Льюис обернулся и увидел доктора Страчена. Тот стоял на тротуаре, и Льюис представил, как он сейчас смотрится со стороны: стоит посреди дороги, на рубашке кровь, и даже идти ровно не может.

— Почему бы тебе не зайти в мой кабинет?

— Со мной все в порядке.

— И все же, думаю, тебе лучше пойти со мной.



Они шли по главной улице к дому доктора, в котором находился приемный кабинет, и Льюис чувствовал запах готовящегося обеда и слышал, как за белой дверью в конце холла в кухне хлопочет миссис Страчен.

Они прошли в комнату для консультаций. Доктор Страчен закрыл за ними дверь.

— Присядь. Я обработаю твои раны — рассеченная бровь выглядит довольно скверно.

Льюис сел на металлический стул у шторы, которая, раздвигаясь, разделяла комнату на две части. Он следил за тем, как доктор ходит вокруг него, готовя вату и инструменты. Доктор был седовласым, на нем был темный костюм в тонкую полоску, изношенный чуть ли не до дыр. Он положил все необходимое на стоявший рядом маленький столик, придвинул второй стул, сел возле Льюиса и внимательно посмотрел на него.

Льюис очень устал. Доктор молчал, продолжая смотреть на него, а Льюис тем временем оглядел комнату. На письменном столе в рамках стояли фотографии сыновей доктора Страчена и его жены. Ваза с привявшими цветами, в углу вешалка, на которой висели плащ и шляпа доктора.

— Я принимал тебя.

— Что? — Льюис непонимающе посмотрел на доктора.

— Я принимал тебя, когда твоя мать рожала. Я никогда не забуду твою мать и то, как она тебя рожала. Она не очень боялась, в отличие от большинства женщин, рожающих впервые; она была исключительно смелой и постоянно повторяла, что не может дождаться встречи с тобой. Твой отец ждал внизу, и он, конечно, ужасно нервничал. Это была простая работа, никаких осложнений, я люблю такие роды. А твоя мать, Льюис, твоя мать была очень естественной. А теперь давай-ка осмотрим тебя.

Он осматривал его, вытирая при этом кровь и спрашивая, где именно болит.

— Полагаю, что у тебя сотрясение мозга. Возможно, трещина скулы. Рассеченную бровь я могу зашить. Ты помнишь тот день?

— Какой день?

— Ну, тот день, после церкви, когда я пришел осмотреть тебя в полицейском участке?

Льюис кивнул.

— Мне было больно смотреть на тебя тогда… У меня двое мальчиков. Они, разумеется, старше тебя. Оба сейчас женаты. Старший сын в Египте, работает в британском посольстве. Младший — в Сити. Когда они были моложе, далеко не всегда мне казалось, что все у них сложится так хорошо. У обоих были тяжелые периоды в жизни, у каждого в свое время. Но в конце концов все утряслось, понимаешь?

— Да. Спасибо вам.

— Я всегда считал тебя хорошим мальчиком.

Льюис ухмыльнулся.

— А разве ты не хороший мальчик? Я хочу сказать, что ты всегда мне нравился.

Льюис опустил глаза, потому что был готов расплакаться и считал, что это было бы глупо.

— Знаешь, тебе с этим нужно обратиться в больницу.

— Это не имеет значения.

— Еще как имеет. Льюис, здесь… — Он положил руку ему на голову, пощупал кожу под волосами, потом, поддерживая его за затылок и глядя ему в глаза, заставил повертеть головой. — Все имеет значение, — сказал он.

Он уложил Льюиса на стоявшую в кабинете металлическую кровать, похожую на больничную койку, покрытую хлопчатобумажным одеялом, и наложил ему четыре шва. Он дал ему обезболивающее, и Льюис почти мгновенно уснул, и тогда доктор пошел обедать.



Большой обеденный стол в доме Кармайклов был раздвинут на всю длину. Еще утром он был сервирован на шестнадцать персон — столовое серебро, фарфоровая посуда, салфетки, а нарезанные в саду цветы были расставлены в небольших вазах по всей длине стола. Цветы были августовскими, желтыми, и на полированное дерево падала их пыльца.

Когда семья вернулась из церкви, в доме наступила тишина.

Планы изменились. Клэр и Дики прошли в гостиную, где было еще больше желтых цветов, а Тамсин так и осталась стоять в холле. Кит пошла к себе наверх, но по дороге в свою комнату остановилась в коридоре и села на стул с высокой спинкой, на котором никогда раньше не сидела. Перед ней была картина, изображавшая ребенка, который играл с собакой. Справа от Кит был коридор, ведущий в ее комнату, слева — лестница, а сама она находилась посередине — ни там, ни там — и просто ждала.

В холле Тамсин медленно сняла свои перчатки. Зазвонил телефон. Она взяла трубку.

— Гилфорд, 237?

Это была Мэри Наппер, сообщавшая, что они не смогут прийти на обед, потому что неожиданно домой приехала Джоанна. Им очень жаль. Не успела она положить трубку, как позвонила Дора Каргилл, чтобы сказать, что и она, и муж неважно себя чувствуют и прийти не смогут. Потом еще звонили дворецкий Тернбуллов, Дэвид Джонсон, Притчарды. И всем было ужасно жаль.



Подали обед. Все семейство сидело на одном краю стола. Говяжий бок на блюде, рассчитанный на шестнадцать человек, экономка и служанка смогли внести только вдвоем. Они поставили его перед Дики. Тот взял разделочный нож.

Служанка задержалась, чтобы убрать со стола лишние приборы, а когда закончила, подняла голову и поймала взгляд Дики. Она не ожидала, что он будет смотреть на нее, но, когда заметила это, не отвела взгляда, и он опустил глаза первым.

Вошла экономка с овощным гарниром.

— Просто поставь это, — сказала Клэр, — мы сами справимся.

Та поставила блюдо на стол рядом с ней, после чего вышла и закрыла за собой дверь. Воздух в столовой был теплым и неподвижным.

— Знаете, — сказала Тамсин, — я по радио слышала, что последний дождь был еще шестнадцатого июня.

— Да, ужасная сушь, но я и представить себе не могла, что это продлится так долго, — заметила Клэр.

— Сад выглядит совершенно увядшим.

— Все что могли, мы для него сделали.

— Для грозы не хватает влажности.

— Конечно не хватает, ведь все время было так сухо.

Такой обмен фразами между Клэр и Тамсин продолжался еще какое-то время, порой к ним присоединялся Дики, и они, все трое, обменивались улыбками, улыбками, не имевшие никакого отношения к разговору.

— Еще достаточно тепло для купания, — сказала Кит. — Можно я после обеда пойду поплаваю?

— Говорят, что высыхают даже резервуары с водой, — сказал Дики, не отрываясь от своего занятия. Руки у него очень болели, но он все равно продолжал резать мясо.

— Ну, я все-таки надеюсь, что не дойдет до нормирования подачи воды, — откликнулась Клэр.

— Мама, можно я поплаваю?

— А помнишь, как в тридцать восьмом запрещали принимать ванну?

Тамсин засмеялась. Кит уже начала отчаиваться. Может быть, они просто не слышат ее?

— Я спросила, можно мне после обеда поплавать?

Дики, Клэр и Тамсин замерли, дружно повернулись к Кит и посмотрели на нее. Затем все продолжилось.

— Робинсы разговаривали с мальчиком, который по вторникам приходит к ним за овощами, так вот он сказал…

Кит встала, а они сделали вид, что не заметили этого. Она стояла и смотрела на них. Она подумала, что могла бы рассмеяться. Ей действительно хотелось посмеяться над ними, над тем, что они ведут себя глупо, как школьники, над тем, что они так низко поступают с ней, но на самом деле ей было не до смеха. Она оттолкнула назад свой стул и вышла из комнаты.

Она шла наверх, чувствуя, как в груди разрастается горячий комок, это ощущение все усиливалось, и она понимала, что это невыплаканные слезы. Она пришла в отчаяние от накатившей безысходности, от того, что не должна плакать, не должна думать о том, что ее близкие ненавидят ее, о том, что может сделать ее отец, застав ее одну. А еще она думала о Льюисе, о том, что он сделал, о том, как ему было больно, о том, что у него не осталось ни малейшей надежды… Она не будет думать обо всем этом, она будет сильной, она все вынесет, она спрячет свою боль, она будет отважной. Отважной девочкой, но не хорошей. Она добралась до двери своей комнаты, вошла внутрь и закрыла дверь.

Кит опустилась на пол у своей кровати и начала расставлять лежащие стопкой пластинки. Она аккуратно брала их и старалась не думать о том, что мир жесток и расколот, о том, что она одинока и тоже расколота, и некому ей помочь. Никто не вызывал доверия, и она чувствовала себя слабой, лишившись надежды. Ее слезы были горячими, они обжигали глаза, она злилась, неловко пытаясь удержать слезы и не справляясь с этим.

Дверь открылась. Кит вскочила с пола. Это была ее мать. Клэр стояла на пороге, держась за ручку двери и как бы не решаясь войти. Она огляделась, и, поймав ее взгляд, Кит почувствовала, что к ней вторглись и что ей почему-то стыдно за свою комнату.

— Ты поедешь в Сен-Фелисите раньше, — сказала Клэр. — И можешь оставаться там два года. Я звонила им перед обедом. Поезд в среду. Домой на каникулы мы тебя не ждем. В конце твоего пребывания там тебе будет почти восемнадцать. Все понятно?

Кит с сожалением смотрела на свою мать. Она осталась верна себе.

— Отлично, — откликнулась она, — но не кажется ли тебе, что, когда я уеду, наступит твой черед, мама?

Клэр внимательно посмотрела на нее. Больше они не произнесли ни слова. Сжав кулаки, Кит ждала, когда Клэр уйдет, затем закрыла за ней дверь и села на кровать.

Через два дня она уезжает. Не когда-то, в будущем, не через несколько недель; два дня — и никаких поездок домой.

Она сидела на кровати, чувство утраты вновь охватило ее, и она сдалась. Она уткнулась лицом в подушку, и от ее слез намокло даже стеганое одеяло — на нем остались темные пятна; подушка заглушала звуки ее рыданий. Она отпустила себя, и это было больно. Было больно, но боль эта несла облегчение, потому что ей удалось выбраться. Благодаря Льюису ей все-таки удалось выбраться.



Льюис провел свой последний вечер дома во дворе, в то время как Джилберт и Элис устроились в ярко освещенной гостиной. Он остался на улице, где в большей степени чувствовал себя дома.

Он говорил себе, что наступит завтрашний день, что он уедет, что потом, когда он будет оглядываться на свое прошлое, последние события станут просто одним из эпизодов его жизни, как Джини или школа, — просто эпизод, а не ВСЕ, каким это кажется ему теперь.

Все не может быть так плохо всегда. Все не будет всегда таким безысходным, как смерть. Лицо по-прежнему болело, но он говорил себе, что уже идет на поправку и, как и все остальное, боль и раны быстро забываются. Это не было избавлением от грехов, в котором он так нуждался. Он думал, что для него такое невозможно.

В воображении возникал образ Кит, он представлял всю ее жизнь с самого детства — то, что происходило у него на глазах, — и Кит виделась ему очаровательной, светлой и сильной, и он мечтал сохранить этот образ в памяти навсегда. Он не хотел забывать ее. Свою мать он уже забыл; по крайне мере, теперь он не мог мысленно восстановить ее образ.

Когда стало темно, он пошел через лес за дом Кармайклов, чтобы забрать свой чемодан, но на сам дом он уже не смотрел. Вернувшись домой, он упаковал свои вещи и убедился, что готов к отъезду. Он оглядел все знакомые с детства предметы в его маленькой белой спальне: книжки на полках, комод с выдвижными ящиками, трещина на потолке. Теперь это было нежилое место.

Он сел на кровать и опустил голову на руки. Сознание больше не свирепствовало, не сопротивлялось и не рвалось причинить боль, но он был печален, он скучал по Кит, он считал, что проиграл. Теперь он ощутил, как болезненно такое одиночество. Он с удивлением обнаружил, что это очень больно, а раньше ему казалось, что он уже давно сломлен.



Ночь была длинной. Он не спал, а едва дождавшись рассвета, спустился по лестнице, намереваясь уйти.

Когда он открывал парадную дверь, в холле внезапно зажегся свет. Джилберт направлялся в столовую. Это выглядело как случайная встреча где-нибудь в офисе или клубе; он задержался и пожал Льюису руку, стараясь не смотреть на него.

— Желаю удачи, — сказал он, затем взял со столика в холле газету и пошел в столовую.

Льюис вышел из дома и направился к дороге. За его спиной хлопнула дверь.

— Льюис!

К нему босиком по гравию, в ночной рубашке бежала Элис. Волосы ее были распущены. Она остановилась перед ним и бросила через плечо быстрый взгляд на дом, словно нашкодившая школьница. Она запыхалась и не знала, как произнести то, что должна была ему сказать. Они смотрели друг на друга, и ее лицо, как и всегда, открыло ему все ее надежды и чаяния. Он почувствовал к ней что-то похожее на любовь.

— Если будешь писать, — сказала она, — то пиши на адрес квартиры. Мы покидаем этот дом.

— Я не буду писать.

— Ладно. До свидания.

Она потянулась к нему и осторожно поцеловала его в щеку, а он на мгновение приобнял ее.

— Все в порядке? — с беспокойством спросил он.

Она кивнула. «Возможно, это и правда», — подумал он. Она повернулась и пошла к дому, а он, не задерживаясь и не глядя ей вслед, двинулся дальше и вышел на дорогу.



Кит надела свое голубое платье, которое раньше было ей велико, — она никак не могла дождаться, когда дорастет до него. Теперь оно оказалось ей как раз впору. В ванной она умылась и почистила зубы, провела мокрыми руками по волосам и шее, чтобы освежиться, а затем спустилась в кухню и там позавтракала. Она позвала своего котенка, покормила его, а потом подняла, чтобы поцеловать; котенок забавно дрыгал ногами и нервничал. Возле двери в кухню она надела туфли и вышла на улицу. Она медленно шла через лес к дому Олдриджей, потом, срезая путь, прошла к парадной двери через сад и постучала в нее. Дверь открыла не Элис, а Мэри, а когда появилась Элис, они обе не смогли смотреть друг другу в глаза. Опустив голову, Кит спросила, где Льюис, и подняла взгляд только тогда, когда Элис ответила, что он уехал.

— Уехал? — переспросила она. — Как уехал?



Льюис смотрел, как пассажиры садятся в вагон. Это был не пригородный поезд до Лондона, а местный, и людей было немного. Когда этот состав отправился, Льюис остался на платформе один. Он смотрел на меняющиеся сигналы семафора, видел, как начальник станции, с минуту посмотрев на него, ушел в здание вокзала. Было тихо. Только пение птиц и неясный шум его поезда вдалеке. Он подошел к краю платформы, выбросил окурок и ногой отшвырнул его на щебень между шпалами. Теперь он слышал, как работает двигатель поезда, как сбрасывается пар, как по долине разносится металлический лязг. Затем он увидел столб пара, длинный серовато-белый хвост на фоне чистого синего неба, а потом услышал крик какой-то девушки и, посмотрев на платформу, увидел ее. Она, в голубом платьице, появилась из здания вокзала, куда только что вошел начальник станции. Девушка что-то кричала, а он не мог разобрать слов. Он не мог поверить, что это может быть она, но это действительно было так, и она бежала к нему. Он бросился ей навстречу; теперь он ясно видел, что это она, и она по-прежнему бежала, и на ней было голубое платье, которое делало ее похожей на воображаемую, а не на реальную Кит, пока он не узнал ее голос, не увидел ее нахмуренные брови и не понял, что это и на самом деле она.

— Что? — крикнул он, и она опять закричала, но он все равно не мог разобрать этот девичий крик. — Что случилось?

— Ты — хороший! — Они оба на секунду остановились. — Я должна была тебе сказать…

Затем они оказались рядом, и его руки обняли ее, а она прижалась к нему.

— Ты говорил, что ты нехороший, но это неправда.

Он обнимал ее, целовал ее лицо и не мог поверить, что это она, но она действительно была здесь, и от нее исходил бесподобный аромат чистоты и красоты…

— Прости, — сказал он, — прости меня.

— Нет, нет, все в порядке…

— Ради тебя я стану лучше, я обещаю тебе.

— Нет, я люблю тебя. Я уже говорила…

— О, какая же ты красивая!

Он целовал ее и не разжимал объятий, они целовались еще целую вечность, целовались по-настоящему, с желанием и страстью.

— Поедем со мной.

— Я не могу.

— Я не могу оставить тебя здесь.

— Нет, с этим все в порядке, я тоже уезжаю, они отсылают меня в Швейцарию пораньше. Я уеду, и они не хотят, чтобы я возвращалась сюда.

— Я приеду туда, приеду и заберу тебя.

Теперь им приходилось кричать, потому что к платформе подходил состав, он был длинный, очень шумный, а паровоз оглушительно свистел.

— Постой! Смотри… — Льюис принялся рыться в карманах в поисках карандаша; поезд уже надвигался на них, карандаша нигде не было, и Льюис, вынув свою повестку, сунул ее ей в руки.

— Я буду здесь, я не знаю, куда они пошлют меня потом…

— Не волнуйся.

— Не буду, а ты не грусти.

— Я не грущу, — сказала она сквозь слезы.

Поезд остановился, и проводник пронзительно засвистел. Льюису было очень тяжело: он должен был уехать на этом поезде, он должен был оставить ее. Они держались друг за друга до последнего момента, а потом он с чемоданом поднялся в вагон, закрыл дверь, затем высунулся из окна, чтобы еще раз поцеловать ее, и они снова не отпускали друг друга. Все в ней было правильным: и то, как он ее воспринимал, и ее сила, и ее мягкость, и то, что она была ребенком, но уже таким взрослым. Для него было невероятным то, что она столько знала о нем и, даже несмотря на это, все равно так обнимала и целовала его, и он чувствовал ее ладонь у себя на щеке — на здоровой щеке — и ее руку у себя на шее, и он снова целовал ее, и во всем мире не было ничего, кроме них двоих. Они забыли о том, что расстаются, но поезд тронулся, и она начала идти за ним, и на мгновение это показалось им смешным, но только на мгновение. Она побежала. Он отпустил ее. Они больше уже не касались друг друга. Она остановилась и смотрела на него, и он тоже смотрел на нее влюбленным взглядом.

— Смотри, Льюис! — крикнула она и широко развела руки в стороны. — Мы спасены!

Поезд набирал ход, и очень скоро он видел лишь крохотную фигурку, таявшую вдали, но он все равно ждал, пока ее голубенькое платье не скрылось из виду, и только тогда перестал высовываться из окна и прислонился спиной к стенке вагона.

Наступили неподвижность и тишина; даже несмотря на быстрый ход и шум поезда, Льюис ощутил умиротворение. Ему стало жарко. Он расстегнул рукава и, чтобы стало прохладнее, высоко закатал их, не заботясь о том, что кто-то может увидеть его иссеченную руку.



Кит стояла на платформе и смотрела, как поезд исчезает вдали. Когда он совсем скрылся из виду, она постояла еще немного. Ее тело и ее губы еще помнили, как Льюис обнимал ее, как целовал, как крепко он это делал и как нежно. Она чувствовала себя другой, хотя и осталась прежней. Она чувствовала, что о ней заботятся. Она знала, что после его отъезда еще придет боль, но пока ее переполняла только радость. Через некоторое время она услышала шум подъезжающих к вокзалу машин и топот ног пассажиров, отъезжающих в Лондон; Кит не хотела сейчас никого видеть, и поэтому она, уходя от всех них, маленькими шажками спустилась с платформы в высокую траву. Домой она пойдет напрямик, через поля, и очень медленно.



Льюис стоял, прислонившись к стенке вагона, пока к нему не подошел проводник и не попросил его предъявить билет. Это был высокий пожилой мужчина, он немного прихрамывал, словно у него плохо сгибались ноги, и странно поглядывал на Льюиса, что сначала было непонятно; Льюис привык, что так на него смотрят только те люди, которые его знают, а этого человека он не знал. Затем он понял, что, должно быть, выглядит, словно вернулся с войны — лицо разбито, рука изрезана, и при этом улыбается, будто все в порядке и весь мир принадлежит ему. Он решил, что мужчина не догадывается, каким образом можно получить такого рода повреждения, и порадовался этому.

Он показал проводнику свой билет, постаравшись быть предельно вежливым, чтобы не напугать его, а затем пошел искать свободное место. Не задумываясь, он выбрал место лицом по ходу поезда, чтобы можно было видеть, что ждет его впереди.

Слова признательности

Я хотела бы поблагодарить Клару Фармер и всех сотрудников издательства «Чатто энд виндовс» за проявленное участие к этой книге.

Большое спасибо Кэролайн Вуд за ее доверие и благосклонность, а также Джоди Шилдс за веру в «Изгоя» во всех ее проявлениях.

Хочу высказать слова любви и признательности своему мужу Тиму Бойду, моей семье, а также Беки Харрис.