— И с Софи тоже не виделись?

— Софи?

— Ну да, с его женой — той самой девушкой, с которой я был, когда мы впервые встретились.

— А, ну да. Нет, не виделись. — Напряжение спало, она полезла в сумочку за помадой и стала краситься. При этом ее наручные часы от Картье соскользнули с болезненно тонкого запястья. Позже, за обедом, я сидел напротив нее и несколько раз пытался заговорить, но дело шло туго. Она ничего, не ела, только ковыряла вилкой.

Китти, напротив, была в отличной форме. Она с аппетитом ела, приправляя еду скабрезными шутками. Складывалось впечатление, что нынешний уик-энд устроен с единственной целью — позлословить по поводу отсутствующих знакомых. Я из вежливости присоединился к общему смеху, но в беседе не участвовал.

После обеда дамы удалились, и были поданы сигары и портвейн. Когда же мы вновь воссоединились, Китти предложила поиграть в одну из их традиционных игр. Видимо, такие игры — отличительная особенность так называемого высшего общества Англии. Это либо шарады, либо, не приведи Господь, утомительная игра, когда все загадывают какую-нибудь историческую личность, а один, выйдя из комнаты, должен потом угадать с помощью определенного количества вопросов, кто какую личность загадал. Я старался врубиться в игру, но все время думал о Генри. Ларри чувствовал себя в своей стихии; когда пришла его очередь, он загадал мадам Дюбарри (что, я думаю, было для него естественно) и был счастлив, что никто не разгадал. Я, когда настал мой черед, загадал Антони Идена — выбор довольно странный, но это было первое, что пришло мне в голову. Эрик отгадал без труда.

С Виктором мы смогли побеседовать лишь на следующее утро. Мы оба встали рано и оказались одни в комнате для завтрака, где на серебряных подносах было подано неимоверное количество еды. Оглядывая все эти почки, кеджери, печенку, бекон и яйца, я почувствовал, что меня уносит в викторианскую эпоху.[60] Я взял свою обычную еду — кофе и сдобу; Виктор, напротив, перепробовал все подряд.

По утрам я обычно не в настроении и болтовня меня утомляет, поэтому я не был готов к его первой фразе:

— Жаль, что вчера вечером вы так разволновали Еву.

Его заявление мне показалось обидным, и я сухо спросил:

— Разволновал? Я как-то не заметил.

— Упомянув о Генри.

Я опустил газету и посмотрел на него, стараясь припомнить, что же такого я ей сказал.

— Она всю ночь не спала.

— Я виноват. Но вовсе не хотел ее огорчить. Мне показалось вполне естественным вспомнить о смерти общего знакомого. В конце концов, именно Генри нас познакомил. Но я непременно принесу ей свои извинения, как только она появится.

— Она не будет завтракать. Она пошла к мессе.

Из-за его довольно странного тона и, возможно, из-за того, что время было еще раннее и я туго соображал, я решил выяснить, в чем все-таки дело.

— Почему же она расстроилась?

— Почему? Неужели непонятно?

— Нет. Правда нет.

— Они с Генри были одно время очень близки.

— Ну да, и я тоже. Его смерть меня потрясла. Он был моим самым лучшим другом.

— Это совсем не то, — загадочно промолвил он.

Что же в нем было отталкивающего? Вкрадчивость? Самоуверенность богача?

— Ваша сестра дала мне понять, что вы не общались с ним и с Софи.

— Да? В некотором смысле, пожалуй, это верно. В нашей жизни люди приходят и уходят.

Я налил себе еще чашку кофе и сказал, нарочно глядя мимо него:

— Тогда, значит, вам неизвестно, что за неприятности толкнули его на такое? — Я быстро посмотрел на Виктора и увидел на его лице странное, пожалуй, даже гневное выражение.

— «Неприятности»? Почему вы так говорите?

— Не нашел лучшего слова. Думаю, только неприятности могут довести человека до самоубийства.

— А, понимаю, что вы имеете в виду. Верно.

— Мне казалось, не в характере Генри совершать нечто подобное. Он обычно умел справляться с любой бедой.

— Возможно, это Софи его довела, — сказал Виктор.

Я прикинулся удивленным.

— Разве они не были счастливы? Я считал их брак вполне удачным.

— Значит, вы мало знаете, — ответил он и тут же спохватился, хотя, по сути, ничего не сказал, затем, успокоившись, добавил: — Впрочем, кто знает чужую семейную жизнь? Ведь многие, пытаясь покончить с собой, надеются, что их спасут. Это — как крик о помощи доведенного до отчаяния человека.

— Лишь в тех случаях, когда принимают таблетки, — возразил я. — Но повешение — акт более решительный, не так ли? Его исход практически предопределен, тем более в гостиничном номере, да еще в Москве. Это чересчур далеко от добрых самаритянских друзей.

От этой беседы у Виктора явно испортился аппетит, и он отодвинул тарелку с недоеденным завтраком.

— Рассуждения о том, зачем да почему, его уже не воскресят. — Он сказал это подчеркнуто выразительно, и на том разговор наш закончился.

Еву я увидел лишь перед самым ленчем, когда забрел в библиотеку, где она полулежала в кресле.

— Я, видимо, должен принести вам свои извинения, — сказал я, игнорируя требование ее братца оставить в покое этот предмет. — Я не хотел вас огорчить, вспомнив о Генри.

— Что сказал Виктор? — спросила она. — И почему он все время встревает? Он иногда бывает ужасно глуп.

— Как прошла месса? — спросил я, полагая, что это лучший способ сменить тему.

— Месса? Я не была в церкви целую вечность. Я просто совершала моцион. В Англии непременно толстеешь, здесь так много едят. С тех пор как мы приехали, я прибавила несколько фунтов.

Это была типичная жалоба всех дистрофиков.

— И надолго вы теперь в Англию?

— Кто знает? — Как и ее брат, она любила отбивать у собеседника охоту разговаривать. Говоря друг о друге, они разыгрывали недовольных супругов. Не испытывая ни малейших материальных затруднений, они тем не менее сетовали на свою судьбу, находя повод для недовольства всем и вся за пределами своего узкого мирка. Они занимали меня как писателя, потому что считали себя вне критики и вызывали невольное желание пробить панцирь их превосходства, потрясти их, привести в замешательство. Не могу сказать, что я в этом преуспел, — Виктор и Ева оставались абсолютно индифферентны к окружающему. В их же собственном мирке капризы и грубость были непременными, усердно культивируемыми атрибутами общения.

Вытянутое лицо Евы напоминало мне элегантные манекены в витринах магазинов одежды, которых лишь по ошибке можно было принять за людей.

Я хотел спросить ее о Софи, но тут в библиотеку вошел Виктор.

— Вот ты, оказывается, где, а я тебя всюду ищу, — сказал он, бросив на нее вопросительный взгляд, который, очевидно, служил и предупреждением. — Китти предлагает прокатиться верхом.

— Да? Вот уж чего мне совершенно не хочется. Я только что вернулась с прогулки и собираюсь принять ванну.

Я не преминул вставить:

— Ева решила остаться грешницей и пропустила мессу.

Ева обернулась к нему.

— Да, Виктор, чего ради ты сказал Мартину, что я пошла в церковь? Иной раз уписаться можно от твоих глупых выдумок.

Горячность сестры его обескуражила, и он растерялся, но тут же сказал:

— Значит, я извинюсь перед Китти, раз ты не хочешь?

— Да, именно не хочу. Мы с Мартином собираемся в деревню — купим каких-нибудь газет поинтереснее. У Китти всегда одна мутота.

— Ну хорошо. — Мне показалось, что Виктор вот-вот заплачет. — Желаю приятно провести время. — Он повернулся и вышел из комнаты.

— Вы видели его лицо? — спросила она, едва за ним закрылась дверь. — Ведет себя как последний раздолбай. Привык все решать за других, а я этого терпеть не могу.

— Но вы тоже любите решать за других. С чего вы взяли, что я поеду с вами в деревню? Может быть, у меня свои планы или мне как раз нравится мутота?

— А если я попрошу?

— Вот это уже другое дело.

— Пожалуйста.

— О, уверен, вы можете это сказать более проникновенно.

— Ну пожалуйста, Мартин, не будете ли вы таким душечкой и не отвезете ли меня в деревню?

— Вот это уже лучше. Ладно. Только не задерживайтесь в ванной. Мне было бы жаль терять все утро.

— А я и не собиралась в ванную, — сказала она. — Это я просто так сказала. Для Виктора. Можно ехать сейчас же.

Мы вышли к моей «хонде». Бросив на нее взгляд, Ева заметила:

— Эти маленькие дешевые машинки — просто прелесть, правда?

Она оглянулась на дом, а я открыл дверцу.

— Он смотрит на нас. Где-то там притаился и смотрит. Безумец.

— А почему он ведет себя так?

— Вы не догадываетесь?

— Нет, как вы могли заметить вчера вечером, я не большой мастер разгадывать загадки.

— Он ревнует.

— Думаю, в данном случае у него нет для этого никаких причин, — сказал я, когда мы тронулись с места.

— Ну кто знает? Все течет…

Я промолчал. Когда мы подъехали к деревенскому магазину, я остался в машине, а она пошла покупать всякую макулатуру со сплетнями. Затем появилась и крикнула:

— Я не взяла с собой денег!

— Сколько вам нужно?

Она шлепнула мне на колени кипу газет.

— Посчитайте, а то я в арифметике полный нуль.

Я протянул ей пять фунтов. Она взяла и спасибо не сказала. Вернувшись и сев в машину, Ева пробежала глазами всю кипу, побросав на заднее сиденье приложения с рекламой викторианских оранжерей и комплексных туристических поездок, и по дороге выдала мне краткое обозрение.

— На этой неделе сплошная скука. Чарльз и Ди, согласно уверениям безымянного близкого друга, снова готовы помириться. Как вдохнуть новую жизнь в ваш брак с помощью масла грецкого ореха. Тайная жизнь — Мадонна пытается скрыться от своих фэнов. Ничто в сравнении с теми, кого вы найдете в Америке. Никаких запретов и куча веселья — можно подумать, что Мерилин Монро жива-здорова и работает в какой-нибудь семье девушкой au pair.[61] А вот то, что я называю «вдохновляющим»: все эти английские газетенки помешались на сиськах. Посмотрите-ка вот на эту. — Она развернула передо мной страницу. — Пятьдесят четыре дюйма, а ей всего семнадцать. Корова. И что, такие штучки возбуждают мужчин?

— Некоторых, возможно.

— Но не вас?

— Нет, не меня.

— А вам какие нравятся?

— Трудно сказать.

— А Софи? Она возбуждала вас?

— Да, когда-то, — ответил я, не отрывая глаз от дороги.

— Она многих возбуждала.

— Неудивительно, она была очень красивой девушкой.

— Была? Но, может быть, она и сейчас красивая?

— Да. Наверное, так. Мы с ней давно не виделись.

— Значит, она в вашем вкусе?

— Пожалуй.

— Вы очень скрытный, да?

— Да нет, просто наш разговор мне кажется странным.

— Почему? Потому что о сексе? Вы не любите говорить о сексе?

— В подходящей компании, в подходящем месте.

— Что же сейчас тебе не подходит? — Она перешла на «ты». — Кстати, не хочешь ли ты меня трахнуть? Или ты, как те типы в твоих романах, предпочитаешь порядочных английских девушек, которые занимаются этим только в постели? Видишь, я прочитала кое-что из твоей писанины.

Я въехал на травную обочину и заглушил мотор. Не ты одна умеешь играть в эту игру, подумал я.

— Что тебе нужно, Ева? Острые ощущения на заднем сиденье маленькой дешевой машинки? Или же тебе нужен твой братец?

— Мой братец?

— Да, именно братец.

— При чем здесь он?

— Я думал, ты мне это объяснишь. Ты соблюдаешь осторожность, ведь чуть что — и дело кончится вот этими бульварными газетками, которые тебе так нравятся. В общем, не знаю, что это за игры, но я в них не играю.

— А Генри играл, — сказала она.

— Оставим Генри в покое. — Мне хотелось наговорить ей дерзостей, но я сдерживался, надеясь узнать побольше о том, что происходило все эти годы.

— Генри не был тебе другом, — сказала она, — он был наш. И твоя драгоценная маленькая Софи тоже. Не теряя времени, она прыгнула к нему в постель, — язвительно добавила она.

— Это для меня не новость.

— Ты не знаешь и половины. Генри и со мной спал. Я была единственной женщиной, которая ему действительно нравилась. Я давала ему то, что он хотел. Ему было скучно с твоей Софи. Он женился на ней, только чтобы досадить тебе.

— Хочешь сделать мне больно? Напрасно стараешься! Кстати, я не трахаю дистрофичек. У моей женщины должно быть хоть какое-никакое тело.

Она шлепнула меня по щеке, но, поскольку мы сидели бок о бок, удар оказался несильным.

— Как ты смеешь так разговаривать со мной?

Я завел мотор и выкатил машину на дорогу. Остаток пути мы проехали в полном молчании. До конца уик-энда ни она, ни ее брат со мной больше не разговаривали.

Глава 20

НАСТОЯЩЕЕ

И вот теперь я наблюдал за ней в венецианском кафе. Жирные голуби, словно престарелые призраки, расхаживали вокруг столиков. Она достала зеркальце и помаду, подкрасила губы, словно перед свиданием. Солнечный зайчик высветил кружок на ее лице, и наши взгляды в первый раз встретились. Я встал и подошел к ее столику. Алессандро повернулся на своем стуле у бара, чтобы не выпускать меня из виду.

— Привет, Ева.

— Привет, Мартин.

Как ни странно, я был рад, что она меня узнала.

— Можно к тебе присесть?

— Пожалуйста.

Вблизи ее лицо напоминало лицо скелета, кожа, белая, как фарфор, плотно обтягивала скулы. Длинные до неприличия ногти были алыми и заостренными на концах. Чтобы как-то начать разговор, я спросил:

— Вы здесь на отдыхе, как и я?

— Мы?

— Ведь Виктор с тобой?

Она посмотрела на меня, потом куда-то в сторону, и мне показалось, что сейчас появится Виктор. Наконец она сказала:

— Ты, конечно, не слышал.

— О чем?

Она долго не отвечала, потом произнесла:

— Виктор умер.

В этот момент в голову Евы угодил воздушный шарик, и она вздрогнула. Я попытался поймать шарик, но он был с гелием и улетел в небо.

— Прошу прощения, — сказал я. — Мне искренне жаль. Это ужасно, ведь вы были так близки.

— Да, близнецы всегда близки.

— Как страшно — умереть таким молодым.

— Нет. — Она, как всегда, высокомерно поставила меня на место. — Сейчас много молодых умирает. Буквально один за другим.

Я искал нужные слова.

— Какой удар для родителей!

— Нет, — бросила она. — Скорее облегчение. Впрочем, мне на них наплевать.

Алессандро не спускал с меня глаз. Я заметил, что он чем-то обеспокоен.

— Я видел тебя в церкви, — пояснил я.

— Я вовсе не молилась за Виктора, не думай. Я молилась за себя. Не закажешь ли мне еще выпить?

— Конечно. Ты что предпочитаешь?

— Все равно. Ну, граппы.

Я махнул официанту, но он подходить к нам не торопился. Венецианские официанты вообще не очень жалуют туристов. Наконец он убрал пустой бокал Евы и небрежно обмахнул столик полотенцем. Я заказал граппу и скотч для себя.

— Что же тебя привело в Венецию?

— У нас здесь есть палаццо.

Я понимающе кивнул. Ну конечно, я мог бы и сам догадаться. Богачи коллекционируют дома, как марки.

Когда принесли выпивку, я поднял свою рюмку:

— За умерших друзей!

— Это за кого же?

— Ну, конечно, за Виктора.

— Думаешь, Виктор был твоим другом? Он считал тебя скучным человеком. — Она выпила граппу залпом, по-русски.

— Не следует плохо говорить о мертвых, — сказал я. Ее резкость всегда раздражала. — К тому же у меня были и другие друзья.

— Вроде дорогого Генри — ты ведь его имел в виду?

— Послушай, — сказал я. — Видимо, я тебе неприятен, и сожалею, что навязал тебе свое общество. — Я хотел встать, но она схватила меня за руку.

— Не уходи, — сказала она. — Я совсем не то хотела сказать. Останься. Я не могу сейчас быть одна.

Вопреки здравому смыслу я снова сел.

— Ты не должен обижаться. Я просто не знаю, что говорю. Со мной такое часто бывает.

— Понимаю.

— Я хотела бы еще выпить, — сказала она.

Я снова позвал официанта, но он не торопился и несколько раз прошел мимо. Когда же, наконец, наш заказ принесли, ее голос и настроение неожиданно изменились.

— Ты сказал, что отдыхаешь здесь?

— Да, — ответил я, — решил сделать перерыв в работе на несколько дней.

— По-прежнему пишешь?

— Да, пишу.

— А я ничего не делаю, — сказала она. — Вообще ничего. Это ведь счастье, правда?

— Ты так думаешь?

— А ты?

— Не знаю, не пробовал.

Она дотронулась до моей руки, и с ее костлявого запястья соскользнули дорогие часы, как это я не раз замечал.

— Ты здесь с кем-нибудь?

— Нет, один.

— Давай покажу тебе наш дом. Тебе наверняка интересно, как живут гадкие богачи — ты ведь именно так о нас думаешь, да? Пригодится для какого-нибудь романа.

Я взглянул на Алессандро, но он в это время беседовал с одной из официанток.

— Так тебе это интересно?

— Да, — ответил я, — если только ты располагаешь временем. Я сейчас расплачусь.

Я подошел к бару, встал рядом с Алессандро, не глядя на него, сказал:

— Я встретил знакомую из Англии. Она пригласила меня к себе домой. Не беспокойтесь, вернусь в гостиницу к шести. — И прежде, чем он успел что-либо возразить, я вышел.

Подсаживая Еву в поджидавшую ее гондолу, я почувствовал, какая она легкая и хрупкая. Во время поездки она почти все время молчала, откинувшись, словно в изнеможении, на потертое плюшевое сиденье. Мы проплыли через квартал Дорсодуро, где когда-то в деревянных домах жили бедняки; он был теперь отреставрирован богатыми миланцами в качестве pieds-a-terre[62] для уик-эндов. Наконец гондола проскользнула в узкий канал и примостилась между двумя разукрашенными столбами с позолоченными диадемами наверху, обозначавшими стоянку. Взглянув на готический фасад, я увидел, что он старательно подновлен, чего нельзя было сказать о соседних. Балконы, выходящие на канал хитроумным узором, сияли на солнце. Двое слуг, во всем черном, возникли из ниоткуда, словно угадав, когда прибудет хозяйка, и помогли нам выйти на сушу. Ева не обратила на них никакого внимания: это была обычная процедура, не стоившая благодарности. Я заметил, что никто не заплатил гондольеру — должно быть, он тоже служил у нее.

По обеим сторонам от входа под маленькими окошками, забранными витыми чугунными решетками, помещались каменные патеры, высеченные в виде ритуальных декоративных тарелок. Я прошел за Евой в темноту внутренних помещений, а затем вверх по одному маршу каменных ступеней в mezzanino[63], где в былые времена купцы устраивали свои кабинеты.

Теперь там стояла богатая, но разностильная мебель. Образчики малопривлекательного итальянского модерна соседствовали с гобеленом, а рядом — неожиданно — стоял телекс-аппарат.

Мы пошли дальше, в piano nobile[64], где находились главные свидетельства богатства семьи. Шесть канделябров Мурано свисали с расписного деревянного потолка. Мебель здесь была времен барокко; стулья покрыты превосходной вышивкой, на стенах — множество полотен старых мастеров, в том числе один великолепный Каналетто[65], украшавший дальнюю стену комнаты. Я долго стоял перед ним.

— Тебе нравится? — спросила Ева.

— Изумительно.

— У всех наших знакомых есть Каналетто, так что отец, конечно, не хотел отставать. С ним все в порядке, но зачем смотреть на это, когда за окном все то же самое в натуральном виде?

Я пропустил мимо ушей эти ее полные снобизма слова. Пока я любовался картинами, она налила себе выпить и растянулась на одном из парных диванчиков, стоявших по обе стороны огромного камина. Ее юбка задралась, обнажив тощие ноги.

— Ну как, впечатляет?

— Конечно.

— А я больше этого не замечаю. Это просто еще один дом — и только.

— Мы посмотрим остальное?

— Как хочешь.

Она допила свою рюмку и неуверенно встала.

— Я покажу тебе комнату Виктора. Хочешь?

— Охотно посмотрю все, что покажешь.

Через следующую дверь мы вышли на лестничную площадку. Здесь в нос ударил тяжелый запах ладана, даже голова закружилась. Перед нами была резная деревянная дверь, на которой висел венок. Ева посторонилась, пропуская меня. Когда глаза привыкли к перемене освещения, я увидел, что в комнате пусто, если не считать стола на козлах, вокруг которого стояло не меньше дюжины зажженных алтарных свечей. На столе лежали фотографии Виктора в орнаментированных серебряных рамках. Позади стола с задней стены на меня смотрела большая композиция Уархоля[66] — примерно с десяток цветных портретов Виктора.

— Это мой храм в его честь, — сказала Ева. — Свечи меняют каждый день. Видишь, каким он был красивым? Даже мертвый он не утратил красоты, как некоторые. В этом Господь был к нему милостив.

Я подошел ближе к столу. В центре лежала белая роза, а рядом — опавший лепесток. Рассмотрев фотографии, я не мог не согласиться с тем, что Виктор был наделен своеобразной красотой, но лицо его, слегка грубоватое, напоминало маску, а глаза ничего не выражали.

— Почему ты не спрашиваешь, отчего он умер?

Я промолчал, зная ответ заранее.

— Он умер от модной заразы, которая скоро всех нас перекосит.

Она подошла ко мне и кончиком алого ногтя приподняла отпавший лепесток розы.

— Надеюсь, он не очень сильно страдал, — сказал я.

— Дело кончилось сущей ерундой, которую называют «подружкой стариков». Пневмонией, — пояснила она, видимо полагая, что я мог и не понять. — Да, он страдал, но он был таким мужественным, никогда не жаловался. Я нянчила его, нянчила до самой кончины, в страданиях мы были вместе, как и во всем остальном.

— Конечно, я не сомневался.

Она порывисто схватила мою руку и повернула лицом к себе.

— Что ты знаешь об этом со своими глупыми, безобидными маленькими романчиками? Ты не можешь понять, чем мы обладали, что делали. Генри был прав — он считал, что ты не способен понять ничего за пределами своего скучного маленького мирка, где все разложено по аккуратным маленьким полочкам и нарушать порядок нельзя. Ты, видимо, очень рад, что не переспал со мной, когда я попросила об этом, да? Я уже тогда знала, мы оба знали. Только поэтому я и предложила меня трахнуть. Не думай, я не увлеклась тобой — просто хотела поделиться хорошей новостью!

Ее страстность меня не удивила. Я понял, что рухнули стены тех привилегий, которые, она верила, будут вечно их защищать. Она была заражена не только вирусом, но и безнадежностью, которая наступила от осознания того, что надежды больше нет. Она подняла руки, и мне показалось, будто она хотела вцепиться в лицо мне ногтями, но я поймал их и держал, словно прутья, потому что никакой силы в них не было. От этой легкой потасовки пламя алтарных свечей заколебалось, мягкие волны света пробежали по уархольским портретам, и на короткое время они ожили, перестали быть плоскими. И я вспомнил то время, когда мы с Софи были лишь наблюдателями, когда еще не начался процесс разложения.

Я осторожно опустил ее руки, но продолжал их держать до тех пор, пока она не перестала дрожать. Потом повернулся и вышел из комнаты. Закрывая за собой дверь, я заметил, как она наклонилась и поцеловала одну из фотографий.

Глава 21

НАСТОЯЩЕЕ

От запаха ладана я не мог избавиться и на следующее утро, даже когда принял душ и оделся, — настолько он въелся в мою одежду. После завтрака я позвонил своей секретарше Эдне, чтобы узнать, нет ли для меня срочной корреспонденции. Уезжая, я оставлял ей ключи от квартиры, и она каждый день приходила проверять факс и почту. Обычно спокойная и уравновешенная, она сейчас говорила очень взволнованно:

— Ой, мистер Уивер, как хорошо, что вы позвонили! Я так волновалась и не знала, где вас искать. Вы не оставили телефона.

— Что-нибудь случилось?

— Вы и представить себе не можете. Прихожу вчера утром в вашу квартиру, я чуть задержалась, должна была дать маме лекарства, открываю я, значит, дверь, и чувствую, что-то не так.

— Пожалуйста, рассказывайте по порядку.

— Так вот, вхожу я в квартиру, а там полный разгром! Компьютер, магнитофон, телефон, факс — все сломано. Ваши бумаги — ваши деловые бумаги — изорваны, даже корреспонденция и налоговые извещения валяются на полу. Это был какой-то кошмар! Но ничего ценного, кажется, не пропало. Непонятно, кому и зачем это понадобилось?

— Ладно, Эдна, не расстраивайтесь. — Я старался говорить спокойно. — Слава Богу, что вас там не было в это время. Вы сообщили в полицию и страховую компанию?

— Да, конечно. Сосед разрешил мне позвонить по его телефону.

— Полиции что-нибудь удалось сделать?

— Нет, они только сказали, что вандализм сейчас явление частое. Они это называют «немотивированные разрушения», говорят, что в Лондоне такое случается каждые полчаса. Так теперь устроен мир — вот что происходит, а еще изнасилования и бомбы. Конечно, я все подробно рассказала полиции, но они сказали, что вряд ли удастся кого-нибудь поймать. Когда они ушли, я по возможности все прибрала, собрала по кусочкам письма и склеила скотчем.

— Надеюсь, налоговые извещения целы? На все остальное мне наплевать.

Я пытался шутить, но волнение Эдны передалось и мне.

— Да, я сделала все, что могла, мама помогала, она тоже очень расстроена, а я даже не знаю, как теперь жить дальше.

Эдна продолжала бормотать, а я почувствовал, как все мое существо охватил уже знакомый мне страх. И дело было вовсе не в испорченных вещах — компьютер застрахован, копии текущей работы в портативной машине, — я пришел в ужас от самого факта. Зловещая сеть все приближалась.

— Я составила список корреспонденции. Хотите, прочту?

— Если только что-нибудь важное, а так не стоит беспокоиться.

— Ну, например, есть письмо от вашего американского издателя, по-моему, срочное.

— О чем оно?

— Вам присудили премию Эдгара — не знаю, что это такое, — и он просит вас приехать за ней в Нью-Йорк. Он пишет, что это самая престижная премия и что она поможет продать следующий роман. Вы хотите, чтобы я за вас ответила?

— Нет, я отвечу сам. Что-нибудь еще?

— Ничего существенного.

— Ну хорошо. Слушайте, Эдна, все это было для вас ужасно, и мне очень жаль, что вы так влипли. Вы сделали все, что могли, поэтому, пожалуйста, не волнуйтесь. Возьмите несколько выходных и постарайтесь про это забыть. Я скоро вернусь и сам разберусь со страховкой и прочим. О’кей?

— Я чувствую такую ответственность, когда вас нет, и надо же было такому случиться!

— Да, но дважды в одну воронку бомба не падает. Успокойтесь же. И передайте мои наилучшие пожелания вашей маме.

Эдну я, может быть, успокоил, но собственные страхи не исчезли. Этот инцидент встревожил меня гораздо больше, чем печальная встреча с Евой. Смерть в Венеции потихоньку забудется — путешественник знает, что рано или поздно уедет. Но тут было совсем другое — ворвались в мой собственный дом, и только по счастью меня там не оказалось, и я избежал рокового конца.

Когда позже Гиа заехал ко мне в гостиницу, я, не мешкая, рассказал ему о случившемся.

— Кто знал о том, что вы сюда едете?

— Только моя секретарша.

— Она надежный человек?

— Даже чересчур.

— Это могло быть просто несчастливое совпадение.

— Очень бы хотелось так думать, но я сомневаюсь. Они ничего не взяли, просто разгромили компьютер и порвали бумаги. Это не похоже на обычный налет.

— Согласен. Видимо, вы снова оказались на линии фронта.

— А по вашей части есть что-нибудь новенькое?

— Я потому и приехал. Мои новости из Лондона, как и ваши, невеселые. Они навели справки об этом Сеймуре, но… впрочем, прочитайте сами.

Он вручил мне телекс, в котором говорилось:


СВЕДЕНИЯ СЕЙМУРЕ ОТСУТСТВУЮТ ТЧК НЕ НАЙДЕН ДЛЯ БЕСЕДЫ ТЧК ВСЕМ ПРИЗНАКАМ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ УЕХАЛ СТРАНЫ ТЧК РОЗЫСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ КОНЕЦ


— Вы думаете, это еще одно несчастливое совпадение?

Гиа помотал головой. В моем маленьком номере он казался еще более громоздким.

— Не исключено, что он был предупрежден. Боюсь, друг мой, они следят за каждым вашим шагом и всякий раз вас обгоняют.

— Вы ничего больше не узнали об этом компьютерном коде?

— Пока нет, хотя я его им передал. Должно быть, смерть старого развратника в Венеции не числится у них в приоритетах.

— А что в Риме?

— В Риме совсем другое дело. — Он усмехнулся. — Понимаете, для них нет ничего важнее политических дел и уличного движения. Этим они и занимаются. Боже сохрани нас от нового дуче, но иногда я просто теряюсь. В Италии теперь никто ничего не делает. Поэтому, когда полицейский из Венеции просит о помощи, трудно надеяться, что они тут же начнут действовать. Но меня сейчас волнует ваше положение, особенно в связи с последними новостями. Все это тревожно.

— Что же мне делать? Я уже пытался выйти из игры, последовав доброму совету, но ничего не вышло.

— Может быть, — сказал Гиа, — вы еще не зашли слишком далеко. У меня такое чувство, будто они все еще играют с вами. От других, кто становится у них на пути, они избавляются, но вам — вам они снова дают шанс. Я спрашиваю себя — почему? Может быть, друг мой, вам надо внять этим предупреждениям и уйти со сцены. У вас почва уходит из-под ног. Оставьте это таким людям, как я, пока вы еще живы. Уезжайте куда-нибудь надолго, пусть они поверят, что вы бросили это дело. Вот вам мой совет.

После ухода Гиа я долго и напряженно размышлял. Если за каждым моим шагом следят — а теперь это очевидно, — то его совет вполне разумен. Я был напуган, и мне совсем не хотелось возвращаться в Лондон. Сейчас у меня появилась уважительная причина поехать в Нью-Йорк, и это может легко проверить любой, у кого я под колпаком. Получу премию, возьму в аренду машину и куда-нибудь умотаю. В прошлом такие путешествия себя оправдывали: за границей я как бы подзаряжал свои творческие батареи, возникали какие-то замыслы.

Итак, я уладил все дела и взял билет на вечерний рейс в Париж. Из почти подсознательных побуждений купил очки и шляпу, чтобы прибегнуть к простейшей, грубой маскировке.

Моторный катер, в котором я ехал в аэропорт, остановился, чтобы пропустить похоронное судно. Я знал, что еще много лет назад австрийские власти запретили хоронить в самом городе и создали остров Мертвых — Сан-Микеле, где тела бедняков могли покоиться десять лет; после этого их кости эксгумировали, освобождая место для других.

В тот день, наблюдая, как похоронное судно исчезает в легкой дымке, я вдруг подумал: как просто было бы жить, если бы каждые десять лет мы могли избавляться от своих ошибок и начинать все сначала.

Глава 22

НАСТОЯЩЕЕ

Когда я прилетел в Нью-Йорк, он показался мне грязнее, чем обычно, а у людей, сновавших вокруг меня, был какой-то ошалелый, безумный вид. Мой путь на такси из аэропорта в город пролегал по дорогам, явно спроектированным для армейского штурма, и водитель именно так это и объяснил, маневрируя в плотном потоке машин с мастерством, вызывавшим восхищение, смешанное со страхом. Здесь рядом с «мерседесом» и «БМВ» сражались за свое место и детройтские сироты — потрепанные «шевви» с огромными шинами и высоко задранными задницами, как у старых шлюх, ободранные «корветы», с пятнами антикоррозионного покрытия, несколько «кадиллаков» с акульими плавниками, чудом избежавшие угона в страны третьего мира.

Мой водитель — поляк, как можно было заключить по его визитной карточке на переднем щитке, — к счастью, оказался немногословным; он лишь безостановочно ругался и жал на клаксон, иногда так близко наезжая на впереди идущий транспорт, что гибель казалась неминуемой. Вдоль всего пути в изобилии встречались произведения настенной живописи — искусно сработанные, разноцветные. Деревья на замусоренных набережных остановились в росте, их листва увяла и почернела от углекислого газа, и исход их неравной битвы с городом был предрешен. За мостом Триборо улицы несколько изменили свой вид. Дорожные рытвины здесь были накрыты массивными стальными плитами — скорая помощь на поле боя от смертельных ран. Мое прибытие совпало с часом ленча, и казалось, что весь город пришел в движение. Я получил нормальную дозу привычных впечатлений от Большого Яблока (как часто называют свой город ньюйоркцы): всегдашний слепой, торгующий карандашами, черный гигант на роликовых коньках, одетый как зулус, священник на «Харлей-Давидсоне», несколько наркоманов или пьяниц, спящих у всех на виду у закрытых дверей магазинов, сумасшедшая барахольщица, выкатывающая из супермаркета телегу с пластиковыми отходами, и, наконец, самое запоминающееся — некто в костюме цыпленка с плакатом, осуждающим бройлерное птицеводство. При виде этого последнего психа мой водитель разразился очередной порцией ругани. В первый раз за всю поездку он обернулся ко мне и сказал через разделявшую нас железную защитную сетку: