно в час ночи, и закрылась она совсем недавно. Он остановил машину и обернулся проверить, не исчезло ли видение, но от него не осталось и следа. Наверняка, подумалось ему, коллеги из отделения посмеялись бы над ним сейчас, сказали бы, что он слишком много читает этих чертовых книг. Но сердце в груди Грея забилось учащенно. Он не мог так просто выбросить загадочное существо из головы. То, что он увидел, не было плодом его воображения. Там действительно кто-то стоял.

Станция уже закрылась, но это не значит, что в ней никого не осталось. Когда перестают ходить поезда, на платформах и в туннелях люди еще работают. Целая армия уборщиков, называемых «чистильщиками», ходит по путям, собирая мусор. Собирать необходимо все: пивные банки, недоеденную пишу, газеты, даже сбившиеся в комки человеческие волосы. Также в туннелях работают «проходчики» — инженеры, проверяющие исправность путей. Возможно, Грей просто заметил какого-нибудь ночного работника, подошедшего к воротам отдохнуть, сходство которого с жутким существом на обложке «Тайного подземелья» было не более чем игрой света и тени.

Как бы то ни было, увиденное засело у него в голове и, когда он наконец заснул, наполнило его сон тревожными образами. Ему снились бесконечные темные подземные туннели и зловещая тишина, изредка нарушаемая отдаленными шорохами и шепотом. Если бы он не увидел того, что стояло у ворот (или того, что, как ему казалось, стояло у ворот), дело, которое попало в его поле зрения на следующий день, могло бы не показаться важным и заслуживающим расследования.



На следующее утро, сидя за своим рабочим столом с чашкой мерзкого растворимого кофе, Грей просматривал недавно поступившие дела. В последние месяцы его все сильнее и сильнее охватывало ощущение собственной ненужности. Суть в том, что расследования, которые ему поручали, оказывались пустой тратой сил и времени. Ранение, которое он получил несколько месяцев назад, когда ловил Монтроуза, серийного насильника, уложило его в больницу на несколько недель и стало причиной таких внутренних повреждений, с которыми, по совету врачей, ему следовало вести гораздо более спокойный образ жизни. Начальство, конечно, сделало все, что было в его силах, и нашло ему применение, правда, связанное с бумажной работой. Однако, хотя его прежние назначения у него не забрали, Грей заметил, что со временем ему стали поручать дела, практически не имевшие шансов быть раскрытыми. Чаще всего связанные с исчезновением людей.

Грей, и раньше не очень-то общительный, после этого замкнулся в себе еще больше. Избиение повлияло на его разум не меньше, чем на тело. Мало-помалу он отдалился от старых друзей. Нашлись тысячи причин не поддерживать с ними связь. Он чувствовал себя пустой раковиной, и любое соприкосновение с окружающими лишь усиливало это впечатление. Скотланд-Ярд предложил Грею помощь психолога, чтобы справиться с последствиями травмы, вызванной случившимся, но это показалось ему еще более отвратительным, чем предложение врачей пройти курс лечения антидепрессантами. Когда судьба бралась направлять его жизнь, он предпочитал не противиться, а приноравливаться. И все равно он чувствовал себя пропавшим человеком, которого назначили разыскивать других пропавших.

Грей провел языком по обожженным губам, в очередной раз проклиная слишком горячий и отвратительный на вкус кофе, и тут его внимание привлекло сообщение, поступившее всего несколько часов назад. Несмотря на то что заявление о пропаже человека обычно принимается через несколько дней после самого исчезновения (кроме случаев исчезновения детей), этому заявлению дали ход сразу, поскольку в данном случае не было сомнений в том, что пропавший не решил скрыться сам. Он был машинистом метрополитена (или оператором, как их теперь называли). Звали его Адам Дрейтон. Самое любопытное заключалось в следующем: он покинул поезд между станциями «Камден Таун» и «Кентиш Таун» на Северной линии. Это был последний рейс в тот день, и закончиться он должен был в 1:30 ночи. Более того, если в вагонах находились пассажиры, они тоже исчезли.

Рано утром заменяющий машинист отогнал состав на боковой путь. На обложке папки с делом какой-то шутник из отделения написал маркером: «Метро „Мария Целеста“?[8] Дело для Таинственного Детектива?»

Но инспектор Грей, по какому-то совершенно невероятному стечению обстоятельств, оказался одним из немногих людей, которым имя Адама Дрейтона было знакомо в другой связи. Ибо так звали автора-редактора довольно странного сборника городских легенд, опубликованного под названием «Тайное подземелье», обложка которого не шла у него из головы.



Весь день Грей провел в комнате отдыха в депо у станции «Финчли сентрал», допрашивая коллег Дрейтона. Здесь машинисты коротали время между сменами, пили кофе, курили и читали газеты. Они оказались довольно разговорчивыми, хотя инспектор не мог не заметить, что к представителю закона они относились настороженно и с опаской. Кое-кто из них даже, похоже, считал исчезновение Дрейтона делом внутренним и полагал, что его расследованием должен заниматься профсоюз. Вмешательство извне, полиции или кого-то другого, здесь явно не приветствовалось, но нашлись два-три человека, сохранивших чувство индивидуальности, которые были способны понять, что Грей явился не для того, чтобы обвинить их в чем-то, а чтобы узнать, что могло заставить Дрейтона так поступить.

Один из машинистов, Карлос Мигель, уроженец Кастилии, был особенно общительным. Покинув Мадрид в начале девяностых, он давно обосновался в этой стране. Мигель, высокий, сохранивший к сорока годам прекрасную фигуру, с копной иссиня-черных волос и аккуратно подстриженными усами, был чуть ли не единственным другом Дрейтона, которого остальные считали чудаком, чьи политические взгляды были недостаточно радикальны. Он разделял интерес Дрейтона ко всему загадочному, и, когда остальные обсуждали деятельность профсоюза и футбол, они часто уходили в уголок и разговаривали о своем.

Если бы Грей не знал о том, что Дрейтон участвовал в составлении «Тайного подземелья», он бы не сумел расположить к себе Карлоса Мигеля.

— Что же, — сказал испанец, — значит, вы знакомы с el libro de Drayton?[9]

— Да, — ответил Грэй. — Мне кажется, там все порядком приукрасили, но обложка…

Мигель перебил его:

— Синьор, вы знаете, что Дрейтон устроился машинистом в метро только для того, чтобы иметь возможность ходить по туннелям Северной линии и изучать их загадки?

Грей покачал головой.

— Что ж, — продолжил Мигель, — вы должны понять, что он был одержим ими. Дрейтон рассказал мне, что в Северную линию входит самый длинный во всей сети туннель, больше семнадцати миль, детище Чарльза Йеркса. Это отрезок между станциями «Ист Финчли» и «Морден». К тому же здесь находится самый глубокий туннель. У станции «Хэмпстед» он проходит в девятистах футах под поверхностью земли. У него было множество разных теорий о том, что там находится; fantástico ¿no?[10]

— Слухи, догадки, домыслы, — прокомментировал Грей. — Все это не более чем выдумки. Ведь он был редактором серии книг о городских легендах. Да, я согласен, что его исчезновение при таком увлечении — это невероятное совпадение, но все же…

— Perdón, señor,[11] но не все так просто. Дрейтон был моим другом. Он мне доверял. La estaciones fantasmas, вы знаете о них? О станциях-призраках? «Норт Энд», «Сити Роуд», «Саут Кентиш Таун» и «Кинг Уильям Стрит». Вот что занимало Дрейтона.

— Эти брошенные станции?

— Si,[12] брошенные. Pero в глазах Дрейтона — no.[13]«Захваченные», сказал бы он. Небезопасные. Когда ведешь последний поезд на линии, проще сбавить скорость, верно? Это можно сделать, проезжая эти станции. Можно даже совсем остановиться. Пассажиров в такое время не так уж много, а кто есть — или пьян, или спит, и не станет жаловаться, ¿tu comprendes?[14]

— Вы хотите сказать, что Адам Дрейтон остановил поезд и сошел на одной из таких станций?

— Como una palomilla atraída por la llama…

— Я не понимаю.

— Как мотылек летит на свет…



В тот вечер, вернувшись в свою тесную квартиру в Тафнелл-парке, Грей сел в свое любимое кресло с «Тайным подземельем» в руках. Несколько раз он перелистывал ломкие желтые страницы то вперед, то назад. Книга была разделена на несколько глав, каждая из которых была посвящена отдельной «подземной» городской легенде.

«1. Случаи посмертных мутаций на кладбищах Лондона. 2. Заброшенные перевернутые небоскребы. 3. Массовое исчезновение людей из подземных бомбоубежищ во время немецких бомбардировок Лондона. 4. Граффити или оккультный символизм? 5. Скрываемые свидетельства строителей подземных линий метро 1860–1976 гг. 6. Закрытие ответвления линии Флит до Фенчерч-стрит. 7. Секретные бункеры или центры уничтожения? 8. Низкоуровневые платформы предполагаемого экспресс-метро: почему они приводили к безумию? 9. Скрытые шахты, ведущие в подземный Лондон».

В последней главе был один параграф, который, очевидно, стал причиной тревожных снов, преследовавших Грея в ту ночь. Говорилось в нем следующее:



Большая часть города теперь расположена не на поверхности, а под землей, и нет нужды перечислять все бесчисленные туннели, подземные парковки, подвалы, усыпальницы, бункеры, цокольные этажи, склепы, ходы и коллекторы. Каждое здание в Лондоне имеет нижнюю часть, скрытую глубоко под землей. Под нашими ногами — руины англосаксонского Люнденвика и римского Лондиниума. Современный город со временем будет поглощен. Этот неоново-бетонный лабиринт станет Атлантидой катакомб. Чем выше мы строим, тем глубже в землю нам приходится вгрызаться, чтобы поддержать постройки на поверхности. Все жуткие нечистоты, которые мы закачиваем под землю, вся грязь и гниль, зародыши, фекалии и сперма, кровь и слизь, но больше всего волосы — какое это пиршество для подземных обитателей, которые существуют в темноте и избегают солнечного света! Эти создания ненавидят нас и имеют на то все причины.



Его внимание перескакивало с текста на причудливые черно-белые фотографии, разбросанные по книге. Где их нашел Дрейтон, было непонятно, потому что авторство нигде не указывалось. Может быть, они принадлежали ему самому. Вот что было на них изображено.

Передняя обложка: размытая человекоподобная фигура, сфотографированная из движущегося поезда, с лицом, почти полностью закрытым волосами. Между прядями просматривается некое подобие рта с острыми, как у акулы, зубами. Изможденное существо пятится в боковую ветку, прячась от света.

Стр. 18. Серия фотографий пустых гробов с разбитыми днищами.

Стр. 33. Чертеж подземной перевернутой башни в сорок четыре этажа с расходящимися от нее во все стороны ходами. Некоторые ведут на кладбища, другие — к канализационным трубам и так далее. Легенда: «Норт-Энд (Хэмпстед)».

Стр. 49. Нечто похожее на размытые кровавые отпечатки рук на выложенной белой плиткой стене станции «Британский музей»; сфотографировано во время ее использования в качестве бомбоубежища в 1941 году.

Стр. 87. Человеческие кости с черепом, лежащие рядом с рельсами в подземном туннеле.

Стр. 102. Надписи (углем?) на боку вагона марки «1972 Мк. 1»: «Голодные не спят», «Мы ползем через могилы», «Темнота за твоими глазами» и «Внизу только боль».

Стр. 126. Выходное отверстие сточной трубы, забитое огромным количеством волос, свисающих с дугообразного потолка викторианской кладки.



Грею оказалось относительно несложно получить ордер, чтобы попасть на закрытую станцию «Саут Кентиш Таун». Несмотря на то что наземное здание входа на станцию, где когда-то продавали билеты, теперь занимал массажный салон, все подземные шахты, коридоры и прочие проходы по-прежнему находились в ведомстве Лондонского метрополитена. После закрытия необходимость поддерживать их в рабочем состоянии отпала, и теперь некоторые части станции были небезопасны. Ради того чтобы попасть сюда, Грею пришлось согласиться на то, что его будет сопровождать инженер, работавший на этом отрезке Северной линии и знакомый с этим местом.

Этот инженер, Джон Хит, договорился встретиться с Греем у массажного салона на углу Кентиш-таун-роуд и Касл-плейс. Инспектор припарковал машину прямо у входа в здание. Он удивился, увидев, насколько его внешний вид все еще напоминает станцию метро. Не хватало только указателя на стене. У стоявшего тут же газетного киоска прохаживался невысокого роста человек в желтой каске и рабочем комбинезоне. Он держал тяжелую сумку с логотипом компании-подрядчика, и обе руки его были полностью покрыты толстым слоем сажи. Наверняка это был тот, кого определили Грею в помощь.

Седые, как пепел, длинные и ломкие волосы делали Хита похожим на пришельца из шестидесятых. Нос и рот его закрывала свободная защитная маска. Еще на нем были очки а-ля Джон Леннон, за толстыми линзами которых глаза казались жидкими. Он и правда был ужасно смешон.

После того как Грей показал свое полицейское удостоверение, они оба вошли в здание и инспектор объяснил владельцам массажного салона (которые, похоже, обрадовались, что их поиски были связаны не с этим заведением), что им нужно. Потом Хит, сверяясь со схемой строения, провел Грея на склад в самой глубине здания, откуда можно было попасть на пожарную лестницу.

От старых лифтовых шахт проку никакого не было, потому что кабины и всю механическую начинку из них убрали еще в 1924 году, когда станция закрылась, но по лестнице, ведущей на верхнюю лифтовую площадку, и по лестнице пожарного выхода, ведущей к нижней лифтовой площадке, все еще можно было пройти. Входные двери оказались закрыты на висячий замок, и Хит перепробовал несколько ключей из своей сумки, прежде чем нашел подходящий.

— Мне рассказали, зачем вам нужно сюда спуститься. — Голос Хита был приглушен мешковатой маской, закрывавшей рот и нос. — Но все равно это ничего не даст. Мы уже искали Дрейтона. Вы сейчас только лишний раз рискуете головой.

— Я сам решу, чем мне заниматься, — ответил Грей. — Просто отведите меня туда. Вы будете делать свою работу, я свою, идет?

— Смотрите под ноги, когда будем идти. Эти старые ходы очень опасны. Тут легко можно свалиться в вентиляционную шахту или оступиться перед поездом. Слышите?

Когда он открыл дверь, откуда-то снизу донесся отдаленный грохот вагонов, за которым через секунду последовал мощный порыв несвежего воздуха.

Хит усмехнулся, включил мощный фонарь и провел лучом по лестнице и по темно-зеленой плитке на стене перед поворотом. Ступени были завалены мусором.

Грэя поразило, как знакомо и одновременно странно выглядело место, в котором они оказались. Как любому лондонцу, к метро ему было не привыкать, и он много раз спускался в подземные лабиринты на разных станциях, правда, они всегда были ярко освещены и полны спешащих пассажиров. Но здесь царила темнота, и каждый шаг эхом усиливал ощущение полной изоляции. И все же это ощущение было вызвано только лишь отсутствием освещения и людей, потому что во всем остальном это была обычная станция метро после закрытия. С той только разницей, что с наступлением утра станция не оживала. Это была самая настоящая una estación fantasma, как выразился бы Карлос Мигель.

— Вы знали Адама Дрейтона? — спросил Грей, чтобы нарушить гнетущую тишину между звуками проезжающих поездов.

Видеть он мог только спину Хита. Инженер шел впереди, немного ссутулившись, и, судя по всему, думал только о работе. Все же после довольно продолжительного молчания он наконец ответил.

— Да, — сказал Хит. — Я много чего знал о нем. На Северной линии о нем легенды ходили. Он останавливал свой поезд в каких-то странных местах и сбивал расписание. Правда, работал он только по ночам, когда это было не так важно. Когда его собрались увольнять, профсоюз вступился за него горой. Они говорили, что он беспокоился о безопасности.

— О безопасности?

— Да, мол, что останавливался он из-за ложных сигналов и странных звуков на путях. Перестраховывался. Ехать медленнее предпочтительнее, чем рисковать. Так сказали профсоюзовцы.

Они спустились до конца лестницы и вышли на верхнюю лифтовую площадку. Плитка здесь уже была не зеленой, а грязно-бежевой и красной. В круге света от фонаря Хита инспектор заметил рекламные плакаты двадцатых годов: мыло «Лайфбой», паста-экстракт из говядины «Боврил», бульонные кубики «Оксо», жевательная резинка «Риглиз», пиво «Гиннесс». Очередной поезд пронесся в одном из туннелей под ними, и вызванный им порыв ветра захлопал потрепанными краями плакатов.

— Что вы знаете о пустующих станциях здесь, на Северной линии? Вы сами на них бывали? — спросил Грей.

— Кое-что знаю. Я на них всех бывал в разное время. О них дурная молва ходит. Самая важная — это «Норт Энд» или «Булл энд буш», как операторы ее называют, — отозвался Хит.

— И чем она важна?

— Там находится шлюз, — сказал Хит. — Вместо станции метро, которая там планировалась, в 1936 году ее превратили в центральный командный пункт. У некоторых станций на линии тоже есть шлюзы, но все они контролируются из «Норт Энда». Представьте, здание уходит под землю больше чем на тысячу футов, хотя изначально использовались только верхние уровни. Центр открыли в 1940 году, чтобы не допустить затопления всей системы метрополитена. До этого почти каждый шлюз контролировался по отдельности.

— Разве можно затопить всю систему?

— Если бы нацисты бросили бомбу в Темзу, туннели под рекой могли не выдержать. Через десять минут все подземелье наполнилось бы водой. По крайней мере, так говорили. Позже, в начале семидесятых, построили вторую зону шлюзов возле нескольких станций: «Шефердс Буш», «Олдгейт-Ист», «Баундс-грин». Прямо перед тем местом, где пути уходят под землю.

— Какое это имеет отношение к затоплению?

— Никакого. Они просто решили, что, когда прозвучит трехминутная готовность, люди перестанут соображать и ринутся в туннели метро, спасаясь от советских атомных бомб. Ну, вы поняли идею…

К этому времени они уже дошли до винтовой пожарной лестницы, которая уходила намного глубже, к нижней лифтовой площадке. Она была намного круче первой лестницы, и, спускаясь, Грей держал руку на стене. Эхо их шагов звучало так, будто за ними по пятам шли призраки.

— Кстати о странностях. Вы слышали о сторожевых поездах, о Стражах? — спросил Хит и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Первая остановка «Кинг Уильям Стрит» на заброшенной ветке, дальше он едет до «Боро», потом возвращается по ветке «Бэнк» Северной линии, останавливаясь по дороге только на станциях-призраках. Он едет до «Сити-роуд», до «Саут Кентиш Таун», на которой мы сейчас с вами находимся, а потом возвращается через «Камден» до конечной — «Норт Энд», под Хэмпстед-Хитом. О ней я вам, кажется, уже рассказывал. На этом поезде ездит команда техников, которые проверяют те места, где не бывают пассажиры. По ночам компания не подает тяговый ток на пути, поэтому старые вагоны возит дизель. Это бывает раз в неделю или около того. У каждой линии свой Страж.

— Вы что, меня за дурака держите? — раздраженно отозвался Грей. — Это же из книги Дрейтона. Похоже, вы читали ее. Это так?

Они вышли на нижнюю лифтовую площадку.

— Этот туннель ведет к северной и южной платформам, — сказал Хит. — Но он довольно длинный.

Если бы не совершенная нелепость такого предположения, Грей посчитал бы своего спутника каким-то загадочным существом, вырядившимся в комбинезон, чтобы сойти за человека. Коллеги в Скотланд-Ярде подняли бы его на смех за подобные подозрения, но он не мог отделаться от впечатления, что в темноте Хит необычайно походит на ту фигуру, которую Грей заметил у ворот станции «Кентиш Таун». Это было всего несколько ночей назад и в одной остановке от этой станции-призрака. Он видел это своими собственными глазами, а не прочитал в какой-нибудь сумасшедшей книге наподобие «Тайного подземелья». Грей легко поверил бы, что этот Хит не просто прочитал ее, а сошел с ее страниц.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал Грей, доставая из кармана пачку сигарет «Бенсон энд Хэджис».

— Какой вопрос? — просопел Хит.

— Читали ли вы «Тайное подземелье», — ответил Грей, сунул сигарету в рот и поднес к ней огонек старой потертой «Зиппо». От зажигалки пахнуло бензином. Он затянулся и выдохнул облако сизого дыма в луч фонаря Хита.

— Ах, это… Послушайте, здесь нельзя курить. Это опасно.

— Вы видите здесь где-нибудь указатель «Курение запрещено»? Я — нет. Да и ваша маска наверняка защитит вас.

Хит остановился и, посмотрев на горящий кончик сигареты, ответил:

— Да, я читал ее. Я помню ее наизусть. Это моя любимая книга.

Грею показалось, что откуда-то из прохода донесся шуршащий звук, похожий на шелест разлетающихся на ветру сухих листьев. Но, прежде чем он сумел определить направление, откуда шел звук, его поглотил грохот проходящего мимо поезда. Хит пробормотал что-то невнятное, похожее на: «болтун… Мигель… ему конец…» — но большую часть этих слов заглушил шум поезда.

Было очевидно, что Хит что-то знал об исчезновении Дрейтона и, может быть, даже приложил руку к этому. Что, если он тоже помешался на всех этих станциях-призраках и начал считать Дрейтона соперником? Как бы там ни было, допрашивать его нужно было в отделении, а не здесь и не сейчас. У Грея уже ныли спина и живот — это напомнили о себе старые раны. Пора было возвращаться на поверхность. Здесь, под землей, не было ничего, что могло бы помочь в расследовании. К тому же, хоть Хит не отличался крепким телосложением, Грей подозревал, что имеет дело с безумцем.

Снова послышалось шуршание, похожее на шорох листьев. На этот раз оно как будто было ближе. Хит, похоже, его не слышал и продолжал бесстрастно смотреть на курящего Грея прищуренными глазами, плававшими за толстыми линзами очков.

— Что ж, — сказал Грей, — я увидел все, что хотел. Давайте возвращаться наверх.

— Хорошо, — ответил Хит. — Но вы еще не все посмотрели. Зачем нужно было тратить ваше и мое время, если вы не посмотрите на это?

— На что я еще не посмотрел?

— Это вон там, в углу. В тридцати футах, прямо у стены. — Хит направил луч на нечто, похожее на большую кучу тряпок. — Сходите, посмотрите. Я уже знаю, что это, поэтому останусь. Я не уйду, не беспокойтесь.

Сделав несколько шагов, Грей обернулся, чтобы удостовериться, что Хит не собирается подобраться к нему сзади. То, что он принял за кучу тряпок, оказалось человеческим телом, лежащим в углу лицом в плитку. Затылок его был размозжен. Кровь запеклась на спутанных волосах. Поворачивая тело, Грей думал, что увидит незнакомое лицо, потому что Дрейтона он не знал. Но это был испанец, Карлос Мигель. Пока Грей осматривал труп, Хит не сдвинулся ни на дюйм, но нечто живое упало на полицейского из темноты потолка, заставив рухнуть на пол.

Его голова ударилась о бетон, и сознание отключилось.



Очнулся он в вагоне метро. Вернувшееся сознание принесло с собой боль и тошноту. Он провел рукой по голове и нащупал с полдесятка царапин на лице и на затылке. Живот разрывало от острой боли, и он почувствовал, что сиденье под ним мокрое. Падение открыло некоторые его старые внутренние раны, и теперь из прямой кишки шла кровь.

Боль была нестерпимой, но Грей сумел заставить себя внимательно осмотреться. Находился он в поезде, который несся по темным туннелям с головокружительной скоростью.

На полу вповалку лежали тела. Некоторые висели на перетягивающих шею кожаных петлях, прикрепленных к потолку. Все они были убиты недавно и жестоко. В вагоне находились десятки тел. Руки и ноги торчали под разными углами из куч плоти и одежды. На лицах застыло выражение невыразимого ужаса и боли. Среди мертвецов лежал и Карлос Мигель. Грея бросили сюда с кастильцем, посчитав мертвым.



Каким-то образом он стал пассажиром вагона, который, судя по его виду, был изготовлен еще в двадцатых годах. Освещался вагон обычными электрическими лампочками, заключенными в плафоны в стиле ар-деко, два продольных ряда сидений разделял широкий проход. На то, что это очень старый вагон, указывали и древние рекламные листовки над окнами, и схема метро с такими уже не существующими линиями, как Хэмпстед-энд-Хайгит, Сити-энд-Сайт-Лондон и Сентрал-Лондон. В те времена линии Виктория и Джубили были еще не построены и даже не задуманы. Кроме того, схема линий выглядела непривычно: это было хаотичное переплетение кривых, а не четкая, похожая на принципиальную электрическую схему карта, спроектированная Гарри Бекком.

Взявшись за шест у края сиденья, Грей с трудом поднялся на ноги и в каком-то оцепенении стоял пару минут, покачиваясь вместе с вагоном. Его наручные часы показывали 1:20. Он провел без сознания больше восьми часов. Левая брючина прилипла к внутренней поверхности бедра, там, где частично засох ручей крови, льющейся из прямой кишки. Пройдя между телами, он увидел, что находится в последнем вагоне состава и дверь в предпоследний вагон приварена намертво.

Грей пробрался обратно на сиденье и посмотрел в окно. Неожиданно поезд, не сбавляя скорости, въехал на станцию, и он прижался лицом к стеклу, чтобы различить написанное на стене название. Света из вагонов хватило, чтобы разобрать надпись на выцветшей табличке: «Норт Энд». Также свет выхватил из темноты несколько низкорослых безликих созданий, которые прятались в тени на платформе. Они сторонились света, но возликовали, увидев прибытие Стража.

Грей не сомневался, что внутренние и внешние ворота теперь, когда Страж закончил свое путешествие, закрыты по всей сети подземных туннелей. У него появилось подозрение, что ворота эти служат совсем не для тех целей, которые называются официально, и нужны для того, чтобы никто не смог выйти на поверхность по путям. Дрейтон описал немало кусочков этой головоломки в своей книге «Тайное подземелье», но Грей не складывал их до тех пор, пока не стало слишком поздно и он не столкнулся лицом к лицу с тайной безбрежного лабиринта индустриальной преисподней.



В мыслях Грея все разрозненные главы книги Дрейтона собрались в единое связное объяснение того, что происходило. В объяснении этом участвовали несколько заброшенных перевернутых небоскребов, один из которых находился под «Норт Эндом» и уходил в землю, вероятно, более чем на тысячу футов. Сооружения, населенные странными существами, которым порой надоедало питаться тем, что они получали, используя меньшие туннели, ведущие к кладбищам по всему Лондону. Возможно ли, чтобы эти пожиратели плоти переняли какие-то черты трупов, на которых они охотились, как говорится в преданиях о людоедах?

Он подумал о призрачном поезде и о его машинисте… Como una palomilla… О человеке по имени Хит, в толстых очках и с закрытым лицом, который знал все, что знал сам Дрейтон…

Когда он подумал о станциях-призраках на линиях Пикадилли, Метрополитэн и всех остальных, ему вдруг стало понятно, что на каждой из них в ту ночь был свой Страж.

Неожиданно во всех вагонах погас свет.

Повинуясь сигналу, как они действовали много раз в прошлом, они жадной волной хлынули из черной бездны коридоров и захламленных комнат.

Пока низкорослые существа целеустремленно преодолевали расстояние между их убежищами и поездом, он наконец понял: для того чтобы удержать их здесь, под землей, в темноте, чтобы не дать им захватить весь Лондон, их необходимо насытить.

Лишь раз успел Грей вскрикнуть в темноте.

Элизабет Хэнд

СБОРЩИЦЫ ШАФРАНА

Элизабет Хэнд — лауреат нескольких премий и автор восьми романов, в том числе «Потерянное поколение» и «Смертельная любовь», а также трех сборников рассказов, последний из которых называется «Шафран и сера: странные истории». В настоящее время она живет на побережье штата Мэн.

«„Сборщицы шафрана“ — последний из четырех рассказов, объединенных в серию „Утраченные владения“, — рассказывает автор, — в которой затрагивается тема творческой и эротической одержимости. Действие во всех четырех историях разворачивается после событий 11 сентября 2001 года в мире, напоминающем наш. В „Сборщицах шафрана“ — в темном мире, который рождается сейчас».





Для нее он был местом почти в той же степени, что и человеком, утраченным владением, краем, в котором пробуждались желания сердца. Одинокими ночами она представляла его, как другие представляют себе пустой пляж, лазурную воду. Годами она думала об этом и засыпала.

В Сиэтл она прилетела на симпозиум, посвященный будущему. Поездка была для нее радостным событием, потому что на восточном побережье, где она жила, уже тридцать четыре дня не переставая шел дождь, — метеорологический рекорд, ставший избитой шуткой: «Осталось только шесть дней». В Сиэтле и то было суше.

Она принимала участие в круглом столе по стихийным бедствиям и глобальному потеплению. Первые три ее романа являли собой апокалиптические видения ближайшего будущего. Она прекратила писать, когда ее произведения перестали быть художественной литературой и стали больше походить на репортажи. После того она выпустила серию книг о путешествиях во времени, можно сказать, воплотила свою давнюю мечту попасть в древний мир. Многие ее друзья и коллеги по перу тоже обратились к подобным темам: ретро, ностальгия, история. В свое время она закончила факультет классической археологии, и исследования приносили ей настоящее удовольствие, хоть и отнимали все силы. Она ненавидела летать самолетами: постоянный страх, постоянные задержки. Природные катаклизмы, нищета, недоедание, жажда, наводнения, массовые беспорядки стали настолько частым явлением, что посещение мест, которые когда-то представлялись красочными и безмятежными, как картинки с открыток двадцатых годов, превратилось в своего рода экстремальный вид спорта. И все же она ехала, вооружившись глазной повязкой, затычками для ушей, плеером и снотворным. Закрывая глаза, она видела руку Рэндалла, заброшенную за голову на подушке, его склоненное в сторону лицо. Через пятнадцать минут после окончания круглого стола она уже ехала на такси в Такому, а через несколько часов — летела в Сан-Франциско.

Он встретил ее в аэропорту. После нескольких недель дождя на востоке и пасмурной погоды в Сиэтле солнечный свет казался ей живым, он словно впился когтями ей в глаза. Они приехали в гостиницу, в которой она всегда останавливалась. Здесь все выглядело как в каком-нибудь старом второсортном кино: лестница с витиеватыми коваными решетками в фойе, администратор за узкой конторкой из полированного ореха, портье, каждого из которых запросто мог бы сыграть молодой Петер Лорре.[15] Лифт с подсвеченным табло, похожим на часы, которые никак не могут остановиться на правильном времени, крошечное кафе размером с чулан для швабр, прилепившееся к заднему входу.

Рэндаллу всегда приходилось сутулиться, когда он входил в лифт. Он был очень высоким, хоть и не таким поджарым, как двадцать лет назад, когда они познакомились. Волосы его, все такие же прямые и мягкие, уже не блестели, как когда-то. Если раньше они были темно-русыми, то теперь посерели, приобрели какой-то странный темноватый оттенок, который при определенном свете иногда даже казался голубым, как бледный мокрый шифер. Он имел привычку посматривать серо-голубыми глазами сквозь опущенные черные ресницы. Сначала ей это казалось кокетством, но со временем она поняла, что это было проявлением замкнутости, отстраненности от мира, которые порой граничили с патологией. Если бы он больше сидел дома, его можно было бы назвать агорафобом.

Но он им не был. Они выросли в соседних пригородах Нью-Йорка, хотя встретились намного позже в округе Колумбия. Когда пришло время решать, где осесть, она отправилась в Мэн вместе со всеми остальными писателями и художниками, искавшими убежища в прошлом, а он выбрал Северную Калифорнию. Он работал штатным журналистом в одном глянцевом журнале, выходившем четыре раза в год, каждый номер которого стоил, как бутылка хорошего семильона. Он брал интервью у ученых, занятых революционными исследованиями, у писателей — нобелевских лауреатов, у поэтов, которые писали на своей собственной коже и имели пристрастие к дорогим наркотикам, незаметно изменявшим их сознание и манеру письма до такой степени, что казалось, будто каждая очередная книга или публикация в Интернете была написана другим человеком. «Множественное расстройство поэта» — так назвал Рэндалл это состояние, и термин прижился. Он был из тех писателей, которые штампуют меткие выражения. Его чуть искривленные губы как будто застыли в печальной полуулыбке, и каждый раз, когда он брал длинными красивыми пальцами ручку, она с удивлением вспоминала, что он левша. Он собирал старинные книги, инкунабулы («Ars oratoria», изучение искусства запоминания Жакобуса Публия; «Opera Philosophical» Сенеки, содержащая первое письменное упоминание землетрясения; «Hetaplus» Пико дела Мирандолы) и манускрипты. Вся его квартира была заставлена массивными дубовыми книжными шкафами с яркими, как зеркала, стеклами, в которых хранились папки с рукописями, машинописные тексты, книги в кожаных переплетах. У окна, выходящего на бухту, — прекрасный старинный комод, забитый письмами Неруды, Беккета и Асаре. На стенах красовались плакаты и рисунки, большей частью с посвящениями Рэндаллу. Он был младше ее на два года и, как она, бездетен. За все время, прошедшее после его развода, она ни разу не слышала, чтобы он называл свою жену по имени.

В маленьком гостиничном номере было душно. Под деревянным потолком медленно вращался вентилятор, почти не шевеля белую занавеску на единственном окне. Окно выходило на вентиляционную шахту. Прямо напротив, в окне другого старого здания, можно было видеть семью, сидевшую за кухонным столом под флуоресцентной лампой.

— Сюзанна, иди сюда, — позвал Рэндалл. — У меня для тебя кое-что есть.

Она повернулась. Он сидел на кровати (хорошая кровать с мягким матрасом, дорогим белым бельем и пуховым одеялом) и доставал из кожаной сумки, которую всегда носил с собой, плоский пакет.

— Вот, — сказал он. — Это тебе.

Книга. Рэндалл всегда дарил ей книги. Или дорогой чай — яркие пакетики из фольги, которые шипели, когда она их раскрывала, и издавали неописуемый аромат; сухие листочки, похожие на мышиный помет, лепестки цветов или шерсть; листочки, чай из которых пах, как старая кожа, и заставлял ее мечтать об экзотическом сексе.

— Спасибо, — сказала она, разворачивая розовато-лиловую бумагу, которой была обернута книга. А потом увидела, что это, и уже с большим выражением повторила: — О, спасибо!

— Я подумал, раз ты возвращаешься на Тиру,[16] будет что почитать в самолете.

Это была большая книга в картонном футляре, классическое издание «Фресок Феры» Николаса Спиротиадиса.[17] Когда этот роскошный том на плотной мелованной бумаге с раскладывающимися вклейками и фотографиями настенных изображений был опубликован лет двадцать назад, он считался дорогим изданием, а сейчас, пожалуй, и вовсе стоил целое состояние.

Коробку книги украшал фрагмент самого известного изображения острова — фрески под названием «Сборщицы шафрана».[18] На нем была прекрасная молодая женщина в затейливо украшенной юбке ярусами и обтягивающей рубашке; голова ее была обрита, оставлен лишь тонкий завитой хвостик на затылке, на лбу — татуировка. Она была в серьгах-кольцах и браслетах, два на правой руке, один — на левой. С рукавов свисали кисточки. Пальцами с красными ногтями она срывала рыльце с цветка крокуса.

Сюзанна видела оригинал фрески лет десять назад, когда американским исследователям было гораздо проще получить доступ на территорию раскопок и в Национальный археологический музей в Афинах. И вот теперь, после двух лет бюрократических проволочек, она наконец получила разрешение вернуться.

— Какая красота, — сказала она. Ее все также восхищало то, как современно выглядела эта девушка. И дело было не только в ее одежде и украшениях. Ее лицо. Губы приоткрыты, взгляд одновременно призывный и отсутствующий — пятнадцатилетняя дочь богатых родителей.

— Смотри, не урони в ванну. — Рэндалл наклонился и поцеловал ее в голову. — Это единственная копия, которую я нашел через Интернет. Она стала очень редкой книгой.

— Постараюсь, — сказала с улыбкой Сюзанна.

— Клод ждет нас на обед. Но не раньше семи. Иди ко мне…

Они лежали в темной комнате. Его кожа на вкус была соленой и горьковатой, его волосы грели кожу на ее бедрах. Она закрыла глаза и представила его рядом с собой: длинные ноги, печальный рот. Открыла глаза и увидела его. Он спал. Она поднесла руку к его груди и почувствовала исходящий от него жар, уловила медовый запах и начала беззвучно плакать.

Его руки. Большая смятая кровать. Через два дня она уедет, и в комнате наведут порядок. Ничто не будет указывать на то, что она здесь побывала.



Они поехали на Норт-бич в афганский ресторан. У Рэндалла машина была старше, гибрид второго поколения, гораздо более дорогой автомобиль, чем могла позволить себе она (даже если собрать все гранты и не платить налоги) или кто-либо из ее знакомых на востоке. Она никак не могла привыкнуть к тому, как в ней было тихо.

Снаружи тротуары были запружены людьми, все утопало в предвечернем свете, серебристо-голубом и золотом, как подсолнечник. Держащиеся за руки пары, дети, группы студентов, говорящих по мобильным телефонам и размахивающих руками, скейтбордист, старающийся не отстать от паркурщиков.

— Тут все чем-то заняты, — заметила она. Даже попрошайки, похоже, были увлечены своим делом.

— Это из-за света. У всех настроение поднялось. А еще наркотики, которые они в воду подмешивают.

Она рассмеялась, и он обнял ее за плечи.

Когда они приехали, Клод уже сидел в ресторане. Этот поэт в конце восьмидесятых завоевал известность, а потом и славу своими «Элегиями Гиацинта», циклом стихотворений, которым он откликнулся на эпидемию СПИДа. Рэндалл первый раз взял у него интервью, когда Клод получил премию Мак-Артура. Со временем они стали друзьями. У Рэндалла дома на стене висела рукопись второй элегии с нарисованным самим автором гиацинтом.

— Сюзанна! — Вскочив с места, поэт обнял ее, потом пожал руку Рэндаллу и пригласил обоих садиться. — Я заказал вина. Хорошее каберне. Услышал о нем в спортзале на тренировке.

Сюзанна восхищалась Клодом. За день до ее отъезда в Сиэтл он прислал ей букет — полдесятка изящных narcissus serotinus[19] с длинными белыми лепестками и желтыми сердечками. Их сладкий запах наполнил весь ее небольшой дом. Она отправила ему по электронной почте благодарность, многословную и искреннюю, но с оттенком грусти — это было так непривычно и так мило, но ей пришлось уехать, не успев насладиться подарком вдоволь. Клод был несколькими годами младше ее, худ и мускулист. На всей голове из растительности имелась только пушистая черная бородка. Брови он потерял во время цикла химиотерапии, и теперь на их месте были вытатуированы тонкие линии, пронизанные золотыми бусинками. Грудь и руки покрывали татуировки в виде стилизованных цветов, дельфинов и осьминогов (всю эту иконографию она видела в Акротири[20] и на Крите), а также имена любовниц, друзей и коллег, которые умерли. Внутренняя сторона его руки была испещрена следами от уколов, похожими на маленькие черные бусинки, вплетенными в изображения волн и ласточек, и зарубцевавшимися белыми следами юношеской попытки покончить с собой. Лицо его хранило тоскливое мягкое выражение. Это было лицо усталого аскета или милостивого Антонена Арто.[21]

— Нужно было книгу принести! — Сюзанна села рядом с ним, досадливо качая головой. — Мне Рэндалл такую книгу подарил… «Фрески Феры» Спиротиадиса. Слышал?

— Не может быть! Я слышал о ней, но так и не смог найти. Хорошая?

— Восхитительная. Тебе бы понравилась, Клод.

Они поели и поговорили о его новом сборнике, который должен был выйти следующей зимой, и о поездке Сюзанны в Акротири. О следующем интервью Рэндалла с женщиной из Комитета по биоэтике, которая, по слухам, симпатизировала лобби защитников клонирования.

— Жуть, — сказал Клод. Покачав головой, он потянулся за второй бутылкой вина. — Это и представить страшно. Даже с домашними животными…

Он передернул плечами и положил руку на плечо Сюзанны.

— Так что, возвращаешься на Санторини, значит? Рада?

— Конечно. Я, с тех пор как увидела ту книгу, вся как на иголках. Это невероятное место… Когда попадаешь туда, начинаешь думать: а что было бы, если бы эта цивилизация не погибла в один момент…

— Ну, тогда она действительно исчезла бы, — сказал Рэндалл. — То есть была бы потеряна. Если бы это место не засыпал вулканический пепел, там ничего не сохранилось бы. Про эти фрески мы бы никогда не узнали. Точно так же, как мы не знаем ни о чем другом из той поры.

— Кое-что мы знаем, — возразила Сюзанна. Она старалась сдержать раздражение — вина уже было выпито немало, и в голове начинало туманиться. — Платон. Гомер…

— Ах, эти, — протянул Клод, и они рассмеялись. — Но он прав. К нашему времени все это уже превратилось бы в пыль. Сгнило. Хоть при Зевсе, хоть при Иисусе. Все, что ты любишь, было бы погребено под каким-нибудь отелем. Или превратилось бы в подобие Афин, что еще хуже.

— Думаешь? — Она отпила вина. — Мы этого не знаем. Мы не знаем, что с ними случилось бы. Это…

Она обвела рукой зал, молодую пару, сидевшую под мерцающей розовой лампой и забавлявшуюся с электронной игрушкой, которая проецировала на воздух маленькие дрожащие лица, когда девушка включала и выключала ее. За окнами в вечерней мгле горели неоновые лампы.

— Они могли превратиться в это.

— В это? — Рэндалл, не сводя с нее глаз, откинулся на спинку кресла. — Ты думаешь, это так уж хорошо?

— Да, — сказала она, глядя прямо на него. Оба не улыбались. — Это чудо.

Рэндалл, у которого зазвонил телефон, извинился и отошел. Клод снова наполнил свой бокал и повернулся к Сюзанне.

— Как у вас дела?

— С Рэндаллом? — Она вздохнула. — Хорошо. Не знаю. Может, замечательно. Завтра собираемся смотреть дом.

Клод поднял татуированную бровь.

— Серьезно?

Она кивнула. Рэндалл подбирал дом уже три года, с самого развода.

— Кто его знает, может, этот понравится, — сказала она. — Трудно купить дом?

— В Сан-Франциско? Солнце мое, это труднее, чем добыть стволовые клетки. Но Рэндалл — хороший покупатель. Он последний из настоящих идеалистов. В каждом доме он ищет эйдос.[22] Эйдос Платона, не Сократа, — прибавил он. — Ты в первый раз с ним поедешь смотреть?

— Ага.

— Ну, тогда, наверное, это действительно замечательно, — сказал он. — Или нет. Ты переедешь туда?

— Не знаю. Мне кажется, я ищу эйдос чего-то другого. Здесь просто слишком…

Она расставила ладони, как будто ловя капли дождя. Клод посмотрел на нее с недоумением.

— Слишком солнечно? — спросил он. — Слишком тепло? Слишком красиво?

— Наверное. Земля лотофагов. Мне это нравится, но… — Она отпила вина. — Если бы я была постоянно обеспечена работой…

— Ты писатель. Для писателя противоестественно быть обеспеченным работой.

— Да, это точно. А у тебя как? Тебя это не беспокоит?

На лице его появилась милая и грустная улыбка, и он покачал головой.

— Нет. Человечеству всегда будут нужны поэты. Мы как полевые лилии.

— А как насчет журналистов? — Рэндалл, пряча в карман мобильный телефон, появился у него за спиной. — Мы кто?

— Пырей, — ответил Клод.

— Кактус, — ответила Сюзанна.

— Ого! Но я понял, — сказал Рэндалл. — Это потому, что мы твердые, колючие и нас никто не любит?

— Это потому что вы цветете раз в году.

— Когда идет дождь, — вставил Клод.

— Это звонил риэлтор. — Рэндалл сел за стол и допил свой бокал. — В воскресенье дом будет открыт. С двух до четырех. Сюзанна, нам далеко ехать.

Он жестом попросил счет у официанта. Сюзанна поцеловала Клода в щеку.

— Когда уезжаешь на Идру? — спросила она.

— Завтра.

— Завтра! — упавшим голосом проговорила она. — Так скоро.

— Прекрасная жизнь была коротка, — продекламировал Клод и рассмеялся. — Ты сама здесь только до понедельника. У меня заказано место на пароме от Пирея. Я не мог ничего изменить.

— И сколько ты там пробудешь? Я буду в Афинах во вторник через неделю, а потом еду в Акротири.

Клод улыбнулся.

— Может получиться. На вот…

Он записал телефонный номер осторожным каллиграфическим почерком.

— Это телефон Зали на Идре. Сотовый. Не знаю даже, будет ли он работать. Но скоро увидимся. Как ты сказала… — Он поднял худые руки, показывая на зал. Темные глаза его расширились. — Это чудо.

Рэндалл заплатил по счету, и они собрались уходить. В дверях Клод обнял Сюзанну.

— Смотри не опоздай на самолет, — сказал он.

— Не накручивай ее, — вмешался Рэндалл.

— А ты не опоздай на свой, — ответила Сюзанна. Глаза ее наполнились слезами, когда она прижалась щекой к его щеке. — Так приятно было повидаться. Если не встретимся, не скучай на Идре.

— Не буду, — пообещал Клод. — Я никогда не скучаю.



Рэндалл высадил ее у отеля. Приглашать его к себе она не захотела, да и усталость давала о себе знать. К тому же от вина уже начала побаливать голова.

— Завтра в девять, — сказал он. — Легкий завтрак, а после…

Он наклонился, открыл дверцу машины, потом поцеловал Сюзанну в щеку.

— Нас ждет захватывающий новый мир калифорнийской недвижимости.

На улице под вечер сделалось прохладно, но номер по-прежнему казался тесноватым. Здесь пахло сексом и стоял сладковатый пыльный запах старых книг. Она открыла окно вентиляционной шахты и пошла в ванну. Приняв душ, она легла в кровать, но заснуть не смогла.

«Не нужно было пить столько вина», — подумала Сюзанна. Она решила принять успокоительную таблетку из тех, что приготовила для полета, но потом передумала и взяла подаренную Рэндаллом книгу.

Все иллюстрации ей были знакомы по другим книгам и по Интернету, как и сам остров. Почти четыре тысячи лет прошло с тех пор, но многое выглядело так, будто было построено вчера. Пятнадцать футов вулканического пепла и пемзы сохранили дома с видом на море, с водопроводом и трубами, которые могли выводить пар из подземных источников, нагреваемых вулканом, на котором был построен город. Осколки стекол, которые могли быть либо окнами, либо линзами. Огромные пифосы, в которых еще хранилась еда, когда их открыли спустя тысячелетия. Большие сосуды для меда, который покупали египтяне, чтобы бальзамировать своих мертвых. Желтые пятна пыльцы. Вино.

Но никаких человеческих останков. Ни костей, ни скрюченных от боли фигур, как те, что были найдены под слоем песка в Геркулануме, где погибли рыбаки. Там даже не было останков животных, если не считать одного обугленного ослиного ребра. Город был покинут. Причем жители уходили не в спешке, и они не были охвачены страхом. После их ухода в городе царил порядок, пифосы были запечатаны, на полу не валялись металлические инструменты или оружие; ни стрел, ни тканей, ни украшений.

Только фрески, и они были повсюду. Столь прекрасные, столь искусные, что первые археологи, увидев их, решили, что откопали храмовый комплекс.

Но это был не храм. Это были жилые дома. Кто-то нанял художника или группу художников, чтобы расписать стены в каждой комнате. Морские панкрации и ласточки; дельфины и прогулочные лодки. Сами лодки украшены изображениями дельфинов и летящих морских птиц, на носах — золотые наутилусы. Венки из цветов. Кораблекрушение. И везде краски одинаковых цветов: охряно-желтая; оксидно-красная; краска из перетертого глаукофана — стекловидного минерала с серо-голубым блеском; яркая и чистая парижская лазурь. Но, разумеется, это была не французская, а египетская лазурь и помпейская лазурь, одна из первых открытых человеком красок, которой он пользовался тысячелетиями. Она изготавливается путем смешивания кальция с измельченными в порошок малахитом и кварцем и нагревания смеси до очень высокой температуры.

Но зеленого здесь не было. Это был сине-красно-золотой мир. Даже растения не были зелеными.

С другой стороны, рисунки были до того правдоподобными и свежими, что, впервые прикасаясь к ним, она подумала, что пальцы станут влажными. Глаза у боксирующих мальчиков были детскими. Взгляд антилоп сверкал безумным топазовым огнем диких зверей. Обезьяны с голубой шерстью походили на играющих кошек. Были там и улицы с прохожими. Можно было рассмотреть, как выглядели их дома из красного кирпича с желтыми ставнями.

Она перелистала книгу до конца, до описания сектора 3. Здесь было расположено самое известное здание города. И в нем находились самые известные фрески — женщина, названная «Богиней зверей», «Молящиеся», которые шли, словно по подиуму на модном показе, и «Очистительный бассейн».

Сборщицы шафрана.

Она посмотрела на изображение с восточной стены Третьей комнаты: две женщины собирают рыльца цветков крокуса. Цветы были похожи на стилизованные желтые огни, растущие из камней. Этот мотив повторялся и над фигурами, чем-то напоминая рисунок на обоях. Фрагменты раскрашенной штукатурки были тщательно собраны, недостающие места дорисовывать не стали, как было сделано в Кноссе по указанию первооткрывателя сэра Артура Эванса, что привело к довольно карикатурному эффекту.