Одна из крупных заячьих гончих короля Филиппа следила за ним угрожающим взглядом. Гийом де Ногаре ждал в рабочих покоях монарха, стараясь не делать никаких движений из страха, что белая сука с черной головой расценит его жест как угрозу. Все знали, что челюсти этих животных, сомкнувшись, могли сразу убить свою добычу. Ногаре понимал их пользу, но, разумеется, не в тех случаях, когда дамы делали самых прелестных из этих четвероногих своими спутниками и доходили до того, что одевали их в вышитые манто[61] зимой, чтобы те не простудились. Для мсье де Ногаре единственными Божьими созданиями были мужчины и в меньшей степени женщины. Все остальное всемогущий Господь дал для того, чтобы этим пользовались, не применяя насилие и не допуская плохого обращения.

В конце темного коридора, в который вглядывался советник, появился высокий стройный силуэт Филиппа Красивого. Гийом де Ногаре встал. Тут же послышалось отнюдь не приветливое рычание суки, которая подошла к советнику и принялась недружелюбно обнюхивать полу его накидки.

– Лежать, – шепотом приказал он.

Собака зарычала еще громче. Но как только в комнату вошел ее хозяин, она бросилась ему навстречу, а потом села между ним и человеком, запах которого ей не нравился.

– Дельме, моя драгоценная Дельме, – успокоил ее Филипп, наклонившись, чтобы погладить собаку. – Ложись, моя красавица. Знаете ли вы, мой славный Ногаре, что из всех собак она самая быстрая и одной хваткой ломает позвоночник зайцам?

– Действительно, милое животное, – согласился советник таким малоубедительным тоном, что Филипп улыбнулся.

– Порой я спрашиваю себя, что вас привлекает или развлекает, когда речь не идет о государстве и законе?

– Ничего, сир, если это не касается ваших дел.

– А как обстоят дела, если речь заходит о Папе? Бенедикт XI, вернее, его преждевременная смерть поставила меня в весьма неловкое положение.

Эта реплика не смутила Ногаре. Тем не менее если кто и попал в неловкое положение из-за преждевременной кончины понтифика, так это был он. План, который он намеревался разработать и который должен был дать Филиппу Красивому святого отца, заботящегося о духовном царстве, а не о политических делах Франции, не был готов. Гийом де Ногаре терпеть не мог действовать в спешке, однако будущее избрание не оставляло ему выбора. Он объяснил:

– По моей просьбе Гийом де Плезиан прощупал Рено де Шерлье, кардинала Труа, и Бертрана де Го*, архиепископа Бордо. Это наши самые многообещающие кандидаты.

– И?

– Я, несомненно, не удивлю вас, сир, доложив вам, что они оба – я цитирую – «кровно заинтересованы в том, чтобы служить нашей святой матери Церкви».

– Действительно, вы не удивили меня, Ногаре. Папская тиара таит в себе множество преимуществ, и я полагаю, что они продадут их нам. За какую цену они согласны править христианским миром?

– У них, и у того, и у другого, отменный аппетит… Преимущества, титулы для их семей, различные подарки и обязательства с вашей стороны.

– Какие обязательства?

– Что духовное царство будет признано их апанажем и что вы перестанете интересоваться управлением французской Церкви.

– Церковь Франции находится во Франции, а Франция – мое королевство. Земельное богатство французской Церкви заставляет бледнеть от зависти самых крупных моих сеньоров. К чему ей дополнительные привилегии?

Ногаре решил выгадать время.

– Разумеется, сир… Но мы нуждаемся в Папе, который будет благоволить вам. Допустим… Неужели вы думаете, что счастливый избранник станет затем возмущаться, рискуя предать огласке махинации, которые привели его на папский престол?

Плохое настроение Филиппа читалось по поджатым тонким губам.

– Кто будет удостоен нашей милости? – спросил король.

– Мы их выбрали потому, что их готовность услужить нам не вызывает ни малейших сомнений. Го, несомненно, более умный, но, как и Шерлье, не наделен твердым характером, качеством, которое – если я могу так выразиться – и определило наш выбор.

– В самом деле, нам не нужна сильная личность. Что они намерены делать в отношении этой язвы Бонифация VIII? Вам известно, Ногаре, как я хочу его разоблачения, даже посмертного… как плату за то, что он испортил мне жизнь. Он противодействовал всему, что бы я не приказал. И я уверен, что он дошел даже до того, что подстрекал Лангедок к бунту против моей власти, выпустив на сцену этого несносного Францисканца, этого Бернара Делисье*. Бонифаций… – король плюнул на пол. – Досадная ошибка, память о которой Уродует христианский мир!

Ненависть, которую они оба питали к предшественнику Венедикта XI, была еще одной ниточкой, связывавшей мужчин.

– Плезиан, разумеется, упомянул с… тактом и осторожностью об этом аспекте. Ему показалось, что оба священнослужителя внимательно выслушали его, во всяком случае, без враждебности.

– На ком мы остановим выбор, поскольку мы не можем передвигать две пешки одновременно?

– Я отдал бы предпочтение архиепископу Бордо, монсеньору де Го.

– Ваши доводы?

– Вам лучше, чем мне, известны его достоинства как дипломата. Гасконцы уважают его, что принесет нам дополнительные голоса; К тому же нам не понадобится их оплачивать и даже не потребуется действовать открыто. Наконец и это главное, архиепископ Бордо благосклонно относится к объединению двух военных орденов под одним знаменем, следовательно, к исчезновению ордена Храма как сообщества. Пусть мы руководствуемся разными причинами, но движемся в одном направлении.

– Хорошо… Пусть будет монсеньор де Го. Поддержим его настойчиво, но тайно. И постарайтесь, чтобы он был нам за это признателен.

Женское аббатство Клэре, Перш,

ноябрь 1304 года

Она забилась в угол маленькой темной и сырой комнаты, пропитавшейся запахом экскрементов и свернувшегося молока. Она забилась в угол, присев на илистую землю, которая пачкала зловонной зеленоватой грязью низ ее слишком легкого платья, ее лодыжки, ее икры. Она забилась в угол, вглядываясь в темноту, пытаясь разгадать долетавшие до нее звуки. Раздавались грубые окрики, взрывы безумного смеха, крики, перераставшие в отчаянные вопли. Потом наступила своего рода тишина ужаса. Она забилась в угол, стараясь слиться с камнями стены, надеясь распластаться на них, чтобы окончательно исчезнуть. Шаги, остановившиеся за низкой дверью, казавшейся такой толстой. Восклицание:
– По крайней мере похоже, что она, эта баба, весьма аппетитна и на нее приятно смотреть!
– Она была такой, но выглядела как оборванка, когда я приволок ее сюда из процедурной комнаты.


Дверь сотрясалась от сильных ударов. Но почему они ломились, ведь им было достаточно открыть замок? Прекратите, да прекратите же…

Элевсии де Бофор удалось вырваться из мучившего ее кошмара. Вся в поту, она села в кровати. Аньес. Допрос с пристрастием. Скоро начнется допрос с пристрастием. Что делает Франческо?

За дверью ее покоев царило какое-то оживление. Потом раздался крик. Кричала Аннелета:

– Матушка, умоляю вас, проснитесь… Жанна… Гедвига.

Элевсия буквально выпрыгнула из постели и бросилась открывать. Тибода де Гартамп, сестра-гостиничная, цеплялась за руку Аннелеты. За ними стояли Эмма де Патю и Бланш де Блино, мертвенно-бледные, как привидения.

– Что происходит? – взволнованно спросила Элевсия, поспешно надевая накидку.

Тибода пронзительно выкрикнула:

– Они умрут, они умрут… Господи ты мой Боже… Я ни секунду больше не могу оставаться в этом проклятом месте… Я хочу уехать, немедленно…

Обезумевшая, готовая вот-вот впасть в истерику, сестра-гостиничная едва не бросилась на аббатису. Аннелета попыталась ее успокоить, решительно отчитав:

– Хватит! И отцепитесь от меня, ваши ногти вонзаются мне в руку. Отцепитесь, говорю я вам…

Тибода продолжала кричать:

– Я хочу уехать… Позвольте мне уехать… Если вы…

От звонкой пощечины голова Тибоды дернулась в сторону. Аннелета вновь замахнулась, но тут вмешалась Элевсия:

– Да объясните же мне в конце концов!

– Они в очень плохом состоянии. Жанна д\'Амблен и Гедвига дю Тиле. Едва они легли спать, как у них началась рвота.

Аббатиса почувствовала, как от ее лица отхлынула кровь. Она содрогнулась от ужаса и едва слышно спросила:

– Тис?

– Возможно, но я не уверена.

Элевсия молча бросилась по коридору к дортуарам. Все четыре женщины побежали за ней.

Жанна д\'Амблен лежала под простынями, испачканными кровавой рвотой. Ее глаза были закрыты, грудь едва поднималась от дыхания. Мучительная агония превратила ее лицо в искаженную маску. Элевсия провела рукой по ледяному лбу Жанны и выпрямилась, едва сдерживая душившие ее слезы.

Аннелета рявкнула:

– Где кувшин с водой, который я велела принести.

Обезумевшая послушница подала ей кувшин, расплескав добрую четверть содержимого на пол.

В другом конце дортуара раздался крик:

– Она… Нет, это невозможно… Да сделайте что-нибудь…

Элевсия бросилась на крик. Голова Гедвиги дю Тиле упала на плечо Женевьевы Фурнье, сестры – хранительницы садков и птичника. В отчаянии Женевьева, отказываясь признать правду, трясла мертвую хрупкую Гедвигу в надежде оживить ее, шепча доверительным тоном:

– Прошу вас, дорогая Гедвига, прошу вас, возвращайтесь к нам… Ну же, Гедвига, ну же… Вы слышите меня? Это Женевьева. Вы знаете… Женевьева, ее индюки, ее яйца, ее карпы и ее раки. Сделайте над собой усилие, заклинаю вас. Дышите, дорогая Гедвига. Смотрите, я помогаю вам, я расшнуровываю ваш шенс, чтобы вам было легче дышать.

Аннелета с неожиданной нежностью попыталась освободить тело мертвой сестры, но Женевьева не разжимала своих крепких объятий. Аннелета понюхала посиневшие губы, затем просунула палец в рот Гедвиги, чтобы понюхать слюну. Поцеловав блестевший от пота лоб Женевьевы, она прошептала:

– Она умерла. Оставьте ее, прошу вас.

– Нет. Нет! – кричала хранительница садков. – Нет, этого не может быть!

Женевьева цеплялась за свою духовную сестру, почти легла на безжизненное тело, прижалась лицом к ее шее и все время повторяла скороговоркой:

– Нет, это невозможно. Господь не допустит этого. Он не допустит, чтобы один из столь нежных ангелов ушел таким образом. Я это знаю! Вы ошибаетесь, дорогая Аннелета, она вовсе не умерла. Она потеряла сознание, только и всего. Обыкновенный обморок. Вы прекрасно знаете, моя дорогая, она всегда была слабенькой. Но умерла… Какая глупость!

Элевсия хотела вмешаться, но Аннелета, отрицательно покачав головой, сказала решительным тоном:

– Нам как можно быстрее надо заняться Жанной, теперь, когда, как мне кажется, я знаю, о каком яде идет речь.

Перейдя на шепот, чтобы ее не могла услышать Женевьева Фурнье, она добавила:

– Ни слова Жанне о смерти Гедвиги. Вы знаете, как они дружили. Жизнь нашей сестры-казначеи держится на волоске, и это жуткое известие может оборвать его.

Они на время оставили женщину, отказывавшуюся верить в произошедшее, поскольку знали, что эта передышка будет недолгой и вскоре горе со всей неумолимой жестокостью навалится на нежную Женевьеву.

Жанна задыхалась. При каждом приступе рвоты ее рот переполнялся слюной с примесью крови, стекавшей по подбородку. Из ее груди вырвался хрип.

– Боже, до чего же мне плохо… В животе все горит. Благословите меня, матушка, ибо я согрешила… умоляю, благословите меня пока… не поздно… Воды… Меня мучает жажда… Благословите меня…

Элевсия перекрестила ее лоб, прошептав:

– Благословляю тебя, дочь моя, подруга моя, и отпускаю тебе все твои прегрешения.

От мимолетного облегчения искаженные болью черты лица Жанны расслабились. Умирающей удалось выдохнуть:

– Гедвига… Ей лучше?

– Да, Жанна, мы надеемся, что она выживет, – солгала Элевсия.

– Мы… мы обе отравились.

– Я знаю… Успокойтесь и берегите силы, моя дорогая дочь.

Жанна закрыла глаза и хрипло прошептала:

– Проклятая…

– Она проклята. А теперь замолчите.

Аннелета взяла кувшин с водой и приказала послушницам крепко держать Жанну и силой открыть ей рот. Умирающая попробовала оказать слабое сопротивление, простонав:

– Дайте мне уйти с миром. Я хочу уйти с миром…

В течение четверти часа сестра-больничная заставляла Жанну пить, несмотря на ее слабый протест и одышку, от которой она кашляла и выплевывала слизь. Две послушницы по очереди ходили на кухню за водой. Когда Жанна, которую оставили последние силы, выпила несколько пинт* жидкости, сестра-больничная встала. Перед ее платья был мокрым от воды и рвоты. Угрожающим жестом она показала на Иоланду де Флери, которая неподвижно стояла перед кроватью, не произнеся ни единого слова с начала этой кошмарной сцены, и на Эмму де Патю, сказав повелительным тоном:

– Поднимите и крепко держите ее.

Монахини подняли безвольное тело Жанны и усадили ее.

– Вы обе, – приказала Аннелета, повернувшись к дрожавшим послушницам, – откройте ей рот и уберите руки только тогда, когда начнется рвота.

Все повиновались, не в состоянии вымолвить ни слова. Аннелета засунула два пальца в рот Жанны. От зловонного и вместе с тем сладкого запаха, исходившего изо рта Жанны, ее слегка подташнивало. Она жала на язычок до тех пор, пока диафрагма отравленной монахини не начала содрогаться. Аннелета дождалась, пока теплая жидкость, выходившая из желудка, не польется ей на руку, а потом вытащила пальцы изо рта сестры, которая порциями отрыгивала жидкость, промывшую ее внутренности.

Когда полчаса спустя они удобно уложили Жанну, ее пульс еще бился прерывисто, тело по-прежнему содрогалось от конвульсий, но дышала она свободнее.

Элевсия шла за Аннелетой по длинному коридору. Бланш де Блино прижалась к одному из пилястров и, закрыв лицо руками, плакала. Когда Бланш услышала их шаги, она подняла голову и простонала:

– Я трусливая. Трусливая и слишком старая. Смерть внушает мне такой страх… Мне стыдно за себя.

– Бланш, не надо столь строго относиться к себе, – вздохнула Элевсия. – Мы все тревожимся, хотя хорошо знаем, что подле нашего Господа нас ждет чудесное место.

Повернувшись к Аннелете Бопре, старая женщина спросила:

– Жанна тоже умрет?

– Не знаю. Гедвига была такой хрупкой, и к тому же она старше. Возможно также, что она приняла более высокую дозу яда. Мы это узнаем лишь тогда, когда поймем, каким образом им подсыпали яд.

– Но почему? – плача, прошептала благочинная.

– Этого мы тоже не знаем, дорогая Бланш. У меня была версия, но две новые жертвы поставили ее под сомнение, – ответила аббатиса, думая о планах аббатства, спрятанных в несгораемом шкафу.

Если убийца хотела добраться до этих планов, почему она отравила Гедвигу и Жанну, у которых не было ключей? Элевсия утешила Бланш, как могла, добавив:

– Вам надо немного отдохнуть. Послушницы по очереди будут дежурить у изголовья Жанны. Они сообщат нам, если ее состояние изменится.

Замок Отон-дю-Перш,

ноябрь 1304 года

Прижавшись к большому камину, единственному источнику тепла в этом огромном учебном зале, Жозеф из Болоньи учил Клемана распознавать запахи. Старый врач поднес к носу своего ученика сосуд с отвратительной стоячей жидкостью красновато-желтого цвета. Он немного нервничал:

– Ну, постарайся не ошибиться. Что это?

Клеман едва сдержал позыв к рвоте, сказав:

– О… Меня тошнит…

– Ученого не тошнит. Ученый размышляет и определяет по запаху. Более того, он вспоминает, – оборвал Клемана Жозеф. – Призови на помощь свой нос, Клеман, нос – это бесценный помощник в медицине! Ну, так что это?

– Тухлое, очень тухлое яйцо.

– И откуда исходит столь неприятный запах, поскольку – не станем преувеличивать – это один из самых зловонных?

– Из испражнений больного, страдающего кровавым поносом.

– Хорошо. Перейдем к другому, более приятному.

– Мэтр, – перебил Жозефа Клеман, которому никак не удавалось избавиться от единственного наваждения. Он думал об этом днем и ночью, плача в подушку, когда знал, что находится один. – Мэтр…

– Ты думаешь о своей даме, не так ли? – опередил ребенка Жозеф, который увеличил число опытов и занятий лишь для того, чтобы дать своему блестящему ученику возможность хоть немного забыть о страхе.

– Она никогда не выходит у меня из головы. Вы полагаете… ну, что я вновь встречусь с ней?

– Мне хочется думать, что невинность должна выйти победительницей из самых худших положений.

– Но сможет ли она на самом деле?

Жозеф из Болоньи внимательно посмотрел на ребенка. Его переполняла безмерная печаль. Разве когда-нибудь он видел, чтобы невинность торжествовала? Разумеется, нет. Он солгал во спасение этой переодетой маленькой девочки, которую полюбил как своего единственного духовного сына.

– Иногда… Редко, разве что ей помогают. Итак, мой мальчик, – продолжил он, придав своему голосу строгость. – Продолжим.

Жозеф прошел в другой конец большого зала и налил янтарную жидкость в новый сосуд, а затем представил ее на обонятельный суд Клемана:

– Что мы чувствуем? Разве на этот раз приятный запах не щекочет нам нос?

– Яблочный сок. Pestis.[62] Речь идет о запахе, исходящем от больных чумой. Ну, по крайней мере, большинства из них, поскольку от остальных пахнет недавно выдернутыми перьями.

– Хорошо запомни эти два запаха. Поверь мне, эти проклятые напасти по-прежнему угрожают нам. Что в таком случае нужно делать?

– Если образуется бубон, его надо насквозь проткнуть раскаленным добела ножом. При этом я должен надеть на руки перчатки, а затем бросить их в огонь и тщательно вымыть кисти и предплечья с мылом. Если речь идет о легочной форме, сделать ничего нельзя. Я не должен приближаться к такому больному ближе, чем на туаз. В его слюне образуются крошечные шарики, которые вылетают наружу, когда он говорит. Так передается чума, вылетая изо рта больного и цепляясь за его собеседника.

Морщинистое лицо старого врача озарила улыбка. Он одобрительно кивнул. Хорошему учителю – хороший ученик. Вдруг они оба подскочили. Им показалось, что в зал вбежало целое войско. Послышался голос Артюса:

– Могу ли я подойти, не страшась подхватить смертельную лихорадку? Что это за отвратительный запах?

– Запах гнилого яйца, монсеньор.

– Вот уж действительно, да чего забавными вещами занимаются ученые! Мессир врач, я хочу немедленно поговорить с вашим помощником.

– Вы желаете, чтобы я удалился, сеньор?

– Нет, нет, я оставляю вас с вашим смрадом и увожу его в свои покои, защищенные от миазмов.

Когда они устроились в маленькой комнате в виде ротонды, Артюс, который был больше не в состоянии ждать, начал без всякого вступления:

– Мне нужна твоя помощь, мой мальчик.

Мрачный, напряженный вид графа просветил Клемана лучше, чем любые слова. Речь шла об Аньес. Безумная паника охватила мальчика, который буквально прирос к месту. Нет. Нет, она не могла умереть, поскольку тогда бы он тоже умер, настолько его жизнь зависела от жизни дамы.

– Плохие новости? – наконец пролепетал ребенок, сдерживая рыдания, готовые вот-вот вырваться из его груди.

– Они прискорбные, но не такие плохие, как вчера или позавчера. Не забивай себе голову глупостями. Мадам де Суарси жива… Тем не менее скоро начнется допрос с пристрастием.

Артюс обвел комнату убийственным взглядом ища, что он мог бы разломать, разбить, чтобы немного утолить свою ярость. Его кулак резко опустился на рабочий стол опрокинув серебряную чернильницу в форме корабля. Клеман продолжал сидеть неподвижно, глядя, как чернила медленно текут по дереву, а затем капают на пол. Артюс проследил за взглядом ребенка и заметил небольшой беспорядок – пятно» черневшее на паркетной дощечке. Они оба в замешательстве смотрели на него, словно это постепенно расширявшееся пятно таило в себе некое послание. «Чернила черные, а не красные», – упорно твердил себе Клеман. Это чернила, а не кровь. Чернила и ничего больше. Тем не менее он схватил большой платок, висевший у него на поясе и служивший ему полотенцем, и бросился к столу, чтобы закрыть им небольшую черную лужу и заставить ее навсегда исчезнуть.

Артюс поднял голову, словно этот простой жест развеял колдовские чары, принуждавшие их смотреть на пол. Граф начал с того, чем закончил:

– Клеман. Флорен должен умереть. Он должен умереть, причем как можно скорее.

– Прикажите, мессир, чтобы мне оседлали лошадь. Я еду немедленно. Я убью его.

В сине-зеленом взгляде ребенка, смотревшего графу прямо в глаза, читалась полнейшая решимость. Странно, но Артюс считал Клемана способным на такой поступок, пусть даже потом ему придется погибнуть.

– Право воспользоваться кинжалом я оставляю себе, мой мальчик. Кинжал – мой старый товарищ и никогда не изменял мне. Мне нужен шпион, который следил бы за Флореном, поскольку он меня знает. Я думал, что нашел себе сообщника, но он испарился.

Клемана охватило радостное возбуждение.

– Я могу его заменить. Приказывайте, мессир!

– Завтра на рассвете мы едем в Алансон.

– Это примерно в двадцати лье… Успеем ли мы…

Клеман споткнулся на последних словах, которые прозвучали бы как смертный приговор.

– Двадцать три, если быть точным, и, черт возьми, мы там будем вовремя! Немного поторапливая наших лошадей, не делая долгих остановок, мы приедем в Алансон послезавтра на рассвете.

Ватиканский дворец, Рим,

ноябрь 1304 года

Камергер положил конец мучительному оцепенению, которое отныне почти никогда не покидало камерленго Бенедетти.

– К вам пришли, ваше преосвященство.

Из груди Гонория вырвался вздох облегчения. У него возникло впечатление, что это благостное известие позволит ему наконец причалить к берегу, выплыть из беспокойного океана, который терзал его дни и ночи напролет.

– Дайте мне время помолиться, а потом введите ее.

Камергер ушел, склонившись в низком поклоне. Однако камерленго вовсе не хотел тратить время на то, чтобы собраться. Он хотел смаковать его, подметить все нюансы.

Од, великолепная Од. Од де Нейра. Одно упоминание этого имени оказывало на него благотворное колдовское действие. Тиски, сжимавшие грудь прелата на протяжении нескольких месяцев, расслабились. С опьяняющей радостью он вдыхал этот почти свежий воздух, вновь и вновь открывая его для себя. Острая боль, которая жгла грудину, исчезла. Впервые за долгое время он осмелился встать и потянуться всем телом, не боясь, что его члены распадутся на куски.

Од… Видеть ее, улыбаться ей… Не в силах больше сдерживаться, он устремился к высокой двойной двери своего кабинета и резко распахнул ее, чем привел в изумление камергера, скрашивавшего ожидание мадам де Нейра.

– Входите, моя дорогая прекрасная подруга.

Женщина поднялась с воздушным изяществом. Гонорий подумал, что она стала еще красивее, чем тот образ, который он хранил в своей памяти. Чудо, одно из чудес, которые поджидают вас на очередном жизненном повороте, чудо, совершенство которого поражает вас. Пышные белокурые волосы окружали идеальный овал ангельского лица. Два бездонных изумрудных озера, вытянутых в форме миндаля, радостно смотрели на него, а на прекрасном ротике в форме сердечка играла очаровательная улыбка.

От удовольствия Гонорий закрыл глаза. За этим изящным силуэтом, за этим выпуклым челом скрывался один из наиболее мощных, наиболее острых умов, которые ему доводилось встречать.

Она подошла ближе, и ему показалось, что ее ноги едва касаются земли. Гонорий закрыл дверь. Од де Нейра удобно села и улыбнулась, склонив свою очаровательную головку набок:

– Сколько времени прошло, ваше преосвященство.

– Прошу вас, Од, будем считать, что этого времени, которое едва коснулось вас, а меня же, напротив, превратило в старика, не существует.

Грациозным жестом она одобрила его слова: ее тонкая красивая рука словно погладила пустоту. Затем она ответила:

– С удовольствием… Значит, так мало времени, мой дорогой Гонорий.

Поджав свои пухленькие губы, она продолжила более серьезным тоном:

– Сначала ваше послание обрадовало меня, но затем, признаюсь, встревожило.

– Простите меня за это. Меня снедает тревога, и, должно быть, она просочилась в мои слова…

Камерленго замолчал и пристально посмотрел на нее. Од де Нейра вела бурный образ жизни. Только чудом можно было объяснить, почему он нисколько не сказался на ее внешности. Рано осиротевшую девочку отдали на воспитание стареющему дядюшке, который быстро начал путать родственное милосердие и кровосмесительство. Но мерзавец недолго пользовался прелестями племянницы. Он умер после бесконечной, мучительной агонии, при которой, как и требовало того благочестие, присутствовала его протеже. В двенадцать лет Од осознала, что ее талант по части ядов, убийств и лжи мог сравниться лишь с ее красотой и умом. За распутным дядюшкой в мир иной отправились тетушка, два кузена, претендовавшие на наследство, старый муж… Однако прискорбная участь родственников Од насторожила людей бальи Осера. Гонорий Бенедетти, тогда обыкновенный епископ, оказался в городе, когда шел процесс. Изумительная красота мадам де Нейра напомнила Гонорию сладостные безумства его юности, когда он покидал кровать одной дамы только затем, чтобы упасть в кровать другой. Он захотел ее допросить под тем предлогом, что его ряса заставит ее быстро признаться. Она ни в чем не призналась, запутав его в лабиринте лжи, которым он восхищался, будучи знатоком. По его мнению, такая беспринципность, такой ум и такой талант должны были спасти ее шейку от веревки и, уж конечно, от костра, на котором сжигали ведьм. Он крутился, как уж на сковородке, покупая одних, угрожая другим, убеждая третьих. С Од сняли все обвинения, освободили от всех подозрений. Од была единственным плотским увлечением прелата с тех пор, как он отрекся от мирской жизни. Неделю спустя он пришел к ней в особняк, унаследованный от мужа, которого она отправила в мир, считавшийся лучшим из миров. На мгновение Гонорий испугался, что она окажется не на высоте прегрешения, которое он собирался совершить. Но он глубоко заблуждался. Как он и надеялся в глубине души, эти несколько часов страсти она не рассматривала ни как вознаграждение, ни как необходимость. Она оказала ему честь, отдавшись ему как мужчине, поскольку никогда не уступила бы кредитору. Все эти часы, проведенные в совершенном безумии, они обнюхивали друг друга, как хищники одной и той же породы. Они занимались любовью, словно скрепляли договор. Как и Гонорий, Од полагала, что цель оправдывала средства. Ведь она сказала ему на рассвете после той ночи:

– Что вы хотите, мой дорогой, жизнь слишком коротка, чтобы терпеть тех, кто портит нам ее. Если бы люди были более мудрыми… мне не пришлось бы их травить. Я женщина слова и чести, но только толкую эти понятия, разумеется, на свой лад. Как мой дядюшка, который думал, что имеет право лишать меня невинности… В обмен на это я отобрала у него жизнь. Я с самого начала не была согласна со сделкой, которую он заключил относительно моего тела. Неожиданно мне показалось, что мне не требуется спрашивать его мнения насчет всего остального… его смерти, например. Поклянитесь мне, Гонорий, что вы мудрый человек. Мне было бы очень жаль, если бы вы умерли… Вы такой исключительный и бесценный, что мне вас будет не хватать.

Услышав столь сладостную угрозу, он расхохотался. С тех пор он редко смеялся по-настоящему. Его жизнь претерпела существенные изменения, стала зловещей и уродливой. Жизнерадостность Од была, несомненно, последним воспоминанием, которое позволяло ему вольготно дышать.

– То, о чем я вам поведаю, моя лучезарная Од… – начал Гонорий, но она прервала его, забавно сморщив личико:

– Должно остаться между нами? Ах, вы до такой степени забыли меня, мой дорогой?

Гонорий медленно вздохнул. Разве Од не была лучшим исповедником, о котором он мог мечтать? Единственным, кому он мог довериться. Он закрыл глаза и, с трудом выговаривая слова, начал:

– Од, моя великолепная… Если бы вы знали… Бенедикт умер, и я был виновником его агонии. Эта смерть причиняет мне такую боль, гложет меня изнутри, без передышки, но, тем не менее, она была неизбежной.

– Почему? – спросила она, нисколько не смутившись от такого признания.

– Потому что Бенедикт был одним из тех непорочных, упрямство которых может поколебать основы нашей Церкви. Он вбил себе в голову опасную химеру и отчаянно цеплялся за свою идею евангельской чистоты в то время, когда мы сами находимся в опасности, когда нам угрожают со всех сторон. Христианский Восток умер, и я сомневаюсь, что он когда-нибудь возродится из пепла. Сейчас мы должны, напротив, укреплять власть Церкви на Западе. Сейчас не время для диалога, обмена и открытости… Впрочем, они всегда были неуместны… Нас ждет церковная реформа, своего рода покаяние, я убежден, что это неизбежно. Од, мы гаранты порядка, твердости, без которых люди не смогут выжить. Силы, сущность которых я плохо понимаю, противостоят нам и пытаются уничтожить наше влияние. Некоторые монархи Европы, в частности Филипп Красивый, моя дражайшая, хотели бы разделаться с нашей властью. Но не это меня беспокоит, мы сумеем заставить их отступить. Признаюсь вам, совсем другие внушают мне страх.

– Другие? Какие другие? – удивленно спросила прекрасная дама.

– Если бы я знал, то больше не волновался бы. Я чувствую, как они наступают со всех сторон, я их чувствую в процветающей ереси, в экзальтированной строгости некоторых наших нищенствующих монахов, в дружбе молодых дворян и горожан. Я без устали ищу их следы… Самая богатая и самая просвещенная часть общества связывает свои надежды с реформаторами. Вскоре за ними последуют другие, бедняки, соблазненные их гротескными теориями равенства. Мы боролись и продолжаем бороться с еретическими движениями, но они представляют собой лишь поверхностный слой глубокого потока нелюбви к нам, к тому, что мы воплощаем.

– Однако инквизиция ведет активную деятельность, – подчеркнула гостья камерленго.

– Инквизиция – это бумажный дьявол, которым размахивают, чтобы внушить страх. В прошлом против нее случались бунты, и это доказывает, что народ, если он находит… вождя, может оказывать противодействие.

Прежде чем продолжить, Гонорий немного поколебался:

– Вождя или чудо. Представьте себе, моя подруга… Представьте…

– В чем вы не решаетесь мне признаться? Я чувствую, что вы испытываете страх, и это тревожит меня.

Проницательность молодой женщины убедила камерленго, и он пошел до конца в своих откровениях.

– Я вступил в битву, которая, как я порой этого боюсь, может оказаться напрасной. Я чувствую, что потерплю поражение, и при этой мысли меня охватывает ужас. Было бы достаточно чуда… убедительного чуда, чтобы все переменилось.

– Какого чуда?

– Не знаю. Я сомневаюсь, что Бенедикт знал природу этого чуда, но все же он был готов его защищать ценой собственной жизни, равно как и один из его главных ставленников, рыцарь Франческо де Леоне, госпитальер.

Несколько секунд Гонорий пристально смотрел на нее, а потом продолжил:

– Мои объяснения такие расплывчатые, такие неясные… Это потому, что я сам вот уже на протяжении многих лет продвигаюсь в тумане. Текст, своего рода святое пророчество, чудом попал в наши руки, но лишь для того, чтобы потом исчезнуть вновь. В нем говорилось о двух астральных темах. После многих лет исканий и разочарований мы довели до сведения Бонифация существование трактата по астрономии, написанного монахом из монастыря Валломброзо. Революция, описанная на этих страницах, ни за что на свете не должна произойти. За этим следил я. Трактат был спрятан в нашей личной библиотеке. Мы делали успехи в расчетах, которые должны были позволить нам прояснить эти темы, однако один из камергеров украл этот трактат и продал его тому, кто предложил большую цену… Леоне. Тем не менее нам удалось проникнуть в тайну первой темы и определить, благодаря лунному затмению, личность, которую она означала, некую даму Аньес де Суарси.

– Кто это?

– Признанная незаконнорожденная дочь, зачатая французским ординарным бароном Робером де Суарси.

Мадам де Нейра недоверчиво нахмурила свой хорошенький лоб.

– Что за бессмысленная история… Какую роль играет эта мелкая французская дворяночка в столкновении между реформаторскими и консервативными силами Церкви?

– Как вы верно выразили замешательство, в котором я пребываю уже несколько лет!

– К тому же женщина. Кто такие женщины в глазах прелата? Святые, монахини, матери с одной стороны, а с другой стороны – шлюхи, развратницы и искусительницы. Какое значение может иметь женщина?

Это перечисление заставило Гонория невольно поджать губы. Разумеется, он мыслил достаточно трезво, чтобы признать ее правоту. А поскольку это так, какую роль могла бы играть женщина? Разве Од, эта очаровательная убийца, сама не была наглядным примером?

– Я теряюсь в догадках, моя дорогая. Я ничего не знаю об этой женщине, кроме того, что она представляет ужасную опасность, о которой мне тоже ничего не известно. Она должна умереть, причем как можно скорее.

– Вы позвали меня, чтобы доверить мне ее казнь? – улыбаясь, уточнила мадам де Нейра.

– Нет, я это устроил задолго до вашего прихода.

– Так что вы от меня хотите, дорогой Гонорий?

– Мне нужен трактат Валломброзо. Мне он непременно нужен, чтобы прояснить вторую тему и опередить моих врагов. Я прибег к услугам наемного убийцы, однако неэффективность его действий беспокоит меня и начинает приводить в отчаяние. Я рассчитывал на его гнев, досаду, на его стремление потребовать от жизни вознаграждение за несправедливость, жертвой которой он себя воображает.

За этим признанием последовало короткое молчание. Од де Нейра неспешно прервала его, сказав:

– Гонорий, Гонорий… Какая ошибка – доверять страху и зависти! Это характеристики труса, и нет худшего предателя, чем трус.

– У меня было очень мало возможностей, моя красавица. Вы поможете мне?

– Когда-то я вам сказала: я женщина слова и чести. Я всегда оплачиваю свои долги, мсье, – ответила она на этот раз без тени улыбки. – Тем более что, насколько я помню, у меня очень мало долгов. Я помогу вам…

Потом, сочтя свой тон слишком серьезным, она пошутила:

– И кто может сказать, что я не оказываю услугу будущему Папе?

Гонорий, покачав головой, возразил:

– Меня вполне устраивает роль тени, моя дорогая. Я предпочитаю держаться позади, я человек, который отчаянно ждет того, кому он будет служить лучше, чем самому себе. Бенедикт… Бенедикт, которого я любил, не был таким.

– А ваш шпион? Что с ним делать?

– Если возникнет необходимость, устраните его. Он предоставил мне множество доказательств своей некомпетентности.

– Какая соблазнительная мысль, мой дорогой Гонорий!

Од встала. Ее примеру тут же последовал камерленго, который крепко сжал ее руки, прежде чем поднести к своим губам. Она прошептала:

– Я задержусь в Риме еще на два дня, чтобы немного отдохнуть. Если вы хотите тайно меня посетить, не стесняйтесь.

– Не думаю, что мне этого захочется, моя нежная. Мы слишком хорошо друг друга знаем. И главное, мы слишком сильно любим друг друга.

Од, закрыв глаза, послала ему свою неотразимую улыбку, а потом прошептала:

– Почему я ответила бы точно так же, если бы вы первым сделали мне это нескромное предложение?

– Потому что мы действительно слишком хорошо знаем и слишком сильно любим друг друга.

Дом инквизиции, Алансон, Перш,

ноябрь 1304 года

Аньян, забившийся вместе со своей рабочей доской в угол прихожей, служившей продолжением кабинета Никола Флорена, сразу все понял, едва взглянув на него. На какое-то мгновение у молодого клирика возникло ощущение, что он видит перед собой самый настоящий меч. Чудо, о котором он молил уже много дней, это невероятное чудо, к которому он взывал ночи напролет, явилось в виде этого человека, стоявшего перед ним и внимательно смотревшего на него голубыми глазами. Эти глаза переливались различными оттенками, от сапфира до цвета холодной морской волны, в зависимости от света, открывавшего в них множество тайн. Аньян мог бы в этом поклясться. Ужасных, но благородных тайн, о которых он ничего не знал, но которые тем не менее взбудоражили его. Его, сидевшего за маленькой доской.

– Прошу вас, не окажете ли вы мне услугу, доложив о моем приходе? Франческо де Леоне, рыцарь по справедливости и по заслугам ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Я приехал, чтобы осведомиться о мадам де Суарси.

Сам того не желая, не понимая, какая сила заставила его совершить такую неосторожность, Аньян прошептал:

– Умоляю, спасите ее.

Рыцарь посмотрел на Аньяна, нахмурив брови:

– Неужели мои мысли написаны у меня на лице? Вы растревожили меня.

– А вы, рыцарь, вы… успокоили меня.

Молодой клирик исчез, а затем вернулся с быстротой молнии. Подойдя к Леоне, он прошептал:

– Он намного подлее и опасней, чем самый худший из инкубов.

– Вы так считаете? – улыбаясь, ответил Леоне. – Преимущество заключается в том, что этот инкуб смертен.

После того как Аньян доложил о приходе Леоне, Флорен стал думать, что понадобилось этому чертову госпитальеру в Доме инквизиции. Эта баба Суарси доставляла ему сплошные неприятности. Вскоре начнется допрос с пристрастием. Он очень быстро, по мнению Флорена, закончится окончательным успокоением обвиняемой. Смертью. Несколько часов страданий и воплей все же принесут ему определенное удовлетворение. Разумеется, он мог бы задушить ее в камере и сказать, что она повесилась, чтобы избежать допроса. Такие вещи часто случались. Нет. Она измучила его. И она поплатится за это.

Вслед за Аньяном Леоне вошел в маленький кабинет инквизитора. Молодой клирик сразу же оставил их наедине. Вопреки принятому им решению Флорен, движимый какой-то силой, встал, едва рыцарь переступил порог. Пленительная красота мужчины и очевидная мощь, исходившая от него, ошеломили Флорена. Неуместная, но настойчивая мысль пришла в голову Флорену: ему захотелось соблазнить рыцаря, чтобы унизить того. В конце концов, почему бы и нет? Разумеется, он любил спать с девками, но, если он заставит этого прекрасного госпитальера дрогнуть, он получит великолепное доказательство своей власти. Ведь секс служил ему только для того, чтобы утверждать свою власть.

– Рыцарь, какая честь…

– Честь для меня, господин инквизитор.

Леоне охватило какое-то легкое опьянение, и он почувствовал себя виноватым. Опьянение, которое предшествует самым трудным битвам. Джотто Капелла был слабым противником. А вот человек, стоявший перед ним, принадлежал к числу самых опасных, самых непредсказуемых врагов, с которыми ему когда-либо доводилось встречаться. Джотто Капелла был падшим человеком. Этот же – скопище яда. Леоне упрекнул себя за внезапно возникшее у него своего рода извращенное желание: убить гадину, используя ее же оружие.

– Присаживайтесь, рыцарь, прошу вас. Мой клирик сказал мне, что вас беспокоит судьба мадам де Суарси?

– Речь не идет о ее судьбе, мсье, поскольку я не сомневаюсь, что она находится в лучших руках.

Комплимент польстил Флорену, который одобрил его, изящно кивнув головой.

– Мать мадам де Суарси была близкой подругой моей тетушки. Проезжая по вашему прекрасному краю, чтобы добраться до Парижа, по делам ордена, я подумал, что мог бы помочь ей своей молитвой.

– Гм…

Флорен не сразу смог продолжить разговор. Он лихорадочно искал лучшую стратегию, чтобы соблазнить говорившего с ним красивого мужчину.

– Не окажете ли вы мне милость, брат мой, разрешив встретиться с мадам де Суарси? – продолжал настаивать Леоне спокойным тоном.

Внезапно просьба вернула Флорена к действительности, и он заставил себя улыбнуться.

– Разумеется, рыцарь, мне было бы очень трудно отказать вам в этой ничтожной милости. Я усматриваю в этом бесконечную щедрость представителей вашего ордена.

Внутри у Никола Флорена все кипело. Почему этот рыцарь вмешивается в самый разгар процесса? Ведь его никто не уполномочил. Флорен бесился от того, что ему приходилось подчиняться. Вне ордена никто никогда не знал, какое положение занимал госпитальер, к тому же рыцарь по справедливости и по заслугам: был ли он Великим магистром или простым воином. Следовательно, приходилось соблюдать осторожность. Флорен преодолел решающий этап в своем восхождении к власти, но прекрасно понимал, что ему оставалось сделать еще много шагов. А затем он возвысится над всем, над людьми и над законами. Сейчас было лучше не перечить этому незнакомцу, притвориться, будто он принял решение непредвзято и смиренно. Флорен заговорил:

– Как вы понимаете, речь идет о нарушении нашей процедуры, поскольку вы не состоите с обвиняемой в прямом родстве. Поэтому я прошу вас заверить меня, что ваш визит будет кратким. Процесс мадам де Суарси продолжается.

Леоне встал и поблагодарил, устремив свой взгляд в темные бархатные глаза инквизитора. Флорен вкрадчиво спросил:

– Зайдете ли вы потом, чтобы попрощаться со мной, рыцарь?

– Вы в этом сомневаетесь, мсье?… Не могу поверить, – ответил Леоне слащавым голосом.

Аньян бросился вперед, бормоча маловразумительные слова благодарности, спотыкаясь на каждой ступеньке лестницы, ведущей к камерам. Он так сильно дрожал, что Леоне пришлось самому открыть замок.

– А теперь ступайте, да хранит вас Господь, – поблагодарил Аньяна рыцарь. – Я найду дорогу назад. У меня очень мало времени, но мне хватит… Пока…

– Я столько раз звал вас в своих молитвах, – лепетал Аньян. – Я…

– Ступайте, говорю я вам. Поторопитесь. Поднимайтесь, иначе он забеспокоится.

Аньян исчез за пилястром, словно дружественная тень.

Леоне не чувствовал отвратительного зловония, впитавшегося в стены застенков. Он не видел грязи, темных кругов под глазами, болезненную бледность женщины, с трудом стоявшей перед ним. Эти серо-голубые глаза, внимательно смотревшие на рыцаря, были ему наградой за все его страдания и мучения. Леоне казалось, что она была светом и что он всю свою жизнь мечтал прикоснуться к ней своим взглядом Он упал на колени в вонючий ил, стараясь восстановить дыхание, которого его лишило невыносимое чувство, и прошептал:

– Наконец… Вы, мадам.

– Мсье?

От изнеможения Аньес не могла даже достойно ответить. Она лихорадочно искала причину такой удивительной чести, почему этот госпитальер пришел в ее камеру. Ведь больше ничего не имело смысла.

– Франческо де Леоне, рыцарь по справедливости и по заслугам ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Ничего не понимавшая Аньес изумленно смотрела на него.

– Я пришел издалека, чтобы спасти вас, мадам.

Аньес облизнула пересохшие губы и прокашлялась прежде, чем спросить:

– Сделайте одолжение, встаньте, мсье. Я не понимаю… Граф д\'Отон вас…

Значит, Артюс д\'Отон был их другом. Это открытие принесло Леоне облегчение.

– Нет, мадам. Я знаю графа лишь по имени и его прекрасной репутации.

– Порой они посылают очаровательных шпионов, чтобы добиться откровенности, – сказала Аньес доверительным тоном, который не обманул Леоне.

– Элевсия де Бофор, мать аббатиса Клэре, приходится мне тетушкой, вернее, должен вам сказать, второй матерью, поскольку она воспитала меня после гибели своей сестры Клэр в Сен-Жан-д\'Акр.

Несмотря на изнеможение, в памяти Аньес всплыло смутное воспоминание. Жанна д\'Амблен действительно ей говорила, что аббатиса взяла к себе племянника после кровавого поражения, ознаменовавшего собой крах христианского Востока. Наконец она смогла позволить себе сесть на скамью. Рыцарь добавил:

– У нас очень мало времени, мадам.