— Это список ожидающих. Вы будете под номером сто шестьдесят семь.

Мелани засунула паспорт в сумочку и притянула чемодан к скамейке. В подобной ситуации для нее характерно было бы разреветься. Она уже собиралась пойти по этому избитому пути, но вдруг увидела, что к ней кто-то приближается. Парень в флуоресцентном оранжевом жилете. Тот, который предложил ей пластырь, когда она упала с трапа. Мелани улыбнулась ему, и он подошел к ней.

— Привет, — сказал парень и улыбнулся. — Полет прошел удачно?

— Очень, — ответила Мелани.

— Это была шутка, — пояснил парень. — «Полет», понимаете. Потому что вы упали.

Мелани почувствовала, как у нее покраснели щеки.

— Ах да, — сказала она. — Знаете, оказалось, что это не самая большая глупость, которая произошла со мной за эти выходные.

Парень одернул жилет и пошаркал по полу кедами.

— Я не хотел сказать, что вы выглядели глупо, — произнес он. — Я просто пытался…

— Все в порядке, — сказала Мелани. Она прикоснулась к своему локтю. Он до сих пор болел, но из-за всех этих событий она совершенно о нем забыла. — Кстати, я Мелани.

— Джош Флинн, — представился парень и посмотрел на ее чемодан. — Вы сегодня уезжаете? Вы же только приехали.

— Я собиралась остаться подольше, — призналась Мелани. — Но мне нужно домой.

— Очень жаль, — сказал Джош. — Вы откуда?

— Из Коннектикута, — ответила она. — Но, как оказалось, сегодня я улететь не смогу. Все билеты проданы. Я просто хотела собраться с мыслями, прежде чем поймать такси и вернуться туда, где я остановилась.

— Это ведь в Сконсете, правильно? — спросил Джош. — Я могу отвезти вас домой. Моя смена как раз закончилась.

— Не беспокойтесь обо мне, — сказала Мелани. — Я возьму такси.

— Мне совершенно несложно вас подвезти, — заверил ее Джош. — Я даже знаю, где вы живете. Я заезжал к вам вчера, чтобы отдать портфель.

— Понятно, — сказала Мелани и посмотрела на свой чемодан. Она чувствовала себя настолько обессиленной, что даже не была уверена, дойдет ли она одна до такси. — Но я ненавижу кого-то обременять.

— Мне это как раз по пути, — сказал Джош и подхватил ее чемодан. — Пожалуйста. Я настаиваю.

Мелани последовала за ним на парковку, где он забросил чемодан на заднее сиденье своего джипа. В джипе на полу было около дюйма песка, и пассажирское сиденье было завалено дисками. Мелани проскользнула на сиденье, положив диски себе на колени. «Диспэтч», «Оффспринг», «Афро Мэн». Она даже не слышала о таких группах. Мелани почувствовала себя старухой, которая годилась этому парню в матери.

— Прошу прощения, в машине полный беспорядок, — сказал Джош. — Я не знал, что буду ехать в женском обществе.

Мелани залилась краской и стала выравнивать края дисков, чтобы они снова оказались аккуратно сложенными. Женское общество? Она почувствовала себя уличной проституткой. Затем увидела свое отражение в зеркале. В соломенной шляпе она выглядела как фермер; она была похожа на Минни Перл или любого другого персонажа из «Хи-хо»[10]. Пока Джош пристегивался, смахивал пыль с панели приборов и убавлял громкость радио, Мелани сняла шляпу и положила ее себе на колени. Поворачиваясь, чтобы посмотреть в заднее стекло, Джош протянул руку к сиденью Мелани. Его рука легла где-то в дюйме от ее головы. Она уловила его запах. Этот парень был очень красив — горяч, сказал бы кто-то помоложе ее, — но он был всего лишь ребенком. «Сколько ему лет?» — подумала Мелани.

— Ты местный? — спросила она.

— Я здесь родился и вырос, — сказал Джош. — Но я учусь в колледже Мидлбери, в Вермонте.

— Хороший колледж, — заметила Мелани.

— Я уже на последнем курсе, — сказал он.

«В таком случае ему где-то двадцать один, — подумала Мелани. — Может, двадцать два». Ей было столько же, когда она познакомилась с Питером.

Они выехали на главную дорогу. Окно со стороны Джоша было открыто, и свежий воздух обдувал их, когда они мчались в Сконсет. Мелани откинула голову на сиденье и закрыла глаза. В этой поездке было что-то терапевтическое. «Мне хорошо, — подумала Мелани. — Вот в эту секунду мне хорошо. Разве такое возможно?»

Она подставила лицо ветру. Каштановые волосы Джоша взъерошились на ветру, словно петушиный гребешок. От ветра подлетали края шляпы у нее на коленях.

— Тебе нравится твоя работа? — спросила Мелани.

— Я ее ненавижу, — ответил Джош.

— Это плохо.

— Ты права, — произнес он. — Мой отец — диспетчер службы управления воздушным движением. Можно сказать, это он меня во все это втянул.

— О, — сказала Мелани.

— Я в любом случае собираюсь увольняться, — продолжил Джош. — Жизнь слишком коротка.

— Согласна. Собственно говоря, это моя мантра. Но не разозлится ли твой отец?

— Разозлится, — сказал Джош. — Но остановить меня ему не удастся.

— Тогда понятно, — сказала Мелани. Дорога простиралась перед ними; с левой стороны, за верещатниками, находился маяк, а за ним — океан. — Здесь очень красиво.

Джош ничего не ответил, и Мелани разозлилась на себя за то, что произнесла такую банальную фразу. Он наверняка все время слышит это от туристов: как прекрасно, как необычно, как чисто, как великолепно. Она попыталась придумать что-нибудь остроумное, что-то яркое, что-то, что заставило бы его считать ее… крутой. Она никогда в своей жизни не была крутой, а сегодня уж и подавно. Но она хотела, чтобы Джош считал, что ее стоило подвезти.

— Я недавно узнала, что беременна, — сказала Мелани.

Он посмотрел на нее с недоумением.

— Правда?

— Да. — Она уставилась на свои колени. Ее ни за что не взяли бы в ЦРУ. Она только что выдала самый большой секрет человеку, которого едва знала. — Буду благодарна, если ты никому об этом не скажешь.

Казалось, Джоша это озадачило, и Мелани рассмеялась бы, если бы только не чувствовала себя такой идиоткой. Кому он вообще мог об этом рассказать?

И все же он ее рассмешил.

— Мой рот на замке, я обещаю, — сказал Джош. — Ты знаешь, вчера, когда ты упала, мне показалось, что твоя подруга очень за тебя волновалась. Даже слишком — за тебя, не за ребенка.

— Она беспокоится обо мне, — произнесла Мелани.

— Это понятно, — сказал он. — Но мне стало интересно, не происходит ли с тобой что-то еще. Что-то, о чем больше никто не знает.

— О, — протянула Мелани, — собственно… да. — Она посмотрела на него. — У тебя хорошая память.

— Вас троих сложно было забыть, — сказал Джош.



Когда джип остановился у коттеджа на Шелл-стрит, настроение у Мелани снова испортилось. Она не хотела, чтобы эта поездка заканчивалась, она не хотела встречаться с Вики и Брендой и чувствовала себя, словно ребенок, сбежавший из дому. Джош нажал на тормоз и вышел из джипа, чтобы достать багаж Мелани.

— Спасибо, что подбросил, — сказала Мелани.

— Не за что.

Мелани потянулась за чемоданом, и на ручке их руки соприкоснулись. «Мы прикасаемся друг к другу», — подумала она. Одну секунду, две, три. Джош заметил это? Он не убрал руку. Мелани медленно подняла глаза, думая: «Если он смотрит на меня, я этого не выдержу».

Он смотрел на коттедж. Мелани вздохнула с облегчением. Она почувствовала себя тринадцатилетней девочкой.

— Ну, — сказала она, — спасибо еще раз.

— О’кей, — сказал Джош. — Думаю, еще увидимся. Удачи тебе во всем. — Он улыбнулся ей.

— Спасибо, — произнесла она. — Тебе тоже.

Мелани улыбнулась ему в ответ. Она улыбалась, пока он не забрался в джип и не уехал. Затем она глубоко вдохнула. В воздухе пахло стейком, который поджаривают на углях, и чудесным образом Мелани почувствовала себя голодной.

Пока она катила свой чемодан по выложенной плиткой дорожке, она встретила Блейна. Волосы у него на голове были взъерошены, и он был одет в свежую синюю спортивную рубашку.

— Где ты была? — настойчиво спросил он. «Допрос начинается», — подумала Мелани. Но потом на лице Блейна отразилось искреннее любопытство и, если Мелани не ошибалась, некоторая доля таинственности. — Ты потерялась? — прошептал он.

— Да, — сказала она. — Я потерялась.



В тот вечер после ужина (чизбургеры, луковые кольца, салат «Айсберг») Джош поехал к Диди. Она позвонила во время ужина и попросила его приехать. Он сказал «нет». Когда Джош снова сел за стол, молчание отца заставило его объясниться.

— Это была Диди. Она просила меня заехать. Я сказал «нет».

Том Флинн откашлялся.

— Дениз сказала мне, что сегодня вечером ты подвозил домой какую-то девушку.

— Я? — спросил Джош, а затем вспомнил о Мелани. — А, точно. — Как объяснить, что та, которую Дениз обозначила как «девушку», была пассажиркой авиалиний и была намного старше, чем Джош, и, кроме того, беременна. Как объяснить, что он подвез ее домой в надежде встретиться с другим человеком, с Нахмуренной, которая тоже была женщиной, не подходившей ему во всех отношениях? — Просто подвез.

Том Флинн насыпал себе салата «Айсберг», съел немного, вытер подбородок. Выпил пива. Снова зазвенел телефон. И снова Джош поднялся, чтобы взять трубку. Мелани сказала ему, что беременна, но, похоже, это не делало ее счастливой. Собственно говоря, она казалась печальной. Но она была слишком взрослой для того, чтобы просто залететь. Джошу даже в голову не пришло проверить, было ли у нее на пальце обручальное кольцо. Он был недостаточно внимательным.

— Алло?

— Джош?

— Что? — ответил Джош рассерженным шепотом.

— Я правда очень хочу, чтобы ты заехал. Правда. Это очень важно.

— Ты пьяна, — сказал он.

— Выпила немного вина, — ответила Диди. — Пожалуйста, приезжай. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Ей нужно было кое-что ему рассказать. И так было постоянно, с десятого класса, когда они начали встречаться. Диди брала банальные вещи и затем обсасывала их, как ребенок ириску, пока они не превращались в мыльные оперы. Врач сказал ей, что у нее анемия, ее брат угрожал ей ножом для разделки мяса, потому что она взяла его любимый свитер и запачкала косметикой, друг ее отца Эд Граб ущипнул ее за зад — все это были поводы, чтобы получить утешение, опеку, дополнительное внимание Джоша.

— В чем дело, Диди? — спросил он.

— Просто приезжай, — сказала она и повесила трубку.

Джош снова вернулся к столу. Он уставился на луковые кольца, которые остыли, стали мягкими и вялыми.

— Кажется, мне лучше поехать, — сказал он.



В девять часов, когда Джош подъезжал к дому Диди, солнце только садилось. «Лето, — подумал он. — Чертово лето».

Музыку было слышно за пятьдесят ярдов — «Лед Зеппелин». Это был плохой знак. Джош тихонько подошел к ступенькам, ведущим на цокольный этаж, к квартире Диди, заглянул в окно зала, которое было на уровне лодыжек. Диди танцевала на кофейном столике, одетая только в красное белье, в руке она держала бокал с белым вином, которое расплескивалось во все стороны. В десятом классе друг Джоша, Зак, говорил, что из Диди получилась бы отличная стриптизерша, и хотя тогда Джошу пришлось ударить Зака в живот, глядя на нее сейчас, он вынужден был с этим согласиться. Когда Джош встречался с Диди, она была лучше, или, по крайней мере, ему так казалось. Она была членом группы поддержки, она входила в состав ученического совета, у нее была уйма подружек, с которыми она постоянно болтала — передавая записочки, по телефону из ванной, оставаясь у них на ночь на выходных. Она была забавной — может, не такой смышленой, как Джош, не нацеленной на учебу, не совсем такой девушкой, которую мать Джоша пожелала бы ему в спутницы жизни, — но идеальной подружкой для старшеклассника.

Впервые они поссорились за несколько недель до того, как Джош уехал в колледж. Том Флинн был в отъезде, в Вуберне, обновлял сертификат авиадиспетчера, и Диди осталась ночевать у Джоша дома. Все началось, как очень милая игра в семью, — они заказали пиццу, выпили пиво Тома Флинна и взяли фильм напрокат. Затем они почистили зубы и вместе забрались в постель.

Посреди ночи Джош проснулся и увидел Диди, сидевшую на полу и при свете фонарика читавшую его дневник. Они расстались той же ночью — не потому, что Джош был недоволен вторжением в его частную жизнь (хотя он был недоволен), а потому, что Диди то ли выискивала в дневнике, то ли случайно натыкалась на страницы, которые были посвящены ей. На этих страницах Джош писал о том, как сильно Диди нуждалась в опеке и как он хотел, чтобы она «нашла свое место в жизни» и «задумалась о будущем». Диди жутко обиделась на эти слова. Она бросила дневник Джошу в лицо и выскочила из его спальни, хлопнув дверью. Через несколько секунд Диди вернулась, забрала свою сумку и снова хлопнула дверью.

Спустя некоторое время Джош обнаружил Диди внизу, у кухонного стола, плачущую, с еще одной открытой бутылкой пива. Он подошел к девушке и обнял ее, поражаясь тому, как его слова об опеке сделали ее еще более ранимой. Диди боялась отпускать его в колледж. «Ты обо мне совсем забудешь», — сказала она, и он не возражал, поскольку с Диди были связаны воспоминания о старшей школе, от которых он хотел избавиться.

То, что после этого их отношения продолжались еще три года — по крайней мере в отношении секса, — начинало раздражать Джоша. Отношения с Диди были подобны работе в аэропорту и всей его жизни на острове — слишком безопасно, слишком предсказуемо, слишком привычно. И все-таки он не мог окончательно расстаться с Диди. Она была для него доступна, и он не мог ей отказать.

Джош постучал в дверь. «Лед Зеппелин» сменились на «Блю Ойстер Кальт». У Диди проблемы с алкоголем, подумал Джош, в придачу к проблемам с самооценкой. Он постучал снова. Никакой реакции. Он уже собирался уходить, когда дверь открылась. Диди схватила Джоша за воротник рубашки и затащила внутрь.

Они начали целоваться на кушетке. Рот Диди был горячим и мокрым, у него был вкус дешевого вина, и Джош постарался не обращать внимания на отвращение, появившееся у него. Лола, норовистая кошка Диди, находилась где-то неподалеку — Джош слышал ее запах, и на диване была ее рыжая шерсть. Джош закрыл глаза и попытался забыться. «Секс, — подумал он. — Это просто секс». Он залез Диди в трусы. После окончания школы она набрала вес, и если когда-то ее живот был гладким и упругим, то теперь он был мягким, а бедра — тяжелыми и в ямках… Джош не возбуждался; собственно говоря, чем дольше они целовались, тем глубже он впадал в депрессию. Он пытался думать о Нахмуренной, но у него перед глазами стояло лицо Мелани. Странно. У нее была красивая улыбка и классная задница, но, на самом деле, неужели он сошел с ума? Она сказала ему, что беременна! Джош отстранился от Диди.

— Я не хочу, — сказал он.

При этом заявлении она укусила его за шею и оставила на ней засос. Она пыталась пометить его как свою собственность. В школе она оставляла на теле Джоша столько засосов, что учителя смотрели на него косо. Он оттолкнул ее.

— Диди, перестань.

Она продолжала, представляя все происходившее в форме шутки, ее лоб врезался в его челюсть, ее рот работал на его шее, словно пылесос. Джош схватил ее за плечи и отодвинул от себя. Затем поднялся на ноги.

— Прекрати, я сказал.

— Что? — Диди распласталась на отвратительном диване, в своем красном атласном белье похожая на наполовину открытый рождественский подарок. Макияж размазался у нее вокруг глаз, а одна из изящных бретелек бюстгальтера соскользнула с плеча, грозя обнажить грудь.

Диди издала чудовищный крик. Джош подпрыгнул. На кресле с откидной спинкой стояла Лола, выгнув спину дугой.

— Все. Я ухожу, — сказал Джош.

— Подожди, — попросила Диди и взяла Лолу на руки.

— Прости, — сказал Джош. — Я этого не хотел.

Диди вылила обратно остатки вина и провела Джоша до двери. Лолу она набросила себе на плечи, будто меховую накидку.

— Мы ведь все еще друзья, правда?

Джош задумался на несколько секунд. Он не хотел говорить «да», но, если он ответит «нет», ему придется выслушать кучу грустного бреда и он никогда отсюда не уйдет.

— Конечно, — сказал он.

— И ты одолжишь мне денег? — спросила Диди.

Это был еще один ее классический трюк — заговорить о чем-то совершенно неожиданном так, будто это уже давно решенное дело.

— Какие деньги?

— Мне нужно двести долларов на машину, — сказала Диди. — Иначе ее заберут за неуплату.

— Что?

— Я немного задолжала по счетам, — объяснила Диди. — Я купила себе летнюю одежду, арендная плата возросла, деньги на кредитках закончились…

— Попроси денег у родителей, — посоветовал Джош.

— Я просила. Они сказали «нет».

— У меня нет двухсот долларов, — сказал Джош. — По крайней мере лишних. Мне нужно откладывать. Учеба в колледже до-ро-го стоит.

— Я отдам тебе деньги в конце месяца, — произнесла Диди. — Обещаю. Пожалуйста. У меня действительно серьезные проблемы. Ты мог бы занести мне деньги завтра в больницу? Я буду там с восьми до четырех.

— Завтра я работаю.

— Тогда как насчет вторника? — спросила Диди. — У тебя во вторник выходной, так ведь?

Джош опустил голову. Как они до этого дошли? Ему следовало просто сказать «нет» и уйти.

— Если ты одолжишь мне деньги, я навсегда от тебя отстану, — пообещала Диди. — Клянусь.

Это была самая наглая ложь, которую только можно было придумать, но предложение было слишком заманчивым, чтобы его проигнорировать.

— Ты перестанешь звонить? — спросил Джош.

— Да.

— И вернешь мне деньги? К первому июля?

— С процентами, — сказала Диди. — Плюс десять долларов сверху.

Джош подошел к двери. Лола растянулась перед экраном телевизора.

— Ладно, — сказал он. Джош был абсолютно уверен, что больше никогда не увидит этих денег, но, если ему удастся избавиться от Диди раз и навсегда, это будет приемлемая цена. — Увидимся во вторник.

* * *

Тетушка Лив считала, что в мире есть только три типа женщин — старшие сестры, младшие сестры и женщины, у которых нет сестер. Тетушка Лив была младшей сестрой, как Бренда; старшая сестра тетушки Лив, Джой, была бабушкой Вики и Бренды. Джой была красивее, считала Лив, и удачливее. Они обе во время Второй мировой войны устроились на работу в магазин тканей, но по непонятным причинам Джой платили на пять центов в день больше.

«Владелец был в нее просто влюблен, — говорила Лив, — хотя это именно я умела его рассмешить». Затем Джой вышла замуж за парня из Нарбета по имени Альберт Линдон, и у них родилось четверо детей, самый старший из которых, Базз, был отцом Вики и Бренды. Лив тем временем унаследовала родительский каменный домик в Гледвайне, закончила Брин-Морский колледж, много лет преподавала там литературу. Она читала, баловала своих племянниц и племянников вниманием и деньгами и щепетильно вела летопись своей семьи. Тетушка Лив была единственным человеком, которому Бренда доверяла и рассказывала о ссорах с Вики, потому что Лив была единственным человеком, который мог ее понять.

«Все свое детство я провела с мыслью о том, что Джой рождена, чтобы быть принцессой, а я — посудомойкой, — говорила Лив. — Но потом я поняла, что заблуждалась».

Когда Бренде было десять лет, а Вики — одиннадцать, Бренду очень воодушевляли эти слова. Но не могло быть никаких сомнений по поводу того, что происходило в коттедже тетушки Лив этим летом. Бренда служила у Вики не только судомойкой, но еще и няней, и шофером. Потому что у Вики был рак! Если Бренде хотелось погоревать о своих бедах, она делала это в одиночестве. Уже не один раз Бренда сидела на кровати в бывшей детской, надеясь впитать немного сил, спокойствия и доброты тетушки Лив.

Во вторник Бренда на старом соседском «пежо» повезла Вики на химиотерапию вместе с детьми, сидевшими сзади. Изначально они не собирались брать детей с собой, но за выходные стало понятно: если мальчики останутся под присмотром Мелани, они либо сгорят в пожаре на кухне, либо захлебнутся, пытаясь напиться воды из садового шланга. Мелани собиралась остаться дома и «отдохнуть», по ее словам. А если бы она предприняла еще одну попытку бегства и преуспела, было бы еще лучше, подумала Бренда.

Бренда пыталась не выглядеть мученицей в своей роли служанки, потому что знала, что именно этого от нее ожидала Вики. В воскресенье днем они спорили на счет Мелани. Бренда выразила свое недовольство, и у Вики на лице появилось выражение, которое Бренда могла назвать только так: «она становится нашей мамочкой». Бренда не выносила это выражение, хотя и понимала, что этим летом ей придется часто его наблюдать. И в конце концов Вики — вот сюрприз! — согласилась с Брендой и извинилась. «Наверно, Мелани не стоило приезжать. Тогда мне это показалось хорошей идеей, но я поступила неосмотрительно. Прости. Да, мы поищем няню, и нет, пока мы ее не найдем, ты не будешь заниматься своим сценарием». Бренда была поражена тем, что Вики признала собственную недальновидность. За тридцать лет такое случилось в первый раз. Вики всегда была права; это определенно было заложено в ней еще с рождения. Она родилась уверенной в собственной правоте — а еще красивой, талантливой, умной и атлетически сложенной; она была примерной дочерью, прирожденным лидером, победителем в любом конкурсе, в котором участвовала, магнитом для подруг и парней. Она была сестрой, которой люди отдавали предпочтение. Снова, снова и снова, взрослея, Бренда кричала своим родителям: «Как вы могли так со мной поступить?» Они никогда не просили ее расшифровать это «так»; все было понятно. «Как вы могли родить меня после Вики?» С разницей всего в шестнадцать месяцев. Их постоянно сравнивали, и Бренда постоянно оказывалась хуже.

«Все люди разные». Эллен Линдон уже тридцать лет повторяла это Бренде. Даже родные сестры отличаются друг от друга. Но, как подметила тетушка Лив, Эллен Линдон была из тех женщин, у которых нет сестер. Эллен Линдон выросла в обществе трех старших братьев, и тот факт, что она родила двух сестер практически одну за другой, привел ее в такое замешательство, будто она принесла домой не детей, а скорее редкой породы шиншилл. Бренда считала свою мать милейшей из женщин. Эллен была стильной, утонченной и с идеальными манерами. Она разбиралась в искусстве, поэзии и классической музыке. С одной стороны казалось, что Эллен рождена быть матерью девочек: организовывать чаепития, застегивать пряжки на лакированных туфлях, читать вслух «Маленькую принцессу» и доставать билеты на «Щелкунчика». Но с другой стороны — и это был единственный пункт, по которому мнения Вики и Бренды всегда совпадали, — их мать не имела ни малейшего представления о том, что такое иметь сестру. Эллен ничего не понимала в донашивании платьев; она не знала, как это — зайти в класс и увидеть умиление на лице нового учителя, когда он узнавал, что в этом году ему посчастливилось учить «еще одну девочку Линдонов»! Бренда была уверена, что Эллен ничего не известно о коварной зависти. Она была бы потрясена, если бы узнала, что самые глубокие и темные тайны в жизни Бренды были каким-либо образом связаны с ее завистью Вики.

Вики все время поддразнивала Бренду ее преданностью «Невинному самозванцу», но эта книга, которую Бренда открыла для себя в столь нежном возрасте (в четырнадцать), была в ее жизни спасательным кругом. Эта книга, не раз подвергавшаяся опасности быть раздавленной подошвой кроссовок Вики, стала для Бренды точкой опоры, ее отличительной чертой. Благодаря этой книге Бренда начала читать, научилась аналитически мыслить, стала филологом, выбрала в колледже основным предметом американскую литературу, стала выпускницей, кандидатом наук, доктором наук, профессором и, вполне вероятно, самым большим в мире специалистом по Флемингу Трейнору. И теперь, когда у Бренды уже не было возможности рассказывать об этой книге студентам, когда она ничего уже не могла написать, чтобы это опубликовали в каком-то издании, хотя бы отдаленно связанном с наукой, ей пришлось пойти на преступление, которое некоторыми учеными рассматривалось как еще более ужасное, чем те, в которых ее уже обвиняли. Она решила превратить книгу в источник прибыли. «Все выноси на суд толпы». Она собиралась написать сценарий по «Невинному самозванцу». Бренда колебалась между мыслями о том, что это была потрясающая идея, и о том, что эта затея абсолютно лишена здравого смысла. Бренда думала: «Все ли блестящие идеи кажутся блестящими с самого начала или они представляются ничего не стоящими до тех пор, пока не осуществятся?» Впервые она задумалась о написании сценария по роману (или, как говорят, его «обработке») еще на старших курсах, когда была бедна как церковная мышь, жила на зеленом чае, сухом печенье и лапше быстрого приготовления. Но Бренда отбросила эту идею как бестолковую и просто смешную. Она, как и любой другой уважающий себя ученый, была пуристом.

Теперь же Бренда пыталась убедить себя в том, что роман просто идеально подходит для Голливуда. Действие романа происходит в восемнадцатом веке в Филадельфии. В книге рассказывалось о человеке по имени Кельвин Дер, чья лошадь случайно убила другого человека, Томаса Бича (лошадь ударила Бича ногой по голове, пока два человека у таверны спешили спрятаться от грозы). Кельвин Дер с помощью некоторых совпадений занимает место покойного Бича. Он подает заявление и получает работу Бича; влюбляется в скорбящую невесту Бича, Эмили. Он становится квакером и ходит в молитвенный дом Бича. Книга не удовлетворила многих критиков из-за счастливого конца: Дер женится на Эмили, у них рождаются здоровые и любящие дети, он доволен своей работой. Дер не испытывает никаких угрызений совести по поводу того, что он вошел в жизнь Бича, будто в заброшенный дом, отремонтировал и забрал его себе. Бренда шесть лет провела, анализируя определение личности, данное в книге, а также рассматривая основные идеи произведения на фоне колониальных и современных представлений о морали. Если тебе не нравилась собственная жизнь, честно ли это — просто стать кем-то другим? А как быть с тем, что человек уже мертв? Бренда часто чувствовала себя одиноким путешественником на ледяном плато своей темы. Больше никого это не интересовало. Но все могло измениться, если бы «Невинный самозванец» вышел в качестве фильма. Она, доктор Бренда Линдон, в прошлом профессор Бренда Линдон, получит всеобщее признание за то, что раскопала забытую классику; и, что более важно, ее простят.

И все же, когда искупление было практически у нее в кармане, Бренду терзали сомнения. Зачем тратить время на идиотский проект, которому суждено провалиться? И ответ был прост: у нее нет другого выхода. Если бы только ее научная карьера не потерпела столь ужасное крушение. Даже с миллионами потенциальных долларов в будущем Бренда все жила этими «если бы только». Если бы только той ночью, когда ей впервые позвонил Джон Уолш, она не ответила на его звонок, если бы только она попросила Джона никому не показывать свою контрольную работу, если бы только Бренда не вышла из себя во время разговора с миссис Пенкалдрон и не швырнула книгу в картину, если бы только она руководствовалась хоть толикой здравого смысла… Она по-прежнему была бы профессором. Профессор Бренда Линдон. Собственной персоной.

Ее первый семестр в «Чемпионе» прошел чудесно. Бренда получила самый высокий преподавательский рейтинг на своей кафедре, и этот рейтинг был опубликован в университетской газете. Некоторые говорили, что всему причиной то, что Бренда была свежей кровью, профессором в два раза моложе остальных на кафедре, да еще с таким необычным предметом изучения («Чемпион» был единственным университетом страны, в котором стали читать Флеминга Трейнора). Бренда была очень привлекательной внешне — стройная, длинные волосы, зеленые глаза, кожаные туфли от «Прада». Некоторые говорили, что на кафедре английского языка у нее просто нет конкурентов. Остальные были динозаврами, восковыми чучелами. Но какой бы ни была причина, Бренда переплюнула всех остальных профессоров на своей кафедре не только по количеству баллов, но и по количеству написанных о ней статей. «Привлекательная, пленительная… мы внимали каждому слову… мы продолжали дискуссию даже во дворе… мы продолжали говорить о книге за обедом. Доктор Линдон — квалифицированный и честный преподаватель… Она эталон профессора \"Чемпиона\"». Газета «Пен энд фезер» уже на следующей неделе посвятила ей первую страницу. Бренда была знаменитостью. Она была частично Бритни Спирс, частично Кондолизой Райс. Все старшие коллеги Бренды — в том числе заведующая кафедрой, доктор Сюзанна Атела, — призывали поздравить ее. Они завидовали ей, но удивлены не были. «Поэтому мы и взяли вас на работу, — сказала доктор Атела. — Вы молоды. Вы испытываете страсть к своему предмету, которую мы уже давно утратили. Поздравляем вас, доктор Линдон!»

Семье Бренда похвасталась на Рождество; она купила бутылку дорогого шампанского, чтобы это отпраздновать, большую ее часть выпила сама и затем выпалила во весь голос: «Я нравлюсь своим студентам!» Они сидели за щедро накрытым столом у Вики и Теда в гостиной и смаковали безупречное мясо, которое Вики приготовила на скорую руку. «Они меня любят», — сказала Бренда.

Во втором семестре у этих слов появился один унизительный нюанс. Группа Бренды состояла из одиннадцати студенток и одного студента, лиса в курятнике, — второкурсника тридцати одного года из Фримантла (Австралия) по имени Джон Уолш.

«Я люблю тебя, — сказал Джон Уолш. — Бренда, я люблю тебя».



На пассажирском сиденье закашляла Вики. Бренда взглянула на нее. Вики была бледна, ее руки лежали на коленях, словно тревожные птицы. «Я везу сестру на химиотерапию, — подумала Бренда. — У Вики рак, и она может от него умереть».

Сегодня Вики установят в груди катетер, который позволит медсестрам из онкологического отделения подводить к ее венам трубку и вводить яд. Установление катетера было амбулаторной операцией, хотя в больнице Вики сказали, что это займет три-четыре часа. Бренда должна пойти с детьми на игровую площадку, на ленч купить им мороженое в аптеке «Кондонг» на Мейн-стрит, затем вернуться в больницу, чтобы забрать Вики и отвезти Портера домой, — малыш должен лечь спать в положенное время. Вики произносила все это спокойно и лаконично, как идеальный план, но Бренда видела, что ее сестра нервничает. Когда люди нервничают, они становятся напряженными, волнуются и ведут себя неестественно. Вики это не касалось. Попадая впросак, она становилась мягкой и нерешительной. Она была совершенно подавлена.

Бренда заехала на больничную стоянку. Как только она заглушила мотор, Портер начал плакать. Блейн сказал:

— На самом деле я хочу домой.

— Мы высадим маму, затем отправимся на игровую площадку, — сказала Бренда. Она вылезла из машины и отстегнула Портера, но он ревел и тянулся к Вики.

— Дай ему соску, — мягко сказала Вики, рассматривая серое здание больницы.

— Где она? — спросила Бренда.

Вики поискала у себя в сумке.

— Не могу ее найти, но она точно здесь, — произнесла она. — Я помню, как я ее клала. Но… может, нам нужно съездить домой и взять другую?

— Съездить домой? — сказала Бренда. — Сейчас я просто его успокою. — Но Портер брыкался и плакал. Он чуть ли не выскакивал у нее из рук. — Тпру!

— Дай мне его, — сказала Вики. — Я могу покормить его последний раз перед химиотерапией.

— Но ты же брала бутылочку! — удивилась Бренда.

— Брала, — ответила Вики. — Это будет экстремальное отлучение от груди.

Бренда обошла машину и отстегнула Блейна. Человеку нужна ученая степень, только чтобы справляться с сиденьями автомобиля.

— Вылезай, чемпион.

— На самом деле я хочу домой. К себе домой. В Коннектикут.

— На самом деле у тебя нет выбора, — строгим голосом сказала Вики. — У мамы встреча. А теперь вылезай.

— Вот так, — сказала Бренда. — Я тебя понесу.

— Он умеет ходить, — возразила Вики.

— Нет, — сказал Блейн. — Я не вылезу.

— После того как мы проведем маму, мы отправимся на игровую площадку на детском пляже, — сообщила Бренда.

— Я не хочу на пляж! Я хочу домой, в Коннектикут. Там мой папа.

— Нужно было оставить его в коттедже, — сказала Вики. — Но я не могла свалить это на Мелани.

Бренда промолчала. Она не хотела говорить то, что Вики ожидала от нее услышать.

— Мы пойдем и купим мороженое на ленч, — сказала Блейну Бренда. — В аптеке.

Это был ее козырь, и она не хотела открывать его так рано, но…

— Я не хочу мороженое на ленч! — воскликнул Блейн и заплакал. — Я хочу остаться с мамочкой!

— О, ради Бога, — произнесла Вики. — Мы можем просто зайти, Блейн. Блейн, ты можешь помочь маме и зайти со мной внутрь?

Блейн покачал головой. Из сумочки Бренды послышалась мелодия «К Элизе». Ее сотовый.

— Это, наверно, Тед, — сказала Вики.

Бренда посмотрела на дисплей, думая: «Да, это, наверное, Тед», но надеясь, что это Уолш. На дисплее же высветилось «Делани Брайан». Бренда застонала.

— Черт, — проворчала она. — Мой адвокат.

Она засунула телефон обратно в сумку и, разозленная телефонным звонком, крикнула Блейну:

— Пойдем! Вылезай немедленно!

С неохотой Блейн пошел к Бренде на руки. Она вздохнула: он весил целую тонну.

— Я хочу остаться с мамочкой, — повторил мальчик.

«Если бы только администрация университета видела меня сейчас, — подумала Бренда, пока они сквозь раздвижные двери заходили в больничную прохладу, — они бы сжалились надо мной. Любой бы сжалился».

Они направились в приемное отделение, где их ожидала пышногрудая девушка. Ее светлые волосы были собраны в слабый узел, сколотый соломенными палочками, на щеках был слой румян, а грудь так сильно выпирала из одежды, будто девица предлагала ее на блюде. «Диди» — было написано на бейдже.

— Виктория Стоу, — сказала Вики. — У меня назначена установка катетера.

— Точно, — ответила Диди.

У нее были длинные накрашенные ногти с приклеенными к ним камушками. Бренде захотелось увезти эту девушку домой и переодеть ее. Красивая девушка, но одета ужасно. Диди придвинула к Вики какие-то бумаги.

— Заполните это, пожалуйста, вот информация о страховке, здесь подпись, здесь и здесь инициалы. Подпишите этот отказ, это очень важно. — Она улыбнулась. У нее была приятная улыбка. — Чтобы, если вы умрете, вы не смогли подать на нас в суд.

Бренда осуждающе глянула на девушку. Интересно, можно ли было купить ей немного такта?

— Я не собираюсь умирать, — сказала Вики.

— О Господи, нет, конечно, — ответила Диди. — Я просто пошутила.

В комнате ожидания они нашли несколько свободных стульев у телевизора. Показывали «Улицу Сезам», и Портер уставился на экран.

— Иди, — сказала Бренда. — Покончи с этим поскорей. Иди, пока дети молчат. — Блейн высыпал на блестящий пол содержимое коробки «Линкольн логз».

— Не могу, — проговорила Вики, опускаясь на стул. — Мне нужно заполнить все эти бумажки.

Как только она это произнесла, бумаги соскользнули у нее с колен и разлетелись по полу.

Внезапно появилась медсестра.

— Виктория Стоу?

Вики согнулась, пытаясь собрать бумаги.

— Я еще не готова. Эти бумаги должны быть в каком-то определенном порядке?

— Возьмите их с собой, — сказала медсестра. — Вы сможете заполнить их наверху.

— Да, да, да, — затараторила Диди. — Идите сейчас, или вы собьете всю очередь.

Вики продолжала сидеть на месте. Она посмотрела на Бренду.

— Послушай, я хотела задать тебе один вопрос.

— О чем? — спросила Бренда. Тон Вики заставил ее заволноваться. Бренда мысленно вернулась на двадцать пять лет назад. Ей было пять, Вики — шесть с половиной. Был пасмурный день. Они вдвоем играли на пляже в одинаковых купальниках с клубничками и желтых балахонах. И тут — вспышка молнии и самый громкий раскат грома, который Бренда слышала в своей жизни. Когда начался дождь, Вики схватила ее за руку. «Побежали! Мы должны бежать!»

Пока между ними не появились явные различия, их воспитывали, как близняшек. Теперь Бренда испытывала такой же сильный страх, как и Вики. Ее сестра! Пятнадцать лет назад, когда Бренда в свободное время подрабатывала в библиотеке, а Вики была президентом ученического совета, кто мог подумать, что у Вики будет рак? Это не лезло ни в какие ворота. «На ее месте должна быть я», — подумала Бренда.

— Мам, — позвал Блейн. Он наступил на свой игрушечный дом, подбегая к Вики.

— Если у тебя хватит сил пойти с медсестрой, я обо всем здесь позабочусь, — сказала Бренда. — С детьми все будет в порядке.

— Я не могу пойти, — ответила Вики. Ее глаза наполнились слезами. — Простите. Я просто не могу.

— Виктория Стоу? — произнесла медсестра.

— Вы должны пройти в предоперационную, — проговорила Диди. — Иначе, клянусь, вся очередь собьется, и во всем обвинят меня.

— Иди, — сказала Бренда. — У нас все будет хорошо.

— Я хочу остаться с мамой, — сказал Блейн.

Вики шмыгнула носом и поцеловала его.

— Ты останешься здесь. Веди себя хорошо, слушайся тетушку Бренду. — Она встала и медленно пересекла комнату, словно робот.

— Вик? — позвала ее Бренда. — О чем ты хотела меня спросить?

— Потом, — сказала Вики и исчезла в коридоре.



Через час Бренда побила все рекорды. Сколько раз она предлагала мальчикам уйти — пойти на детский пляж, купить мороженое в аптеке?

— С карамельными крошками, — говорила она. — Пожалуйста, Блейн. Мы чуть позже вернемся и заберем маму.

— Нет, — ответил Блейн. — Я хочу остаться здесь, пока она не вернется.

Портер плакал, он плакал двадцать минут, и никакие действия Бренды его не успокаивали. Она хотела дать ему бутылочку, но он ее не взял. Малыш плотно сжал губы, и смесь растеклась у него по лицу и по футболке. Его лицо было красным, слезы катились из уголков глаз; он откидывал голову назад и вопил, и Бренда видела всю его глотку. В конце концов Бренда усадила малыша на пол, поставила перед ним оранжевую гориллу и попыталась найти в сумке Вики эту чертову соску. Портер завизжал и со злостью отшвырнул гориллу.

Бренда достала коробку с ватными палочками, две пеленки, пачку влажных салфеток, пачку раздробленной овсянки «Чириоз», набор пластмассовых ключей, две лечебные помады «Чапстик», коробку мелков, детскую чашку с крышкой, из которой пахло каким-то кислым соком, и книгу в мягком переплете под названием «Когда жизнь становится драгоценной». С таким набором в сумке Вики могла участвовать в передаче «Ты мне, я тебе», но соски там не было. Бренда поискала в боковом кармане — там была бутылочка, и — ура! Под бутылочкой, на самом дне кармана, сплющенная и вся в бумажной пыли и песке, лежала соска.

— Я нашла ее! — воскликнула Бренда и помахала соской перед девушкой за столом, Диди, будто говоря: «Вот решение всех моих проблем!» Бренда засунула соску Портеру в рот, и он замолчал. Фух. Бренда вздохнула. В комнате сразу стало спокойно. Но меньше чем через минуту Портер выплюнул соску и снова начал плакать.

— Блейн, — сказала Бренда, — пожалуйста, давай пойдем. Твой брат…

— В конце коридора автомат с газировкой, — подсказала Диди.

Бренда уставилась на нее. Автомат с газировкой? С ней двое маленьких детей. Неужели эта девушка думала, что все проблемы можно решить баночкой колы?

— Нам нельзя пить газировку, — сказал Блейн.

Диди уставилась на него.

— Может, вам немного прогуляться?

Она явно хотела от них избавиться. И могла ли Бренда ее в этом винить?

— Да, мы прогуляемся, — сказала Бренда. — Пойдемте.

Она взяла на руки Портера, нывшего на блестящем полу. «Сельская больница», — подумала Бренда. В такую больницу отвезли Джека и Джил, когда те упали с холма. Ничего плохого здесь не происходило. Где-то в этой сельской больнице Вики устанавливали катетер. Для химиотерапии. Для рака.

«На ее месте должна быть я, — подумала Бренда. — У меня нет детей. У меня никого нет».



До того как Бренда начала преподавать в «Чемпионе», она ни разу не видела его, только на фото в Интернете. Она совершила виртуальное путешествие в качестве абитуриента и осмотрела неоклассические здания, геометрические лужайки и открытую площадку, где студенты загорали и пускали фрисби-диски. Дворик если и не казался пасторальным, то хотя бы напоминал оазис — настоящий университетский двор среди суматохи Манхэттена. Но в начале второго семестра, в январе, здания «Чемпиона» казались серыми и деловитыми. Благодаря этому кафедра английского языка, с ее персидскими коврами, старинными напольными часами и первым изданием Генри Джеймса под стеклянным колпаком, казалась еще привлекательнее. Миссис Пенкалдрон, самая талантливая и услужливая лаборантка, быстренько сделала Бренде капучино. Так она заботилась только о профессорах, общение с которыми в данный момент приносило ей выгоду. «С приездом, доктор Линдон. Как прошли каникулы? Вот список вашей группы и учебный план. Я сделала для вас копию».

Бренда просмотрела учебный план. Они должны были начать с Флеминга Трейнора, а затем провести сравнительный анализ «Невинного самозванца» и произведений современных авторов: Ларри Мура, Ричарда Рассо, Анны Лэмотт, Рика Муди, Адама Хэслета, Антонии Нельсон, Андре Дубуса. Список книг был просто бесподобным. «На ваши лекции есть очередь, — сказала миссис Пенкалдрон. — Тридцать три человека. В следующем семестре доктор Атела хочет организовать дополнительную группу».

— Правда? — спросила Бренда. Заведующая кафедрой, Сюзанна Атела, была ростом всего пять футов, но у нее была экзотическая и внушительная внешность. Сюзанна родилась на Багамских островах. У нее была кожа цвета масла какао и ни единой морщинки на всем теле, хотя Бренда знала, что Сюзанне уже шестьдесят два, она мать четверых детей и бабушка четырнадцати внуков. Сюзанна Атела опубликовала уйму работ по литературе поколения битников, и ходили слухи, что она спала с одним малоизвестным актером, кузеном Гинсберга[11], что казалось Бренде просто нереальным. Но кто знал, какой была эта женщина, когда снимала свои смешные очки и распускала волосы? Ее муж был красивым мужчиной индийского происхождения; Бренда никогда его не видела, только на фотографии, где он, одетый в смокинг, сидел на столе Сюзанны Атела. Сюзанна внушала уважение уже только потому, что будущее Бренды и всех остальных внештатных профессоров кафедры было в ее крошечных тонких руках.

Бренда просмотрела список своей группы, и ей показалось, что она открыла месторождение золота: в ее группе были только девушки. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой! Бренда начала мысленно вносить поправки в список книг — с группой, состоявшей из одних девушек, они могли проанализировать Флеминга Трейнора и проблему личности с упором на гендерный аспект. Но когда Бренда начала набрасывать список названий некоторых действительно зажигательных феминистических произведений, ее взгляд упал на последнее имя в списке: Уолш Джон. Второкурсник.

Миссис Пенкалдрон постучала в кабинет Бренды.

— Произошло небольшое изменение, доктор Линдон, — сказала она. — Ваши семинары будут проходить в аудитории Баррингтона.

Глупая улыбка не сходила с лица Бренды, даже когда она скомкала свой список зажигательных феминистических произведений и выбросила его в мусорное ведро. Сначала капучино, затем новости о преподавании в двух группах в следующем году, а теперь аудитория Баррингтона, которая была королевской регалией факультета. Ее использовали по особым случаям (заседания кафедры, праздники), а еще Сюзанна Атела в этой аудитории проводила занятия со своими аспирантами. Там был длинный полированный стол эпохи королевы Анны, а на стене висела подлинная работа Джексона Поллока.

— В аудитории Баррингтона? — переспросила Бренда.

— Да, — ответила миссис Пенкалдрон. — Идите за мной.

Они прошли в конец тихого коридора, где важно вырисовывалась темная филенчатая дверь.

— А теперь, — сказала миссис Пенкалдрон, — я должна ознакомить вас с правилами. Никаких напитков на столе — ни банок, ни бутылок, ни стаканчиков с кофе. Вы должны сами открывать и закрывать аудиторию и никогда не оставлять студентов наедине с картиной. Capiche?[12]

— Capiche, — ответила Бренда.

Миссис Пенкалдрон одарила Бренду долгим и решительным взглядом.

— Это очень важно. Картина была завещана кафедре Уитмоном Баррингтоном, и она очень дорого стоит. То же самое касается стола.

— Понятно, — сказала Бренда. — Никаких напитков.

— Каких бы то ни было, — уточнила миссис Пенкалдрон, — а теперь я скажу вам код.

Бренда попробовала открывать и закрывать дверь, включать и отключать сигнализацию с помощью длинного сложного кода, и миссис Пенкалдрон оставила ее одну.

— Надеюсь, вы понимаете, доктор Линдон, какая привилегия — преподавать в этой аудитории, — сказала лаборантка и ушла.

Бренда выбросила свой стаканчик с капучино в мусорное ведро, разложила бумаги во главе стола эпохи королевы Анны и посмотрела на картину. Эллен Линдон хорошо разбиралась в искусстве и прививала хороший вкус своим дочерям при помощи многочисленных походов в музеи. Это началось, как только Вики и Бренда выросли из пеленок. Но на самом-то деле, подумала Бренда, на самом деле, на самом-то деле — разве не была эта картина Поллока всего лишь разноцветной мазней? Кто тот человек, который определил Поллока в великие художники? Неужели некоторые люди видели в этой мазне вселенскую истину или Бренда была права и это был полный абсурд? Литература, по крайней мере, целенаправленна; в ней есть смысл. В искусстве тоже должен быть смысл, считала Бренда, а если смысла в нем нет, то оно должно быть красивым. У Поллока не было ни того, ни другого, но его картина висела здесь, и Бренда, вопреки собственным убеждениям, была восхищена.

И в тот момент, когда Бренда восхищалась, сама не зная чем, в аудиторию вошел какой-то мужчина. Это был очень красивый мужчина с кожей оливкового цвета, темными глазами и коротко подстриженными волосами. Он был возраста Бренды, высокий и крепкий, как работник фермы, хотя одет он был, как Джон Китс, — в мягкий свитер бордового цвета и серый шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи. За ухом у него торчал карандаш. Бренда подумала, что он, вероятно, аспирант, один из учеников Сюзанны Атела, и забрел сюда случайно.

— Привет, — сказала Бренда.

Он кивнул.

— Как поживаете? — У него был сильный австралийский акцент.

— Это семинар по Флемингу Трейнору, — сказала она. — А вы…

— Джон Уолш, — представился он.

Джон Уолш. Это был Джон Уолш. Бренда чувствовала, как ее покидает здравый смысл. Она не была к этому готова — мужчина в ее группе, взрослый мужчина, не мальчик. Он был очень красив, намного красивее, чем девушки, которые забежали в аудиторию Баррингтона после него, словно крысы за Крысоловом.

Бренда пошевелила ногами в кожаных туфлях и опустила глаза, уставившись на свой восхитительный учебный план. День первый, минута первая: все ее внимание было приковано к единственному студенту мужского пола.

Когда все уселись, она откашлялась и осмотрела аудиторию на предмет жестяных банок или бутылок с водой. Ничего не было. Должно быть, миссис Пенкалдрон оставила записку на двери.

— Меня зовут доктор Бренда Линдон, — сказала Бренда. — Вы можете называть меня, как вам удобно, — доктор Линдон или Бренда. Мы с вами будем изучать роман Флеминга Трейнора «Невинный самозванец» и проведем сравнительный анализ концепции личности у Трейнора с аналогичными концепциями современных авторов. Все смогли достать книги?

Кивки.

— Хорошо, — произнесла Бренда. Она посмотрела на свои руки: они шелушились и дрожали. Ей нужна кренотерапия. Бренда отметила в уме, что по возвращении домой нужно позвонить Вики. — Ваше задание на четверг — первые десять глав книги, и я попрошу вас прочитать вторую половину к следующему вторнику.

Она ждала неминуемых возгласов протеста, но снова увидела кивки. Среди ее студентов была женщина в инвалидной коляске, чернокожая женщина с прической «афро», индианка с ногтями цвета красной смородины. Еще были девушки со светлыми, темными и фиолетовыми волосами. И еще был Джон Уолш, в чью сторону Бренда не смотрела.

— Вот ваша программа на семестр. — Она на секунду закрыла глаза, слушая шелест передаваемой бумаги. — Вы будете оценены по двум работам: одна в середине семестра, одна в конце. Вы также будете получать баллы за участие в обсуждениях, поэтому, пожалуйста, предупреждайте меня, если вас не будет на занятии. Я принимаю по четвергам, с девяти до одиннадцати.

Бренда дала студентам номер своего сотового и адрес электронной почты. Она взглянула на Джона Уолша и была одновременно обрадована и подавлена, увидев, что он достал из-за уха карандаш и записывает ее номер телефона и адрес в маленький блокнот на спирали.

Бренда попросила студентов по очереди назвать свои имена, сообщить, откуда они родом, и сказать пару слов о себе. Она специально начала с противоположной от Джона Уолша стороны — с девушки по имени Амрита, которая приехала из Индии, из города Бангалор. Амрита сказала всем, что выбрала этот курс, потому что прочла в газете «Пен энд фезер», что в прошлом семестре доктор Линдон получила самый высокий балл за преподавание.

— Я здесь уже три года, — сказала Амрита. — Я встретила множество блестящих умов, но до сих пор не встречала ни одного достойного преподавателя.

— Спасибо, — произнесла Бренда. — Кто следующий?

Какая-то девушка продолжила, и Бренда, слушая вполуха, делала заметки возле каждого имени. Дженни в инвалидной коляске была членом Демократической партии из Арканзаса, Мэллори и Келли были двойняшками: Мэллори носила узенькие «кошачьи» очки, а Келли, у которой были фиолетовые волосы, снималась в роли второго плана в сериале «Люби, но не сейчас». Среди студентов Бренды были три девочки с именем Ребекка, девушка из Гваделупы по имени Сандрин, игравшая на гитаре в группе под названием «Френч Тоуст», чернокожая женщина Мишель Натанс, которая недавно перевелась из Маракеша, а также низенькая, приземистая Эми Фельдман, которая изучала японский и была страстным приверженцем суши. После того как ее подтолкнула к этому одна из Ребекк, Эми призналась, что ее отец — президент студии «Марки филмз». Последняя девочка, по имени Айви, сообщила, что она из Верхнего Мичигана и лесбиянка.

Все действительно умолкли после этого заявления или Бренде только показалось? А может, студентки, как и Бренда, ждали, что же скажет Джон Уолш?

Бренда медленно повернулась, чтобы взглянуть на Джона Уолша, надеясь, что сможет совладать с собой. Вверху на листе со списком своих студентов она написала: «Позвонить Вики!»

Джон Уолш улыбался, глядя на свой блокнот. Затем поднял глаза и посмотрел на однокурсниц и Бренду.