— Я сказал «единственная радость», — объяснил Фабьен, — но есть и другие. Она по-прежнему любит позировать и остается отличной моделью, одной из самых моих любимых… Смотри!

– А позднее, – сказал он, водя Джиллиан от статуэтки к статуэтке, – она стала могущественной, она стала богиней, восседающей на троне со львами, – посмотрите, вот она сидит: теперь она правит миром, возложив руки на головы своих верных львов; а вон там, видите, головка ребенка появляется между ее ног, до чего же здорово эти древние люди смогли изобразить, как поворачивается крошечный череп младенца, проходя по родовым путям.

Фабьен подошел к холстам у стены и с явным удовольствием вынул один из них. Это был портрет графини: перекошенное лицо совсем без макияжа, волосы забраны назад, — она смотрела так, словно бросала вызов всему миру. Фабьен прорисовал ее скулы и изящную линию подбородка настолько хорошо, что Кейт увидела на ее лице тень былого очарования — эта женщина когда-то была очень красива. У нее перехватило дыхание.

— Я постоянно ее пишу. Портретов очень много, — спокойно заметил Фабьен, показывая Кейт одну картину за другой. Графиня в желтом платье на бледно-голубом фоне. Она же в красной блузке на фане обоев с розами. Обнаженная графиня с серой кожей и грудью, похожей на сморщенные сухофрукты, над выпирающими ребрами.

В этом зале были выставлены целые ряды маленьких статуэток из обожженной глины; все они были родственны типологически и в то же время все различны. Вот женщина, вся в складках жира, сидит на приземистом троне с короной – кружком глины – на голове; подлокотники трона сделаны в виде стоящих львов; ягодицы женщины чудовищно огромны, груди тоже тяжелые и некрасивые, а ее опрастывающееся чрево весьма реалистично свисает мешком, проваливаясь между могучими, жирными бедрами. Она составляет со своим троном единое целое – правящая миром плоть. Руки богини сливаются с головами львов, а голова у нее самой лысая, как у этого Старого Морехода, и плоский жирный затылок тоже сливается с жирной шеей, как у него.

Кейт наконец-то все поняла.

— Та картина внизу… — медленно произнесла она. — Это ведь ты написал.

– Теперь нам не нравятся толстые девушки, – сказал старик с сожалением. – Нам нравятся девушки, похожие на мальчиков, вроде вон тех мальчиков из греческой гимназии, что за углом. Но посмотрите на нее, и вы легко представите, насколько могущественной она была, и все же они, веря в ее могущество и надеясь, касались ее, мяли глину вот здесь, увеличивая ее груди, полные доброты, как им казалось.

— Да, ту, которая в гостиной, — кивнул Фабьен. — Но только ту из всех других портретов Одиль. В холле, например…

Кейт ахнула:

— В холле? На них тоже она?

— Конечно. А кто же еще, по-твоему?

Джиллиан Перхольт не смотрела на старого солдата, чей негромкий голос был полон страсти; она с самого начала не испытывала особого восторга от его сопроводительной лекции и рассеянно, самым верхним слоем сознания, подсчитывала, сколько турецких лир у нее с собой, и сколько это будет в английских фунтах, и сколько такой «гид» запросит с нее, окончив рассказывать свои сказки, если она не сможет от него отвязаться. Так они и продолжали бродить, она впереди, он – по пятам следуя за нею; она ни разу не обернулась и не посмотрела ему в глаза, а он, не умолкая ни на минуту, продолжал рассказывать что-то ей на ухо, глядя в затылок ее ученой головы, переходя от одной стеклянной витрины к другой и легко управляясь со своим массивным телом, ступая совершенно бесшумно, словно башмаки его были подбиты войлоком. А когда глиняные женщины сменялись металлическими наконечниками для копий и солнечными дисками, истории у нее за спиной тоже меняли своих героев, и теперь в них рассказывалось о правителях и армиях, о жертвах и массовой резне, о принесении в жертву девушек-невест и о кровавых дарах богу солнца, и она лишь беспомощно слушала (и не противилась), ибо рядом с ней был самый лучший, самый знающий и правдивый рассказчик, какого только можно отыскать. Она ничего не знала ни о хеттах, ни о жителях Месопотамии или Вавилона, ни о шумерах, и не так уж много знала она даже о египтянах и римлянах, но этот старый солдат знал действительно очень много и легко создавал целую свадебную историю вокруг какого-нибудь кувшина для вина с двумя ручками в виде уток или вокруг старинного серебряного ожерелья с бирюзой, а тысячелетней давности горшочек с краской для глаз тут же превращался во взволнованную невесту, что смотрится в бронзовое зеркало, – волшебный шепот старика заставлял Джиллиан видеть ее черные волосы, ее огромные глаза, ее руку, уверенно взмахнувшую щеточкой для ресниц, ее служанку, держащую наготове платье из тонкого полотна, заложенного мягкими складками. А еще он говорил, как бы между прочим, бродя среди бесконечных веков, представленных на стеллажах и стендах, о боеспособности британских и турецких солдат, сражавшихся бок о бок на корейских холмах, и Джиллиан вспомнила слова мужа о том, что в Турции наказания за мелкую кражу и дезертирство были так ужасны, что просто никто не осмеливался совершать подобные преступления. И еще она вдруг подумала об Орхане , который говорил: «Люди, рассуждая о турках, всегда имеют в виду их склонность к убийствам и чрезвычайное сладострастие, и это весьма прискорбно, ибо мы народ сложный и природа наша разнообразна. Бывают и свирепые характеры. Но нас всех определенно отличает вкус к хорошей жизни».

Он, должно быть, решил, что она глупая и вдобавок еще и злая. Чтобы скрыть от Фабьена покрасневшее лицо, Кейт подошла к окнам. Одно из них — в самом углу — было открыто, и девушка выглянула на улицу, подставив пылающие теки под легкий ветерок.

Вдруг загорелые руки обхватили ее и крепко сжали. Кейт резко обернулась. Она не слышала, как он подошел.

— Осторожно, — пробормотал Фабьен, — я не хочу, чтобы ты упала. — От него сильно пахло скипидаром. — Я должен показать тебе еще кое-что.

– Львы пустыни считались смертельно опасными для народов Анатолии, – сказал старый гид, когда они приблизились к концу своего путешествия, которое началось у экспозиции культуры людей каменного века, миновало цивилизации, создавшие прокаленные солнцем зиккураты, и привело их в Ассирию, к украшенным фигурами львов воротам Ниневии. – Та древняя богиня восседала на львином троне, львы были как бы частью ее собственной силы, она сама была и землей, и этими львами. А позднее правители и воины приручили львов и стали лишь использовать их могущество – носить их шкуры, обороняться с помощью их скульптурных изображений от диких племен. Вот персидские львы; они носят имя Аслан; они воплощают силу и смерть; через эти резные, украшенные скульптурами львов ворота вы можете попасть в мир мертвых, как это сделал Гильгамеш [19] в поисках Энкиду, своего умершего друга. Вы знаете историю о Гильгамеше? – спросил старик Джиллиан, когда они вместе проходили в львиные ворота – она шла по-прежнему впереди и не глядя на него. В музее настоящие древние резные стены и ворота были приспособлены так, что, казалось, вели в таинственные проходы, в царские дворы или лабиринты, подобные вот этому, освещенному холодным светом. Сейчас, когда день уже клонился к вечеру, только они двое остались во всем музее, и старый солдат еще приглушил свой голос, видимо, из уважения к великим произведениям давно умерших мастеров или из уважения к тишине, царившей в музее, где в полумраке поблескивали стеклянные витрины.

— Что? — недовольно спросила она и попыталась выпрямиться. Фабьен потянул ее к себе, его руки пробежали у нее по спине, плечам, потом вниз и как будто случайно прикоснулись к груди. Он посмотрел ей прямо в глаза, а потом пошел в конец комнаты — туда, где стояли холсты.

— Вот это, — произнес он, достав один из них. На нем была изображена девушка с волосами мышиного цвета и широко расставленными глазами.

И вдруг Кейт поняла — волосы, бледная кожа, небольшой, но округлый рот, полные губы, — что смотрит на свое отражение.

— Да, — сказал Фабьен, — это ты. Похожа, правда?

Кейт кивнула — она слишком расчувствовалась, чтобы говорить. Он нарисовал ее. И, более того, сделал это великолепно. Портрет получился скромный, но очень романтичный, а ее лицо художник явно считал привлекательным. Она выглядела почти красавицей. Вот только…

– Посмотрите-ка сюда, – сказал он, мгновенно оживляясь, – нет, вы только взгляните – вот вся история Гильгамеша, вырезанная на камне, если, конечно, вы сумеете ее прочесть. Вот сам герой, одетый в шкуры, а вот его друг, дикий человек со своей дубинкой; вот их встреча, а вот они борются перед царским дворцом и становятся друзьями. А вы знаете, как выглядел Энкиду? Он был огромного роста, волосатый и жил вместе с дикими зверями в лесах и полях; он помогал им избегать охотничьих ловушек и стрел. Но охотники попросили Гильгамеша, своего царя, разрешить им послать к Энкиду одну женщину, блудницу, которая его соблазнила и уговорила покинуть мир газелей и трав и предстать перед царем, который сперва стал с ним бороться, а потом полюбил его. Они были неразлучны. Вместе они убили великана Хумбабу – обманули и убили его в лесу. Вот, смотрите, как они его обманывают и убивают. Они здесь молоды и сильны, и нет ничего на свете, что было бы им не по силам. Однако молодость и сила Гильгамеша привлекли внимание богини Иштap [20] богини любви, а также войны, – это та же богиня, как вы знаете, мадам, что Кибела [21] и Acтapтa [22], а когда появились римляне со своей Диaнoй [23], то и она оказалась той же богиней Иштар, грозной и прекрасной, – и храмы ее были окружены блудницами, причем блудницами священными, чьи желания нельзя было не исполнить. И вот Иштар пожелала взять Гильгамеша в мужья, но он отверг ее – он думал, что богиня обманет его, а потом убьет, и он совершил роковую ошибку, честно сказав ей о своих опасениях и о том, что не желает ее; он хочет остаться свободным, сказал он, тем более что она уничтожила Таммуза [24], которого оплакивали все женщины, а потом превратила пастухов в волков, а отвергнутых любовников – в слепых кротов, и она уничтожила львов в ямах и лошадей во время битвы, хотя ей вроде бы нравилась их ярость и беспощадность. И его слова страшно разгневали Иштар, и она прислала огромного небесного быка [25], чтобы тот уничтожил царство Гильгамеша, но наши герои этого быка убили – смотрите, вот здесь изображено, как они втыкают меч ему меж рогами, – и Энкиду отрубил заднюю ногу быка и швырнул ею в лицо Иштар. Тогда она созвала храмовых проституток, чтобы те оплакали небесного быка, и решила, что Энкиду должен умереть. Вот здесь он лежит больной на своей постели и мечтает о смерти. Вы же знаете, молодые мужчины смерти не ведают или представляют ее себе как льва или быка, с которыми можно бороться и победить. Но тяжелобольным людям смерть ведома, и Энкиду снилось, как смерть приходит к нему – пернатый человек-птица с лицом упыря и с когтями, – смерть, как вы видите, чаще всего изображалась в образе отвратительного стервятника, – так вот, Энкиду снилось, что смерть душит его и он превращается в человека-птицу, а потом отправляется в подземное царство, и там – все это Энкиду видел во сне – совсем нет света и радости, а люди едят пыль и глину. Там, внизу тоже была богиня – вот она изображена здесь, – Эрешкигаль, царица подземного мира. И оба они, Гильгамеш и Энкиду, плакали, испуганные этим сном больного так, что совершенно обессилели, а потом Энкиду умер, страдая от ужасных болей, и Гильгамеш был безутешен. Он не желал смириться с тем, что его друга больше нет, что он никогда не вернется. Гильгамеш был молод и силен, он не желал смириться даже с тем, что по нашему миру ходит смерть. Молодые мужчины, они ведь такие, вы же сами знаете, – они думают, что способны бросить вызов грядущему только потому, что кровь у них горяча и тела их полны силы.

— Разве это возможно? — Ведь они познакомились всего несколько дней назад, и она ни разу не позировала ему. Неужели он рисовал ее по памяти?

— В этом-то вся загадка, — произнес Фабьен, осторожно приближаясь к ней. — Я был просто поражен, когда увидел тебя на приеме. Этой картине уже много лет.

И Гильгамеш вспомнил своего предка Ут-Напишти, единственного, кто спасся, когда на земле был потоп; говорят, он жил в нижнем мире и знал тайну вечной жизни. И вот Гильгамеш отправился в путешествие, он странствовал и странствовал и добрался до горы Машу, где была пещера, у ворот которой на страже стояли люди-скорпионы – ну, знаете, такие демоны вроде драконов. Посмотрите, мадам, вот эти ворота вполне могли вести в нижний мир – шумеры и вавилоняне вечно строили огромные тяжелые ворота и изображали на них стражей подземного мира. Вот здесь изображены львы, а здесь духи – вы ведь называете их духами? – да, так вот, в Вавилоне были добрые и злые духи; злые духи назывались «утукку», а некоторые духи были то добрыми, то злыми; добрые были вроде бы вот эти, в виде быков с крыльями и лицами мудрецов – они называются «шеду» или «ламассу» [26] здесь они стоят на страже, но вообще-то могут принимать и другое обличье и ходить невидимыми следом за людьми по улицам города; каждый человек имел своего духа, так считалось, и духи защищали людей, есть даже одна старая пословица: «Тот, у кого нет своего духа, выходя на улицу, закутывается в головную боль, как в плащ». Любопытно, не правда ли?

— Много лет? Но мы ведь встретились совсем недавно.

— Я знаю, — прошептал Фабьен, и его губы оказались совсем близко от ее лица. — Это было как озарение. Меня всегда преследовали несколько образов. И твой — один из них.

Джиллиан Перхольт кивнула. У нее самой голова не на шутку разболелась – то была какая-то невнятная головная боль в виде спорадических уколов, словно в мозг ударяли невидимые стилеты или острые осколки льда; это началось, еще когда она увидела призрак Гризельды; а сейчас все странно плыло у нее перед глазами, окутываясь серым туманом, – и сами створки гигантских ворот, и каменные таблички с вырезанными на них героями шумерского эпоса. Старый солдат между тем все более оживлялся и теперь уже начал изображать в лицах сцену прибытия Гильгамеша к вратам горы Машу; он чуть ли не танцевал, правда, с грацией медведя, то приближаясь к ней, то снова отступая, то почтительно воздевая очи горе, то неожиданно отпрыгивая на царский двор или в пространство между столбами ворот, то касаясь пальцами своего лысого черепа и показывая, где именно должны быть рога, то отвечая самому себе от лица людей-скорпионов. («Это добрые духи, мадам, – сказал старый солдат как бы в скобках. – Эти люди-скорпионы, возможно, и были когда-то опасными существами, эдимму или даже хуже, араллу [27], которые вышли из подземного мира и вызвали мор; они плодились в желчи богини; попробуйте представить себе ужасающего вида людей-скорпионов на месте вот этих быков с крыльями. Они говорят: «Ты зачем пришел?» А Гильгамеш отвечает: «За Энкиду, за моим другом. И ещё повидать своего предка хочу, Ут-Напишти». А они говорят: «Ни один человек, рожденный женщиной, не ходил внутрь этой горы; пещера очень глубока; там света нет, и мрак там подавляет душу». Подавляет душу!») Старый солдат снова выскочил из ворот, потом опять решительно направился внутрь горы, подобно Гильгамешу. Джиллиан подумала: он, должно быть, потомок тех ашиков, о которых я когда-то читала; у них было платье и шапка из шкур, и они носили с собой дубинку или меч в качестве профессионального орудия. С помощью своих дубинок они показывали тени на стенах кофеен и на рыночных площадях. Тень старого солдата кривлялась и гримасничала среди резных «утукку»: он был Гильгамешем, исчезнувшим во тьме пещеры; потом превратился в Cидypи [28], женщину виноградной лозы, что живет в саду на берегу моря, хранительницу золотой чаши и золотистых бочек, наполненных ветром; потом он стал Уp-Шaнaби [29], перевозчиком через Океан, потревоженным присутствием того, кто одет был в шкуры и питался мясом в мире живых. А ведь он, подумала вдруг Джиллиан Перхольт, родственник Карагёза и Хадживата [30], комических героев и кукольников в турецком театре теней, которые боролись как с демонами из подземного мира, так и с толстыми капиталистами. Орхан Рифат тоже был искусным артистом-кукольником: у него был целый кожаный чемодан маленьких фигурок, которые он умел оживлять, скрывшись за простыней, укрепленной на раме.



Кейт опоздала к началу своей смены в ресторане.

– И Ут-Напишти, – сказал Старый Мореход, внезапно присаживаясь на каменного льва и заставляя Джиллиан Перхольт смотреть ему прямо в глаза, – Ут-Напишти поведал Гильгамешу, что есть такое растение, дивный цветок, что растет на дне моря, однако у этого цветка острые шипы, которые непременно поранят Гильгамешу руки, но если он сможет добыть цветок, то снова обретет свою утраченную юность. И вот Гильгамеш привязал к ступням тяжелые камни, погрузился в глубокие воды, прошел по дну морскому и добрался до волшебного цветка, который действительно уколол его, но он все-таки сорвал цветок и вынес его на берег. А потом Гильгамеш пустился с Ур-Шанаби-перевозчиком в обратный путь, желая отвезти цветок старикам своего родного города Урука и вернуть им утраченную молодость. Они плыли все дальше и дальше, – сказал Старый Мореход, неуклюже танцуя среди старинных памятников, – и встретился Гильгамешу глубокий колодец с холодной водой, и он решил вымыться этой водой, чтобы освежиться. Но там, в глубине колодца, жила змея, которая, почуяв сладостный аромат цветка, вынырнула на поверхность, схватила волшебное растение и съела его. А потом сбросила старую кожу и снова нырнула в глубину – только ее и видели. А Гильгамеш сел и заплакал; слезы так и текли по его лицу. И он сказал Ур-Шанаби-перевозчику: «Неужели для этого положил я столько сил, неужели для этого заставлял я сердце свое выпрыгивать из груди? Ведь после столь тяжких трудов я не выиграл ничего – даже цветка того у меня нет, теперь им обладает зверь, вышедший из недр земных. Я нашел Знак судьбы, да утратил его».

— Прости, — извинилась она перед Селией.

Тяжелая лысая голова повернулась к Джиллиан Перхольт, и лишенные ресниц веки на мгновение прикрыли глаза старика, словно в безмерной усталости, отчего он стал похож на слепца. Толстые руки что-то искали в карманах куртки из овчины, неловко мяли карманы, словно пальцы его были пальцами Гильгамеша, пытающегося найти то, что он потерял. А Джиллиан видела перед собой сброшенную змеиную шкуру, тонкий, сохранивший форму тела Змеи, шуршащий, как бумага, призрачный чулок, что плавал у краешка колодца, где в один миг скрылось мускулистое сильное тело похитительницы цветка.

— Ничего страшного. Я бы не сказала, что у нас наплыв клиентов.

Как обычно, в ресторане не было ни единого посетителя. А бизнес в кафе напротив, как всегда, процветал. Его хозяин, ненавидевший всех вокруг, обходил границы своей империи, готовый в любой момент дать отпор голодным котам или музыкантам с гитарами.

– И что же все это значило, миледи? – спросил старик. – А значило это только одно: Гильгамеш теперь должен был умереть – он ведь уже все видел собственными глазами: и тот острый шип, который сумел смять рукой, и тот волшебный цветок, и должен был жить вечно, но змея совершенно случайно отняла у него этот цветок; нет, она вовсе не желала причинить Гильгамешу зло, просто очень любила сладости, и аромат цветка пленил ее. Ах, как это печально – держать в руках Знак судьбы и утратить его! Это очень печальная история – ведь в большей части подобных историй если уж герой отправляется искать что-то, то находит и приносит это с собой, разумеется, после борьбы и тому подобного, так, по-моему, но в данном-то случае какая-то тварь, обыкновенная змея, просто так, чисто случайно отбирает у героя плоды всех его трудов и усилий. Они были печальным народом, мадам, очень печальным. Смерть витала над ними.

— И все же где ты была? В своем новом доме?

— Да, переносила вещи. Это заняло кучу времени.

Когда они вышли на свет божий, Джиллиан отдала старому солдату все турецкие деньги, какие у нее были с собой. Он внимательно на них посмотрел, пересчитал и сунул в карман. Она не в силах была бы сказать, счел ли он эту сумму чересчур ничтожной или, напротив, слишком большой: складки на его лысой голове подмигнули ей, когда он пересчитывал деньги. Водитель Британского Совета уже ждал, и она направилась к машине; когда она обернулась, чтобы попрощаться с Мореходом, того уже нигде не было видно.

— Конечно, — усмехнулась Селия. — Несложно догадаться, чем еще ты занималась.

— О чем ты? — с вызовом спросила Кейт.

— Твой друг художник помогал тебе? Переезжать? — поддразнила ее Селия.

Турки отлично умеют устраивать всякие пирушки и развлекать. Веселая компания в Измире состояла из друзей Орхана – ученых и писателей, журналистов и студентов.

Кейт покраснела. После поцелуя Фабьен объявил, что приглашает ее завтра на ленч. В какое-то особенное место, как он выразился. Но Кейт не хотела искушать судьбу и рассказывать об этом подруге. Если в итоге у них ничего не получится, она бы предпочла, чтобы об этом никто не знал.

– Смирна [31], – сказал Орхан, когда они по набережной въезжали в город, заткнув носы, поскольку в гавани невыносимо воняло экскрементами, – Смирна, город купцов, – повторил он, когда перед ними открылся тихий город на холме. – Здесь, в Смирне, как нам хочется думать, родился Гомер. Во всяком случае, большая часть людей соглашается с тем, что именно здесь он, возможно, и родился.

— Я все равно рада, что у вас все в порядке, — улыбнулась Селия и внимательно посмотрела на Кейт. — Жаль, я не могу сказать то же самое про нас с Кеном.

— Что случилось? — Кейт почувствовала себя некомфортно, вспомнив разговор с Кеном в машине. Но разве она виновата, что воспринимает его по-другому — не так, как Селия.

Стояла весна, воздух был легок и пронизан лучами юного солнца. В маленьких ресторанчиках Джиллиан и ее спутники ели фаршированные перцы, долму, шашлыки и печеные баклажаны; они бродили по городу, ели жареную рыбу прямо на улице, за столиками, стоявшими на самом берегу крошечного заливчика, и смотрели на рыбачьи лодки, казавшиеся вечными со своими названиями в честь луны и звезд. Они без конца что-то рассказывали друг другу. Орхан поведал о своем трагикомическом сражении с руководством университета по поводу бороды, которую его попросили сбрить, прежде чем допустят в аудиторию. Борода в современной Турции считается символом религии или марксизма, а и то и другое в университете неприемлемо. Он тогда действительно на время сбрил бороду, но теперь она уже вновь буйно росла. Как трава на лугу, сказал Орхан, даже еще гуще. Разговор перешел к поэтам и политике: ссылке в Галикарнас, тюремному заключению Назыма Хикмета. Орхан прочитал поэму Хикмета «Плакучая ива» с ее упавшим всадником и барабанным перестуком копыт рыжих коней, исчезающих вдали. А Лейла Серии прочитала стихотворение Фарука Нафиза Чамлибеля «Гёксу», где тоже была своя плакучая ива.



Когда б ни плыл я в мыслях по Гёксу,
Сад моей мечты сливается с ее лесами.
И розы в сумерках мне кажутся далекой дымкой;
Как привидение в плаще и капюшоне, склонилась ива…
Как прежде, ко мне слетевшись, соловьи
Мне пересказывают вечные во тьме свои баллады,
И синяя спокойная вода их слушает, и видно в ней.
Как проплывает месяц на своей шестивесельной барке…



А Джиллиан рассказала о том, как встретилась со старым солдатом в Анатолийском музее.

– Возможно, это был джинн, – сказал Орхан. – Джинн по-турецки пишется CIN, его вполне можно отличить от людей, хотя он порой встречается и в человечьем обличье: он всегда нагой и безволосый. Вообще-то джинны могут выглядеть как угодно, однако в обличье человека они всегда безволосые.

– У него была очень волосатая куртка, – сказала Джиллиан, – но сам он был действительно безволосый. И кожа такая желтоватая, цвета слоновой кости или пчелиного воска, и очень гладкая – нигде ни единого волоска.

– Ну конечно джинн, – сказал Орхан.

– А как же тогда, – воскликнул юный Аттила, который делал доклад «Баязет в гареме», – вы объясните историю о царице Савской [32]?

– А что я должен по этому поводу объяснять? – спросил Орхан.

– Ну как же, – сказал Аттила, – согласно исламской легенде, Соломон отправился из Мекки в Сабу, чтобы посмотреть на ее царицу, у которой, по слухам, были страшно волосатые ноги, как у ослицы, потому что она была дочерью джинна. Короче говоря, Соломон попросил ее руки, а она, чтобы доставить ему удовольствие, пользовалась различными мазями и травами, и ноги у нее стали гладкими, как у ребенка.

– Autres pays, autres moeurs [33], – сказала Лейла Дорук. – Невозможно связать джинна обещанием. Что же касается демона доктора Перхольт, то он, похоже, родственник того шестирогого ифрита из истории о Камар-аз-Замане, вам не кажется?

Ездили они и в Эфес. Этот белоснежный город частично восстал из руин; здесь вы можете пройти по улице мимо мраморных зданий, где, должно быть, проходил Святой Павел; колонны и портики, раковина элегантного здания библиотеки, храмы и кариатиды восстановлены и снова сияют в лучах весеннего солнца. Когда они брели мимо фасадов этих древних храмов, юный Аттила помрачнел и заявил, что при взгляде на них его пробирает дрожь; Джиллиан решила, что он имеет в виду гибель целых народов, но оказалось, что имел он в виду нечто значительно более примитивное и сиюминутное – землетрясения. И когда он об этом сказал, Джиллиан тоже со страхом посмотрела на разбитые каменные глыбы.

В музее они увидели две статуи Артемиды Эфесской, чей храм Артемизион, одно из семи чудес света древнего мира, вновь был «открыт» в девятнадцатом веке энергичным и упорным английским инженером Джоном Тертлом Вудом. Гигантская Артемида выглядит более суровой и больше похожа на Кибелу, Великую праматерь, со своей башенкой-короной – с целым храмом на голове, в арках которого сидят крылатые сфинксы. Ее тело – словно одна величественно вздымающаяся колонна: бедра едва прорисованы, ибо на ней нечто вроде юбки из разных тварей, полевых, лесных и небесных, связанных между собой по два и по три и расположенных в несколько рядов геометрически правильными квадратами; это быки, бараны, антилопы, крылатые быки, крылатые сфинксы с женскими грудями и львиными головами, люди-птицы и огромные иератические пчелы, ибо пчела [34] – это символ Кибелы, а также Эфеса. Богиня украшена гирляндами из цветов и фруктов – все это вырезано из того же камня, что и она сама; львы прикорнули под крючковатыми обломками ее рук (сами руки не сохранились), а ее головной платок соткан из рядами расположенных крылатых быков, подобных тем духам, что охраняют ворота в музее Анкары. И перед собой она несет, точно финиковая пальма, полная плодов, тройной ряд огромных грудей – семь, восемь и восемь – сама плодовитость, воплощенная в камне. Артемида поменьше, которую турки называют Гюзель Артемис, а французы Ла Белль Артемис, стоит напротив, у кирпичной стены; у нее менее египетский и значительно более восточный тип лица, на устах легкая улыбка. Она также одета в платье из тварей, населяющих землю и небо – из быков, антилоп, крылатых быков и сфинксов, – и львы дремлют в тени ее свисающих грудей. Ее головной платок также соткан из крылатых быков, однако корона-храм не сохранилась. Зато у этой богини видны ступни, поставленные рядышком, то ли на гребень какой-то рептилии, то ли на раковину, то ли на свернутые кольца змеиного хвоста, и у самых ее ступней приткнулись полные меда ульи. Ее большие глаза с тяжелыми веками широко раскрыты: она смотрит на вас из камня.

Вся компания была в восторге от этой богини. Орхан даже поклонился ей, а Лейла Дорук и Лейла Серии принялись разъяснять Джиллиан Перхольт особенности ее культа и то, насколько она действительно древнее греческой Артемиды или римской Дианы, эта азиатская хтоническая богиня. Великая матерь Кибела, Астарта, Иштар, чей храм обслуживали девственницы и храмовые проститутки, развлекавшиеся пирами, роскошью и кровавой резней; чьи жрецы-мужчины оскопляли себя в религиозном экстазе, поклоняясь своей богине, подобно умирающим богам, Таммузу, Атти-су [35]. Адонису, чьей кровью полнились реки, и красной была их вода, добегая до моря.

– Женщины каждый год оплакивали трех умирающих богов, – сказала Лейла Серии. – Считается, что замечательная фраза Колриджа «где женщина о демоне рыдала» [36] связана с описанием этих ритуальных оплакиваний.

Когда мы возвращались в свой творческий забой, когда утихали споры и находились правильные правильные ответы (или в них отпадала нужда), книга отправлялась редакторам Терри: в Великобритании – Филиппе Дикинсон, в США – Дженнифер Брель или Энн Хоппе, которые знали Терри достаточно хорошо, чтобы перезвонить ему так быстро, как это возможно, желательно – на следующий день, и дать отзыв на 80 000–100 000 слов, только что обрушившихся к ним во входящие. Время обстоятельных редакторских комментариев наставало потом, и первые звонки просто подтверждали, что книга получена, прочитана, а если повезет, то и понравилась. Во время этих звонков я наблюдал за Терри с другого конца комнаты и видел, как он молча слушает и изредка говорит «о’кей». В конце концов он вешал трубку, смотрел на меня и объявлял:

– Был там один жрец, – сказала Лейла Дорук, – Мегабиксус; это персидское слово, и оно означает «отпущенный Богом на волю». Возможно, он был евнухом-чужеземцем. И три жрицы – Девственница, Неофитка и Старая жрица, которая учила молодых. Эти жрицы носили имя Мелисса, что значит «пчела». И еще там были жрецы, которых называли Акробаты, потому что они ходили на пальцах; и жрецы, которых называли Эссены, – это еще одно негреческое слово, означающее «король пчел», греки тогда не знали, что пчелиная матка – это не король, а королева, зато мы теперь знаем…

– И снова нам все сошло с рук.

И возвращался к новому роману, где уже было написано несколько тысяч слов.

– Ее груди выглядят устрашающе, – сказала Джиллиан Перхольт. – Как змеи у Медузы – их слишком много, однако чрезмерность эта, видимо, вполне закономерна и оправданна.

* * *

В сентябре 2001‐го – я тогда проработал чуть меньше года – Терри и Лин отправились в отпуск. Не считая Рождества, это был первый случай с моего появления на орбите Терри – включая мой период в Colin Smythe Limited, – когда он взял хотя бы день выходного, не то что несколько недель¹⁰. Это казалось историческим моментом. Тем летом Терри уже заговорил о том, чтобы «сбавить обороты» – а то и уйти из литературы. Казалось, три книги того года довели его до истощения. Он сказал, что возьмет перерыв и, пока будет в Австралии, хорошенько подумает о будущем. «Ты можешь не волноваться, – сказал он сухо. – Говорят, каждый может написать хотя бы один роман»¹¹.

– Кое-кто сейчас утверждает, что это вовсе не груди, а яйца, ведь яйцо – символ возрождения, – сказал юный Аттила.

Они с Лин полетели в Сидней, а потом на курорт «Сейлс Ин Дезерт» в двух шагах от знаменитого священного места аборигенов – Улуру, ранее известного как Айерс-Рок. И вот там наконец, после стольких лет тяжелого труда, Терри расслабился, удалившись от мира. Закончив же расслабляться, удалившись от мира, – возможно, это даже заняло у него целый день, – он уселся в теньке и начал читать правки «Изумительного Мориса», присланные в Часовню за неделю до его вылета. А закончив с ними, он начал роман с рабочим названием «Лес разума».

В середине его отпуска, 11 сентября, террористы протаранили на самолетах башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Не лучшее время, чтобы быть вдали от дома. Терри позвонил мне, и я поспешил найти им ближайший рейс обратно в Англию.

– Нет, у нее просто должны быть груди, – возразила Джиллиан Перхольт. – Как же иначе можно воспринимать их, глядя на эту скульптуру!

Мир все еще казался зыбким и нестабильным полтора месяца спустя, когда Колин позвонил с грустным и неожиданным известием о смерти Джоша Кирби. Он чуть-чуть не дожил до 73.

В первый раз я поехал в студию Джоша неподалеку от Дисса в Норфолке с некоторыми ожиданиями, основанными на том немногом, что я о нем знал. Я знал, что он водит красный «Порше» и живет в особняке под названием «Старый Приходской Дом». Еще я знал, что его иллюстрации украшают обложки десятков бестселлеров, многие из которых написал Терри Пратчетт. Я воображал, что он живет на широкую ногу.

– А еще есть мнение, – улыбнулась Лейла Дорук, – что это яички быков, принесенных ей в жертву; видите, они повешены ей на шею как бусы, как… некие части тела тех кастрированных жрецов… их тоже когда-то вешали ей на шею…

На самом деле «Порше» оказался древним и облезлым 927‐м (его номер оканчивался на S, а значит, зарегистрировали его не позднее 1978 года), а особняк – деревянным оштукатуренным домом начала семнадцатого века, очень милым, но ветхим, возможно даже, сохранившим оригинальную кухню с отполированным ногами полом из каменных плит. Во входной двери был по меньшей мере десяток замочных скважин, так часто меняли замки. Джош, неизменно в одном костюме – джинсы, джинсовая рубашка и дезерты, – рисовал в бывшей кладовке, только при дневном свете. Мольбертом ему служила стопка старых газет с прислоненным к ним холстом. У стен по всему дому стояли – иногда трехфутовым слоем – оригиналы картин, потому что он не мог заставить себя с ними расстаться, хоть кое-кто и заплатил бы за них тысячи фунтов. На этих картинах лежала рукописная табличка: «Другие плакаты, как эти, – 50 пенсов», чтобы ввести в заблуждение грабителей. Каждую обложку Джош делал от месяца до шести недель. По его словам, он получал 750 фунтов за издание в твердой обложке и 750 – за издание в мягкой. На момент смерти этот замечательный человек и успешный коммерческий художник, чьи работы мгновенно узнают миллионы читателей по всему миру, зарабатывал меньше порога подоходного налога.

«Нет, – подумала Джиллиан, – это груди – зрелые, полные и вырезанные из того же камня, что и она сама».

Тем временем Терри предложили написать эссе для брошюры большой технологической компании. Обычно он отказывался от подобных коммерческих заказов, но этот привлек его внимание – и в Терри ожил бывалый журналист-фрилансер.

– Они дают 8 фунтов за слово! – изумлялся Терри. – По-моему, это слишком здо́рово, чтобы отказываться.

– Все это просто метафоры, – вмешался Орхан. – И эти груди тоже обозначают одновременно множество вещей, как и сфинксы, и крылатые быки.

Я согласился, что расценки очень щедрые, заказ стоит поставить в график. Но потом задумался.

– Только погоди. А сколько ты получаешь за слово в этом романе?

– Вы, наверное, восхищаетесь ею, нашей богиней? – спросила Лейла Дорук. «Она не ваша, – подумала Джиллиан. – Вы все пришли слишком поздно. Она куда старше вашего народа и могущественнее. Нет, – решила Джиллиан чуть позже, – все-таки она гораздо больше ваша, чем моя». Кирпичная стена за спиной у Гюзель Артемис была украшена пластиковой виноградной лозой, кремово просвечивавшей на солнце.

– Не знаю, – ответил Терри. – А сколько?

Две Лейлы стояли рядом с Джиллиан Перхольт перед статуей Артемиды, и каждая взяла Джилллиан за руку и засмеялась.

Не самый сложный подсчет – и все же мышление писателя удивительным образом существовало отдельно от мышления журналиста-фрилансера, и до сих пор Терри в голову не приходило посчитать. Ответ получился такой: Терри получал миллион фунтов за каждый роман. В каждом романе было 100 тысяч слов. Следовательно, как романисту ему платили по 10 фунтов за слово.

– А теперь, доктор Перхольт, – сказала третья Лейла, Лейла Осман, – вы должны загадать желание. Знайте: если вы здесь окажетесь между двумя тезками и загадаете какое-нибудь желание, то оно непременно исполнится.

Предложение компании с 8 фунтами за слово вежливо отклонили на том основании, что это непрактичный расход времени Терри.

Лейла Дорук была женщина крупная и цветущая; Лейла Серии – маленькая и похожая на птичку. Обе красавицы – с большими темными глазами и прелестной кожей. Рядом с ними Джиллиан Перхольт почувствовала себя потной неуклюжей англичанкой, опухшей от жары. Впрочем, она привыкла отметать подобные эмоции. И ответила смеясь:

СНОСКИ

¹ Звание излюбленного сорта чайных пакетиков в Часовне принадлежало «Эрл Грею», пока однажды катастрофическая нехватка припасов не вынудила нас перейти на «Леди Грей». Обратной дороги не было. Дальше ответом на нашу безумную бергамотовую зависимость был только «Леди Грей».

² После смерти Терри мы с Лин в конце концов собрались с силами и перебрали кое-что из накопившейся фанатской почты. Первое же письмо, которое она вынула из горы, оказалось из категории «мать благодарит Терри за то, что сыновья начали читать». Оно было от Силлы Блэк.

– Я в достаточной степени фольклорист, чтобы знать, что из загаданных желаний ничего хорошего никогда не выходит. Эти желания имеют скверную привычку подчинять себе людей, их высказавших.

³ Еще через канаву проложили традиционный интерком. Среди первых звонков Терри в Студию была просьба: «10–17 для кофе». Так я впервые заглянул в его прошлое энтузиаста любительского радио, хотя в остальном он его умело скрывал.

⁴ У Терри было весьма широкое понимание «свободного времени» для писательства. Энн Хоппе, редактор детских книг Терри в США, хранит теплое воспоминание о небольшом обеде в отдельном кабинете нью-йоркского «Грамерси-Тэверн», куда Терри пригласили издатели и представители книжного магазина «Барнс энд Нобл» во время его промотура по случаю выхода «Маленького свободного народца». Пока десяток гостей за длинным столом вел дружеские беседы, почетный гость сидел с ноутбуком, погруженный в работу.

– Только очень глупые желания, – сказала Лейла Серии. – Необдуманные. Когда люди не думают головой.

⁵ Когда Пол Кидби показал Терри первый эскиз Думминга Тупса, Терри попросил «ориентироваться на Билла Гейтса». Пол предпочел внешность Джона Леннона. Гарри Поттера ни у кого и в мыслях не было. Впрочем, в интервью для Independent в ноябре 2001 года журналист отметил, что Терри Пратчетт «живет в Уилтшире с женой и пятью кошками и работает с личным помощником, похожим на повзрослевшего Гарри Поттера».

⁶ Колин Смайт обратил внимание на это мастерство Терри уже давно – во время редактуры «Страты». Он заметил резкий переход в начале книги и предложил что-то добавить, чтобы его сгладить. Терри сел за пишущую машинку Колина и напечатал отрывок. Когда книга вышла, Колин уже не мог найти добавленный абзац.

– Как, например, тот крестьянин, что спас волшебную птицу, и она предложила ему загадать три желания, так он пожелал связку жареных колбасок, и колбаски появились прямо на сковородке, и его жена заявила, что только глупец мог высказать такое дурацкое желание, если можно было пожелать хоть весь мир, и крестьянин страшно разозлился и пожелал ей подавиться этой колбасой, что и произошло, но это было уже второе желание, так что ему пришлось использовать свое третье, и последнее, желание, чтобы спасти жену от удушья.

⁷ Один из ухаживавших за Терри медиков рассказал мне, что под самый конец, когда Терри уже почти не говорил, он спросил его, кто самый умный человек, которого тот встречал. «Джек Коэн и Иэн Стюарт», – ответил Терри без промедления.

⁸ Уорикский университет первым сделал Терри почетным доктором, потом были Портсмутский (2001), Батский (2003), Бристольский (2004), Новый университет Бакингемшира (2008), дублинский Тринити-колледж (2008), Брэдфордский (2009), Уинчестерский (2009), Открытый университет (2013), Университет Южной Австралии (2014). Так что он был доктор доктор доктор доктор доктор доктор доктор доктор доктор доктор Пратчетт, на минуточку. И не будем забывать почетное членство Университетского колледжа Лондона (2011) и звание адъюнкт-профессора Тринити-колледжа (2010).

На какое-то время эта крестьянская жена из северной сказки, украшенная связкой жареных колбасок, словно очутилась рядом с ними перед великой богиней с ее бесчисленными свисающими грудями. Все засмеялись.

⁹ В то время Терри обдумывал роман «Народ».

– Пожелай что-нибудь, Джиллиан,- сказал Орхан.- Ты ведь вполне разумная женщина и не пожелаешь себе какой-нибудь глупости.

¹⁰ Терри не раз звонил мне в День подарков и с немалой надеждой в голосе интересовался, «не достали ли меня эти семейные сопли» и не готов ли я, следовательно, приехать и «немножко поработать».

– В Англии, – сказала Джиллиан, – когда мы задумываем желание, разрезая именинный пирог, то громко кричим – наверное, прося судьбу отвернуть в сторону нож.

¹¹ Однажды я поинтересовался мнением Терри об этой расхожей мысли. «Ты правда думаешь, что каждый может написать хотя бы один роман?» – спросил я. «Вообще-то да, – ответил он. – Но вот хороший ли…»

– Можете кричать, если хотите, – сказала Лейла Серии.

– Я не в Англии, – сказала Джиллиан Перхольт. – И это не мой день рождения. Так что кричать я не буду, а постараюсь сосредоточиться и вести себя как разумная женщина. Так велел мне Орхан.

15. Удачно подвернувшиеся программы, горизонтальное богатство и гитарист с чили

Преемником Джоша Кирби на посту «официального художника Плоского мира», как выражался Терри, стал Пол Кидби. В 1993 году его сестра Линда подарила Полу «Цвет волшебства» на 29‐летие, и он, как и я, впервые встретил Терри на автограф-сессии в девяностых, в случае Пола – в Бате, где он пошел на классический риск: дал Терри конверт со своими рисунками в надежде, что тот разглядит в них потенциал. Терри они так понравились, что он позвонил Полу в конце тура, а позже благодаря тому разговору попросил сделать рисунки для «Портфолио Пратчетта» (The Pratchett Portfolio) – иллюстрированного справочника о персонажах Плоского мира, вышедшего в 1996 году.

Она закрыла глаза и сосредоточилась, видя, как просвечивают красным ее зажмуренные веки, и, как часто прежде, слыша слабый рокот крови в ушах. Она выбрала весьма определенное и очень осторожное желание – чтобы ей предложили выступить с основным докладом на конференции фольклористов в Торонто этой осенью и вдобавок оплатили билет первого класса и номер в отеле с плавательным бассейном. Это как бы «пакет» желаний, объяснила она тому глухому рокоту, что раздавался у нее в ушах, и тому красному свету, которым просвечивали ее веки, снова открыла глаза и, увидев перед собой улыбающуюся Артемиду, потрясла головой. Все засмеялись. Вы выглядели такой серьезной, сказали они, пожимая и пожимая ей руки и смеясь.

Затем Терри предложил Полу поработать над иллюстрированной повестью «Последний герой». Немалая часть 2001 года, моего первого полного года в Часовне, была посвящена совместной работе с Полом над этой книгой и попыткам обогнать жесткий издательский дедлайн. В тот раз снова возобладал дух домашнего производства. Нам и в голову не пришло купить специализированную программу – тогда это считалось огромными расходами даже для писателя-миллионера. Но в 2000‐м на подписании книг в США Терри удачно подвернулся кто-то из Adobe и подарил ему диск с Photoshop 6. Он-то и стал нашим инструментом, но сперва надо было перенести картины Пола (акрил, доска) на компьютер – второй по характеристикам ноутбук, который я мог тогда себе позволить¹. Для меня это означало поездку за 100 миль в Данстейбл, где мы нашли специалиста с подходящим оборудованием, чтобы отсканировать картины в нужном разрешении и перенести их на диск. О том, чтобы сканировать самим, на имеющемся у нас оборудовании, не могло быть и речи. Мне приходилось гонять в Данстейбл несколько раз в неделю по мере того, как Пол завершал картины. А потом – ехать 100 миль обратно в Солсбери и загружать изображения на ноутбук, после чего мы с Полом обрабатывали их в удачно приобретенном «Фотошопе» со всей его раздражающей медлительностью.

Петляя по улицам старо-нового Эфеса, они добрались до театра: Орхан остановился перед разрушенной сценой и по-турецки прочитал нечто певучее – как он потом объяснил Джиллиан, это был первый монолог Диониса из «Вакханок» Еврипида [37], который произносится с ужасной улыбкой, исполненной угрозы. Потом Орхан забросил одну руку себе за плечо – и мгновенно облачился в плащ, стал выше ростом, суровее, сдержаннее в движениях, хотя на самом деле был мягким, гибким, улыбчивым восточным человеком.

Каждый этап длился будто целую вечность, мы по полдня ждали, когда же компьютер обработает наши запросы. Помню одно особенно долгое ожидание, когда программа загружала нашу попытку добавить динамичное размытие на иллюстрацию, на которой Коэн-Варвар напополам разрубает мечом игральную кость, – и все это только чтобы бросить один взгляд, сказать «Боже, какой ужас» и начать заново. Не ускорял процесс и абсолютный перфекционизм Пола². И все-таки мы каким-то чудом успели и выпустили книгу, которой остались крайне довольны и которая впоследствии – по строгому наказу Терри – никогда не переиздавалась без оригинальных иллюстраций.

– Послушай-ка, Джиллиан, – сказал он.

За одиннадцать лет до этого, в более примитивных условиях, Терри выпустил «Эрика» (Eric) с иллюстрациями Джоша Кирби, и, пока мы делали «Последнего героя», я всерьез думал, что это может стать будущим Терри, новым ритмом его творчества: где-то два полноразмерных романа, затем иллюстрированная повесть, потом опять романы и так далее. Куда там – больше мы такого никогда не делали. «Рассказы дорого мне обходятся», – говорил Терри. Они поглощали идеи и силы. Похоже, так же он относился и к повестям. Предпочитал посвящать себя крупной форме.



…Мне не дано
Касаться тайн моей тюрьмы. А то бы
От слов легчайшей повести моей
Зашлась душа твоя и кровь застыла.
Глаза, как звезды, вышли из орбит,
И кудри отделились друг от друга.
Поднявши дыбом каждый волосок,
Как иглы на взбешенном дикобразе.
Но вечность – звук не для земных ушей [38].



Первый роман о Плоском мире, для которого Пол делал обложку, – «Лес разума». Пол к тому времени уже стал адресатом знаменитых звонков Терри, – во время которых тот пересказывал сюжеты скорее для себя, чем для собеседника, – и еще Терри посылал ему первые страницы. Однажды Пол приехал в Часовню и нервно развернул картину: Сэм Ваймс с повязкой на глазу и сигарой в зубах во главе городской Стражи, в подражание картине Рембрандта «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рейтенбюрга», также известной как «Ночной дозор». Там, где Рембрандт изобразил себя выглядывающим из-за спин, Пол поместил портрет Джоша. И это было изумительно – идеальное посвящение. А вдобавок ко всему у романа автоматически появилось название получше. Именно благодаря Полу «Лес разума» стал «Ночной стражей»[71].

– Защити нас. Боже милосердный, – пробормотала Джиллиан, смеясь и вспоминая молодого Орхана таким, каким он выступал на сцене студенческого театра; а потом снова вспомнила о Мехмете Завоевателе, каким его увидел Беллини: красноречивым, настороженным и опасным.

Можно ли назвать «Ночную стражу» лучшей книгой Терри? Я бы назвал, как и многие другие читатели. Отчетливо чувствовалось, как во время написания он тянулся к чему-то – причем вполне буквально. Это читалось по языку его тела – по тому, как он прохаживался по Часовне, надиктовывая мне абзацы, как хватал и сжимал что-то в воздухе, словно ловил нужные слова. Большие фрагменты, казалось, появлялись за одну ночь – Терри врывался в кабинет поутру, распираемый всем тем, что на него снизошло, пока он лежал без сна. В книге появилась новая для него мрачность. Да, это прекрасная мрачность, по-прежнему инкрустированная искрометным юмором, но все-таки мрачность. Сэма Ваймса и его разум затягивало в куда более циничные, задумчивые и усталые состояния, чем в любом другом романе о нем. И, возможно, самое важное: страницы пронизывали пугающе тревожные размышления о том, что происходит с по большей части шутливым скептицизмом насчет загробной жизни – состоянием «добродушной неопределенности»[72], как говорится в книге, – когда он все-таки сталкивается с неизбежным концом. Роман написан за шесть лет до диагноза Терри, но я часто думал, не было ли это первым намеком на то, что он уже о чем-то догадывался. Так это или нет, а другой книги, где Сэм Ваймс настолько бы вобрал в себя Терри, по-моему, не найти – как не найти другой подобной книги о Плоском мире.

– Когда-то, – сказал Орхан, – я действительно был хорош в роли призрака. Это ведь была и его роль – сам великий Шекспир играл призрака в своем «Гамлете». Ты об этом знал, Аттила? Так что, произнося эти слова, ты произносишь слова, которые произносил Он.

Какое бы место ни занимала «Ночная стража» среди книг Терри, она определенно войдет в историю как единственный роман о Плоском мире с персонажем, названным в честь Кена Фоллетта. Этот валлийский романист купил себе место в будущей книге Терри Пратчетта за 2200 фунтов на благотворительном аукционе, а благополучателем его щедрости стал Медицинский фонд помощи жертвам пыток³. Фоллетт попросил сделать его великаном. Терри просто посмотрел на него и спросил: «Как хочешь умереть?» – что, как признался Фоллетт, его «слегка обескуражило». «Пратчетт убьет Фоллетта?» – вопрошал заголовок в The Guardian. Но Терри его пощадил. Книжный доктор Фоллетт, бывший глава Гильдии Убийц, виртуозно играет на лютне – сам Фоллетт играет на бас-гитаре и балалайке – и (еще одна отсылка к реальности) обладает роскошной шевелюрой. «Кстати, как ты думаешь, у него свои волосы?» – спрашивает леди Мизероль племянника. Племянник не отвечает⁴.

– Но не на этой сцене, – сказал Аттила.

В 2003 году, когда на BBC обнародовали результаты «Большого чтения» – общественного опроса, призванного выявить 200 лучших романов по мнению британцев, – «Ночная стража» заняла 73‐ю строчку. Она стала одним из пяти романов Терри Пратчетта в топ‐100. Лишь у одного писателя в верхнюю половину списка вошло столько же книг – у некоего Чарльза Диккенса⁵. Разумеется, надо признать, что в списки, составленные по результатам таких опросов, чаще попадают книги новые и потому свежие в памяти. «Ночная стража» вышла за несколько месяцев до опроса, а Диккенс – давайте скажем прямо – давненько не выпускал ничего новенького. Возможно, здесь также будут уместны слова, которые Терри однажды сказал о Толкине: «Он мертвее меня»⁶. Заодно эта общая теория «свежести» объяснила бы, с чего вдруг «Мандолина капитана Корелли» (1995) с таким заметным отрывом обошла «Войну и мир» (1859).

– Зато сейчас они звучат здесь, – сказал Орхан.

Ну да не суть: для тех из нас, кто смотрел телевизор в окрестностях Солсбери, настоящей загадкой было «куда делись две другие книги Терри?» Перед объявлением своего списка BBC послала в Часовню съемочную группу, чтобы записать интервью с Терри. И во время этого интервью нам сообщили о попадании в топ‐100 семи его книг – что ставило его в рейтинге популярности выше даже могучего Диккенса.

Но где-то между записью интервью и выходом передачи квота Терри в топ‐100 снизилась до пяти романов, уравняв его с Диккенсом, а из интервью убрали все упоминания о семи книгах в верхней половине списка.

Вспомнив о Боге, Джиллиан подумала о Святом Павле. Это Его ангелы распахнули двери тюрьмы в Эфесе, где томился Святой Павел. Когда-то, сидя в воскресной школе и слушая жужжание мухи под самым потолком на грязном окне церковного зальчика, она ненавидела все эти истории о Святом Павле и прочих апостолах именно из-за их правдивости, подлинности, во всяком случае, им их так рассказывали, и это каким-то образом приостанавливало игру ее воображения, не давало проникать внутрь историй об апостолах, может быть, потому, что она все-таки в их подлинность не верила. Она была и Гамлетом, и его отцом, и Шекспиром; она видела Мильтонова змея и чудесную летающую лошадь из «Багдадского вора», однако ангелы, спасшие Святого Павла, по-прежнему оставались под подозрением, казались ей искусственно сфабрикованными – и именно потому, что ее изо всех сил убеждали: они истинные, они существуют на самом деле. Святой Павел пришел сюда, в Эфес, чтобы сообщить здешним людям, что Артемида – ненастоящая богиня [39], что на самом деле ее не существует, она всего лишь творение рук человеческих. Он стоял где-то примерно здесь, в этом самом театре, неторопливо размышляла Джиллиан, этот реально существовавший человек, провинциал, сующий нос не в свои дела. Стоял со своим посланием на том же самом месте, где сейчас стояла она. Она вдруг обнаружила, что ей трудно поверить в это: Святой Павел всегда казался каким-то картонным в сравнении с Дионисом, Ахиллесом, Приамом, с которыми она познакомилась чуть позже. Однако же он действительно приходил сюда, пылая праведным гневом и клеймя рукотворных богов. Он тогда переменил этот мир. Он был сперва одним из гонителей и его ослепил чудесный свет по дороге в Дамаск (в тот миг он переставал быть картонным, ибо волшебный свет поглотил его), а потом он стал проповедовать веру в нового бога, которого еще не знал – по крайней мере, в Его человеческом воплощении. В Эфесе его проповеди популярностью не пользовались, зато разгневали Деметриуса, серебряных дел мастера, который изготавливал серебряные раки для святых. И Деметриус поднял жителей Эфеса против святого, который утверждал: «Не являются те боги богами, что сделаны руками человека», и Деметриус сказал согражданам, что этот чужеземец не только ни в грош не ставит их мастерство, но также утверждает, что храм великой богини Дианы должен быть презираем всеми и разрушен – богини, которой поклоняется, которую боготворит вся Азия!

Ну и ну. Дело о Пропавших Пратчеттах. Что можно сказать об этой любопытной нестыковке спустя почти двадцать лет? Последствие ли это настоящей ошибки в подсчетах, позже молча и скромно исправленной? Или же – как наверняка заявят любители теорий заговора – результат осторожных манипуляций за кулисами? Мы видели неподдельное волеизъявление народа – или же мысль о том, что Терри сбросит с пьедестала Чарльза Диккенса, в решающий момент оказалась страшновата для британского национального телевещания?

И, услышав это, они исполнились гнева и выкрикивали громко: «Славься, великая Диана Эфесская!»

Я знаю, как это решил воспринимать Терри, и его толкование событий, пожалуй, можно уложить всего в одно слово: фальсификация!

И когда поймали Гая и Аристарха, жителей Македонии, спутников Павла в его странствованиях, то весь город, казалось, собрался в этом театре.

И там в течение двух часов они продолжали возмущенно кричать: «Славься, великая Диана Эфесская!».

Но опустим милосердную завесу времени над этими потенциально неудобными соображениями. Лучше просто заметим, что если считать книги во всем топ‐200, то у Терри набирается пятнадцать – и тут уже никто его не догнал, даже Диккенс (семь). И уж точно не Толкин (две). И даже не Толстой (тоже две)⁷.

И, не выдержав рева толпы, Павел покинул город Эфес и направился в Македонию.

* * *

Так сердитый апостол был повержен эфесскими купцами и их могущественной богиней.

Терри называл себя «горизонтально богатым». Он имел в виду, что деньги его не изменили. Он остался тем же, интересовался тем же, а с деньгами просто мог себя в этом не ограничивать. Так, например, он и до того, как разбогател, покупал книги. А теперь покупал их больше – и создал в бывшем двойном гараже и кладовке садовника, по соседству с кабинетом в Часовне, целую личную библиотеку с красивыми шкафами⁸.

– А вы знаете, – сказала Лейла Дорук, – что ваша Дева Мария потом поселилась здесь? Здесь она и умерла. Это, правда, не совсем точно, как не совсем точно и то, что Гомер родился в Измире, однако говорят, что это именно так. Ее дом был обнаружен в девятнадцатом веке благодаря одной болезненной немецкой даме, которая увидела его в своих пророческих снах, и этот дом, и эти холмы, а когда отправились посмотреть и проверить, то дом действительно оказался там. По крайней мере, так принято считать. Мы называем его Папайя Капулу; там также есть христианская церковь. Говорят, Мария прибыла сюда вместе с Иоанном, а потом умерла здесь.

Он и до богатства строил теплицы. Теперь он просто построил теплицу побольше. Да, она гигантская, стоит на бывшем теннисном корте, и ее распирает от растений, потому что там, похоже, способно вырасти все, что угодно, и назвал ее Терри «Парком юрского периода». Но все равно это та же теплица.

Однажды в ночном клубе Стамбула Джиллиан испытала глубокое потрясение, не сразу поняв его причину, – она обнаружила одну из этих размалеванных нежно розовых и нежно-голубых Дев Марий «в натуральную величину» в числе прочих «украшений» – не то вешалка для шляп, не то немая официантка; точно так же в соответствующем западном клубе можно обнаружить многорукую индуистскую богиню или пластмассовую Венеру. И вдруг на месте этой куклы Джиллиан увидела настоящую Марию, растерянную старую женщину со ссохшимся бесполезным чревом и пустым взглядом – ведь ее сын был жестоко, с садистской медлительностью замучен у нее на глазах; и теперь шаркающей походкой бродила она по улицам Эфеса, тихо ожидая, когда к ней придет смерть. И та наконец пришла. Только тогда, после всего этого, уже после своей смерти старая женщина, существовавшая в действительности старая женщина превратилась в Богоматерь, в Царицу Небесную. Джиллиан вдруг почувствовала каждый дюйм собственной дряблой и увядающей кожи и вспомнила о каменных глазах той богини, о ее грозном достоинстве, о ее двусмысленных пышных грудях, а может, ожерелье из отрезанных мужских яичек или целехоньких куриных яиц, обвившем шею богини в момент ее торжества, и поняла, что реальна эта богиня или нет, но она действительно существовала и будет существовать – и там, в буду щем, останется куда более живой, энергичной и бесконечно более могущественной, чем она, Джиллиан Перхольт, сейчас; и эта богиня будет стоять здесь и перед ее детьми, и перед детьми Орхана, и перед детьми их детей и по-прежнему улыбаться, когда и она, и Орхан давно уже станут прахом, распадутся на атомы.

Он и до богатства путешествовал на самолетах – по крайней мере, когда требовалось. Теперь он путешествовал в салоне первого класса, обычно приговаривая перед тем, как при посадке повернуть налево: «А вот Нил Гейман сейчас повернул бы направо».

И, подумав об этом в окружении улыбающихся друзей, в самом центре Эфесского театра, Джиллиан вновь испытала нечто вроде странной остановки в течении ее собственной жизни, как то было, когда ей явилось видение Терпеливой Гризельды. Она протянула руку Орхану, но более не смогла пошевелить ни рукой, ни ногой: она как бы находилась внутри огромного жужжащего темного облака, вспыхивавшего огнями, и чувствовала аромат цветов и запах собственной крови, и слышала, как ее кровь шумит и бьется в венах, и все же не могла шевельнуть ни единым мускулом. Еще мгновение – и рыдание влажной волной поднялось у нее в груди, и Орхан, поняв, в каком она состоянии, ласково обнял ее за плечи и успокаивал, пока она не пришла в себя.

В самолете, на пути обратно в Стамбул, Орхан спросил:

Он и до богатства – задолго, задолго до богатства – любовался звездами. Теперь он любовался ими не через дешевый подаренный родителями телескоп, заставлявший луну над Фоти-Грином дрожать, а через четкий Meade LX 200 со встроенной GPS, установленный в обсерватории с медным куполом, специально возведенной напротив Часовни из кирпича, кремня и известковой штукатурки⁹. Терри хотел назвать ее Мемориальной обсерваторией имени Патрика Мура, и Патрик Мур, на тот момент живой и здоровый, дал свое разрешение в комплекте с росписью, которую мы хотели выгравировать на медной табличке. Увы, этого Терри так и не успел сделать.

– Извини, но ты действительно хорошо себя чувствуешь?

– Никогда не чувствовала себя лучше, – ответила Джиллиан, и это было справедливо во многих смыслах. Однако она понимала, что именно должна ответить, и добавила: – Нет, я действительно чувствую себя прекрасно, во всяком случае, куда более живой, чем когда-либо прежде. Но недавно у меня было предчувствие собственной судьбы… собственной смерти… она ждала меня и просто решила наконец проявить себя и напомнить мне, что она здесь. Это вовсе не борьба. Я и не собираюсь бороться с ней и побеждать. Да и она появляется лишь на мгновение и снова уходит и отпускает меня. Чем более живой я себя чувствую, тем более неожиданны ее приходы.

– Может быть, тебе следует посоветоваться с врачом?

Как Терри получил разрешение Патрика Мура? Он стал частым гостем субботних сеансов наблюдения за звездами в Фартингсе – особняке Мура в Селси в Западном Сассексе. Терри обожал Мура – очевидно, как из-за его участия в передаче «Небо ночью» (The Sky at Night), так и из-за того, что он был полиматом и бездонным кладезем мудрости, при этом даже отдаленно не забронзовевшим. Терри не испытывал особого почтения к знаменитостям. Однажды в Дублине я имел честь представить его Боно из U2, пояснив, что Боно принадлежит отель, где мы находимся. «О, отлично, – сказал ему Терри. – Можно мне молочный коктейль?» И, надо отметить, он его получил. Но Патрик Мур – дело другое. В первый раз, когда мы приехали в Фартингс, Терри в полном благоговении опустился на колени перед его инвалидной коляской¹⁰.

– Когда я так хорошо себя чувствую, Орхан?

– Что ж, если так, я очень рад, – смирился Орхан.

Фартингс – классический псевдотюдоровский дом с узкой гравийной дорожкой и стеклянной пристройкой у фасада – своеобразным шлюзом, который не позволял посетителям выпустить наружу любимых кошек Патрика. В самом особняке стоял его ксилофон, а все стены были увешаны артефактами. Патрик, которому уже было за 80, в то время жил один, с сиделками, но на сеансах наблюдения за звездами мы с Терри оказывались в разношерстной и веселой компании фанатов астрономии, в числе которых были Дирк Маггс, экстраверт и аудиопродюсер с эспаньолкой; Джон Кулшоу, пародист, с удовольствием изображавший Патрика для Патрика, к радости Патрика; и Брайан Мэй, астрофизик, также известный в узких кругах как гитарист Queen. На кухне подавали миски с «чили по-астрономски», а потом мы выходили в сад и наблюдали метеорный поток Персеиды или другое световое шоу, приготовленное для нас небесами. Помню сюрреалистическое ощущение, когда, стоял за плитой Патрика Мура, помешивал чили в кастрюле, а по бокам от меня Терри и Брайан Мэй мерились степенью своего фанатства, в конце концов придя к выводу, что своим делом надо заниматься либо бескорыстно, либо за все деньги мира. Затем Терри процитировал однажды услышанную фразу Дэвида Джейсона об актерском искусстве: «Вы – ваша валюта, тратьте ее с умом». «Думаю, это сказал Ронни Баркер», – поправил его Брайан Мэй. В дальнейшем Терри заплатит 5 тысяч фунтов за то, чтобы Патрику Муру составили и официально утвердили герб, на который имеют право все рыцари, но только за свой счет. Терри презентовал герб Патрику на специальном выпуске «Небо ночью».

Самолет тем временем приземлился в Стамбуле, и пассажиры вежливо и негромко, но радостно аплодировали – возможно, благодарили пилота за его мастерство, а может быть, просто были счастливы, что в очередной раз избежали удара судьбы.

Дух Патрика пронизывал всю обсерваторию Терри – хотя она была куда меньше и куда роскошней, чем у Патрика: у того обсерватория была из бетонных плит с крышей из гофрированного металла, весело позвякивающего при вращении. Медный купол обсерватории Терри раскрывался плавно, бесшумно и – самое важное – автоматически, а дубовые лестницы и красные кожаные перила в сочетании с медью, древесиной и кремнем создавали жюль-верновскую атмосферу. Окуляр грела 100‐ваттная лампочка, которая автоматически переключалась на красный свет, пока мы шли через темную лужайку к зданию, чтобы не испортить наше привыкшее к темноте зрение. Однажды мы подключили к окуляру камеру, чтобы видеть изображение с телескопа на компьютере в Часовне, не выходя на улицу. Но это уже был перебор. «Не то ощущение, – сказал Терри. – Нужно чувствовать прохладу в штанах».

Итак, оборудованная обсерватория, гигантская теплица, многочисленные книги в изготовленных на заказ библиотечных шкафах… все это, безусловно, баловство богатого человека – но богатого «горизонтально». В чем-то Терри просто стал еще больше Терри. В то время как амбициозные аппетиты «вертикально богатых» – тех, в ком деньги пробуждают новый интерес к яхтам, особнякам на юге Франции и золотым вертолетам, – не пленяли его воображение. Как ни удивительно в сложившихся обстоятельствах, Терри во многом был нестяжателем. Сохранял горизонтальность.

Вот почему он не купил себе, например, коллекционный «ДеЛореан DMC‐12» с дверцами в виде крыльев чайки, как в фильме «Назад в будущее», – а ведь мог бы. Мы оба любили этот фильм и часто его обсуждали. И в одном обсуждении решили, что дверцы автомобиля, переносящего Марти Макфлая в прошлое, – это самые иконические автомобильные дверцы в истории. Бог с ним, со стильным корпусом из нержавеющей стали: без дверец он бы буквально ушел в прошлое, прямо как в фильме, только обратно бы уже не вернулся. Но с ними… ну, это всем машинам машина.

В Стамбуле Орхан Рифат, человек, очень счастливый в браке, вернулся к своей семье, а Джиллиан Перхольт на несколько дней поселилась в отеле «Пери палас». Это был не знаменитый «Перу палас» в старой европейской части города, по ту сторону Золотого Рога, а один из новых отелей, которые Джиллиан Перхольт нравились гораздо больше, ибо там было все: огромные жесткие кровати, элегантно оформленные зеркалами ванные комнаты, лифты и плавательные бассейны, отделанные с непременным местным колоритом, выложенные мозаикой фонтаны, турецкий кафель с гвоздиками и васильками в ванных комнатах, ковры, обильно расшитые шелковыми цветами, в небольших уютных гостиных и кабинетах. Здание отеля «Пери палас» скрывало целый улей внутренних двориков, поднимающихся один над другим балконов с шелковыми прозрачными бело-золотистыми занавесями за функционально-современными двойными стеклами балконных дверей. Джиллиан довольно поздно обнаружила в себе страсть к плаванию. Полеты разрушают человеческое тело – может быть, особенно тело уже не очень молодой женщины; за время полета живот надувается, суставы опухают как подушки, колени напоминают пуфики, даже пальцы на ногах и руках распухают и начинают блестеть. Джиллиан давно уже усвоила, что нельзя смотреться в зеркало сразу после аэропорта, ибо оттуда на тебя глянет мясистое опухшее чудовище. Нет, она приучила себя спешить в бассейн, даже если в данный момент ей совершенно не хотелось заниматься никакими физическими упражнениями. Ибо тело, которое в воздухе как бы надувается, распухает, в воде становится невесомым, вода мягко оглаживает его, делая полученный ущерб почти невидимым и неощутимым. В день приезда Джиллиан бассейн в «Пери палас» был совершенно безлюден. Он оказался очень мил, хотя и невелик. Собственно, это был большой резервуар в подвальном этаже, выложенный темно-зеленым, изумрудного оттенка кафелем и подсвеченный изнутри светильниками с золотистыми ободками; стены самого помещения, напоминавшего таинственную пещеру, были отделаны плиткой голубого и зеленого цвета с хризантемами и красными гвоздиками, а по краям выложены золотистой мозаикой, посверкивающей и переливающейся в неярком свете светильников. О, какое блаженство, сказала Джиллиан, вытягивая утомленное тело в зеленой мерцающей воде и чувствуя, как оно становится невесомым, как кровь и нервы начинают источать чистую энергию, и поплыла, поднимая рябь, словно змея. Легкие волны, созданные ее собственным движением, шлепали по подбородку; в этой таинственной пещере уши наполнял тихий невнятный шепот и плеск воды; широко раскрытые глаза видели вокруг лишь зелень воды и вплетенные в нее золотые волнистые нити света, Джиллиан ныряла, переворачивалась в воде, сверкая коленями, била по воде кулаками, потом наконец легла на спину, и волосы ее вольготно, веером раскинулись на прозрачных извивах волн. Нервы, превратившиеся в болезненный узел, расслабились; сердце и легкие успокоились и заработали как надо; тело ожило и наполнилось счастьем.

– Так, – сказал Терри. – Хочу себе такую.

Я был в восторге. Мне казалось, такая машина и должна быть у Терри Пратчетта. Мне казалось, она принесет ему много удовольствия и радости. Это же машина доктора Эмметта Брауна! Я приступил к поискам – а это было задолго до того, как интернет стал интернетом, – и нашел телефонный номер одного автосалона в Белфасте. В его каталоге значилась леворульная модель, доступная для продажи, и Терри, с бурлящим энтузиазмом, был уже готов. Учитывая дальнейшие события, жалею, что его отговорил. Я предложил дождаться праворульной модели, чтобы он не рисковал, обгоняя тракторы на уилтширских проселках, и Терри нехотя признал, что это благоразумно. Белфастский продавец просил предоставить все ему.

Когда Орхан повез Джиллиан в султанский дворец Топкапи , тело ее еще ощущало блаженство после купания, кожа еще помнила прохладу воды, когда они с Орханом смотрели из окна верхнего этажа на огромный темный бассейн под кедрами, где когда-то плескались и резвились женщины из гарема. Там, в гареме, находилась и купальня самого султана, но только в совершенно отдельном помещении с резными стенами, заключенном в другое такое же помещение и еще в третье, – все это вместе напоминало резные шкатулки, вставленные одна в другую. Купальня султана размещалась в покоях его матери, Валид-султанши, где множество верных глаз охраняло его обнаженное тело от ножей убийц. И, как и в Эфесе, Джиллиан Перхольт вдруг захлестнули страсти героев реальных историй, разворачивавшихся здесь. В этих резных клетках сыновья султанов ждали, когда придут евнухи с шелковыми шнурками и положат конец их жизни, освобождая трон для единственного Избранного. Здесь интриганок или просто неугодных женщин, изловив, завязывали в мешки и топили; здесь по прихоти абсолютного правителя рубили головы пленникам или проштрафившимся слугам. Как они здесь жили – в таком страхе? И она сказала Орхану:

Прошло недель восемь, вестей от продавца не было, и я уже начал думать, что о нас забыли. И вдруг однажды Терри передал мне трубку.

– Все именно так, как ты говорил. Как в твоем докладе о Шахрияре и моем – о Вальтере. Вероятно, некоторым людям доставляло невыразимое удовольствие быть вершителями судеб других людей. Возможно, это давало им иллюзию, что они хозяева и собственной судьбы тоже…

– Нашел!

– Возможно, – сказал Орхан. – Возможно, впрочем, что жизнь значила для них куда меньше, чем для нас. Их собственная жизнь или чья-то чужая.

И образец был прекрасным – чрезвычайно редкая праворульная модель, зарегистрированная в Северной Ирландии: низкий пробег, новенький двигатель, прошедшая полное обслуживание, готовая к эксплуатации и доступная по смешной цене – каких-то 12 тысяч фунтов. Я отправил чек на депозит и начал организовывать доставку машины из Белфаста в Солсбери. По плану я должен был полететь в Шотландию, забрать «Делореан», когда он сойдет с парома в Странраре, и перегнать на юг. Мне это было не в тягость. Я уже подыскивал макфлаевский жилет и кроссовки «Найк».

– Ты действительно так считаешь?

За неделю до дня «Д» Терри засомневался и передумал.

– Не совсем,- сказал Орхан, рассматривая сверху пустой лабиринт потайных комнат и укромных убежищ. – Нет, не совсем. Нам просто нравится так говорить. Они верили в загробную жизнь, вот в чем дело. Этого мы даже вообразить не можем.

– Дело в том, – сказал он, – что «Делореан» моей мечты никогда не ломается, ему не нужен ремонт, не нужен гараж. А этот…

Тем не менее, показывая ей Стамбул, Орхан стал в значительно большей степени турком. Перед огромным золотым троном Мурада III [40], украшенным изумрудами и золотисто-белыми шелками, он сказал:

По правде сказать, Терри, если бы пожелал, мог бы позволить себе целый пратчеттовский гараж «Делореанов» и любых других коллекционных киномашин с отдельным штатом механиков¹¹. Но нет. Он предпочел владеть «Делореаном» в воображении. Я позвонил в автосалон, чтобы отменить доставку, потеряв депозит. Через час быстрое течение его мыслей уже унесло покупку машины из «Назад в будущее» так далеко в море, что ее уже не было видно.

– Мы были кочевым народом. Мы пришли через степи из Монголии и Китая. Наши троны – это сокровища, которые можно было унести с собой; наши тронные залы напоминают кочевые шатры; все свое мастерство мы вкладываем в изготовление маленьких шедевров – кинжалов, чаш, кубков. – И она припомнила, как ритмично звучал его голос, когда он читал поэму о плакучей иве.

Но какая-то машина ему требовалась, и в реальном мире, обозначая свой новый статус, он наконец сменил старенький голубой «Форд Мондео» на «Ягуар» – традиционный выбор выбившегося в люди выходца из рабочего класса. Но при этом «S‐тайп», самый неброский «Ягуар», какой только можно купить. Иметь «S‐тайп» – это как иметь «Форд», имея «Ягуар». Его «ореховая» отделка и «хромовая» решетка ради снижения цены были сделаны из пластмассы. Производитель – и Терри – официально называли покраску «золотой», но – в чем-то символично – каждый раз, когда я вводил данные машины для платы за въезд в центр Лондона, система меняла цвет на бежевый.

В Айя-Софии [41] Джиллиан, похоже, в третий раз встретилась со своей судьбой. Айя-София неизменно смущает душу своей пустотой, гулким эхом, гигантским куполом и архитектурной неточностью, неопределенностью, несмотря на весь свой впечатляющий вид. Это одновременно и христианская церковь, и мечеть, и современный музей; там есть минареты, и призрачные следы почти полностью уничтоженных золотистых мозаик византийских императоров, и Дева Мария с младенцем. Император Юстиниан вел строительство весьма эклектично, взяв колонны и орнаменты из храмов Греции и Египта, а также из храма Великой матери богов в Эфесе. Здесь действительно можно было ощутить – Джиллиан заранее предвкушала это – встречу культур Востока и Запада, христианской церкви и ислама, но сейчас почему-то такого ощущения не возникало. Скорее возникало ощущение пустого, даже опустошенного амбара, территории, истерзанной сражениями, грабежами и религиозным фанатизмом. Если там что-то и было когда-то, все давным-давно исчезло, улетучилось, думала Джиллиан, и Орхан, по всей видимости, тоже не испытывал особых чувств; напротив, он, вернув свое европейское академическое «я», разъяснял ей значение мозаик и попутно излагал свои новые соображения относительно абсурдности теорий Маркузе [42], на которых все были помешаны в шестидесятых годах, когда они оба только еще начали преподавать.

И Терри не собирался превращать покупку в особый повод. Просто однажды воскресным утром заехал в автосалон прямо в одежде для работы в саду и где-то через час вернулся, уже заказав новую машину. В понедельник он рассказал, какое невероятное впечатление на него произвела история продавца о недавнем покупателе такой же модели – ирландском фермере, который возил на ней к ветеринару больную овцу. Я подумал, что эту байку лучше отнести в разряд «СХЧП» и что продавец наверняка подготовился к возможному визиту Терри, но его она совершенно покорила. Не считая возможного превращения в импровизированную «зооскорую», больше всего в «Ягуаре» его поразил цифровой компас на приборной доске. Он посадил меня с собой в машину и наматывал круги возле Часовни, чтобы показать, как при каждом повороте поворачивается и компас на дисплее. Ему снесло крышу – как, если честно, и мне. Потом мы вернулись в кабинет и впоследствии почти не говорили о машине. Он ее купил и водил, при этом практически о ней забыв.

– Здесь есть одна любопытная колонна, – рассеянно сказал вдруг Орхан, – в ней, по-моему, такое отверстие… и люди там загадывают желания… может, и тебе захочется на нее посмотреть – если только я сумею её отыскать… Камень этой колонны истерт до дыр от бесконечных прикосновений, я забыл, какие именно желания она выполняет, но тебе, возможно, будет интересно взглянуть.

– Ничего, это не важно, – сказала Джиллиан.

Он мог быть как ужасно скупым, так и спонтанно щедрым. Если он жертвовал на что-то деньги – а это случалось часто, – то обычно на начинания в его округе. Оплатил прожекторы для местного спортивного центра – щедрый жест для человека, ни разу в жизни не бывавшего в спортивных центрах. Вложил деньги в переезд сельского магазина – и принял участие в церемонии его открытия, где весело перерубил мечом длинную связку сосисок, на радость местным фотографам. Помог построить новую школу, а через несколько лет оснастил ее крышу солнечными панелями. Чуть дальше от дома дал 35 тысяч фунтов на постройку больницы для ежиков рядом с Эйлсбери и собрал финансирование для экспозиции «Совиный парламент» в фарнэмском «Птичьем мире». Дал 10 тысяч на награду за информацию об убийцах лебедей рядом с Бернем-он-Си¹². Пожертвовал кучу денег в Фонд орангутанов, к которым испытывал особую слабость, а после постановки диагноза передал миллион долларов Фонду исследований болезни Альцгеймера и еще 120 тысяч фунтов – благотворительной организации «Достойная смерть» (Dignity in Dying), чтобы помочь им провести свой билль через парламент. Под выход «Держи марку!» в 2004 году он сделал пожертвование в Почтовый музей Бата и отреставрировал их машинку для перфорирования. Но все-таки, насколько возможно, Терри предпочитал не выходить за пределы окрестностей и жертвовать деньги на «то, до чего я могу дойти пешком».

– Волшебную колонну укутали бронзовой сеткой, чтобы защитить ее от людей, – не слыша, продолжал Орхан. – Но пилигримы сетку практически стерли в порошок, могла ли им помешать какая-то сетка! Они прямо-таки вгрызались в эту колонну. Да где же она, в конце концов? Должен же я найти ее! Ты знаешь, она словно тает постепенно от капель их неиссякающей веры – мне это кажется довольно любопытным… вот хорошо бы еще вспомнить, какие именно желания она исполняет…

Вот почему одним летним вечером мы отправились в соседнюю деревню на собрание по поводу церковной крыши. На ее ремонт требовалось 75 тысяч фунтов, и Терри хотел поучаствовать. Он не первый раз подумывал пожертвовать деньги на реставрацию местной церкви, хотя уж где-где, а в церкви, местной или любой другой, его можно было встретить не чаще, чем в спортивном центре. Терри, убежденный атеист, говорил: «Я ни разу во взрослой жизни не входил в церковь с мыслью о религии». И все-таки он верил, что уход за церквями – «право и обязанность каждого англичанина». В соответствии с этим принципом, от его щедрости уже выгадали две местные церкви, а теперь выгадает и эта – крошечная, построенная еще в тринадцатом веке. Терри, очевидно, способен был оплатить ремонт в одиночку. 75 тысяч фунтов он мог позволить себе с легкостью.

Когда они подошли к знаменитой колонне, ее уже облепила целая семья из Па кистана: сам отец семейства, его супруга и две их дочери; женщины были в богатых, красивых сари – одна в розовом с золотом, другая в сари цвета павлиньего пера с огненными разводами, третья в синем с серебром. Они уже давно отыскали ее – колонну с волшебной дырой и остатками бронзовой сетки, – и женщины без конца поглаживали ее, засовывали руки в дыру, вытаскивали их обратно, все время что-то кротко щебеча, точно птички. Отец семейства, весьма величественный в своем черном костюме, подошел к Орхану и спросил, говорит ли тот по-английски. Орхан ответил утвердительно, и пакистанец попросил его перевести из французско-турецкого путеводителя описание этой колонны.

Тем вечером был очаровательный летний свет, и я достал маленькую цифровую камеру, которую носил при себе, и попросил Терри в его кожаной куртке и шляпе встать у ограды, на фоне зеленого поля на склоне. Спустя несколько месяцев этот импровизированный портрет появился на обложках его книг, но я в выражении его лица могу видеть только то, что слышал тогда из уст, а именно: «Давай уже поскорей фотографируй и пошли».

Зал наполнился до отказа – с учетом размера церквушки это значило, что пришло не меньше двадцати человек. С задних рядов я с переполняющей меня гордостью наблюдал, как Терри встает, чтобы сыграть роль местного ангела и решить проблему мановением руки.

Тем временем три женщины в шуршащих скользких шелках со смехом обернулись к Джиллиан Перхольт, протянули ей три нежные руки с золотыми браслетами на запястьях и повлекли ее – кто за рукав, кто за руку – к волшебной колонне. Они поглаживали доктора Перхольт по плечам, они обнимали и подталкивали ее, все время улыбаясь и смеясь, а потом сжали ее руку сильными гибкими пальцами и сунули в темную дыру, жестами показывая ей, что она должна сделать – повернуть руку, касаясь внутренней кромки, кругом, кругом, кругом, три раза. Она инстинктивно попыталась вырвать руку и отпрянула назад, испытывая чисто английский страх гигиенического свойства, во-первых, из-за чьих-то бесконечных прикосновений к этим мокрым камням, а во-вторых, и этот страх был куда примитивнее, из-за того, что там, внутри, в темноте была какая-то жидкость, холодная и отвратительная. Но женщины настаивали; они оказались на удивление сильными и руку ее не выпускали. Доктор Перхольт от страха вся покрылась гусиной кожей, и женщины снова засмеялись, а Орхан в это время пересказывал по-английски историю этой колонны пакистанцу в черном костюме. Очевидно, сказал он, ее касался Святой Григорий Чудотворец и вложил в нее свою силу. Считается, что вода внутри колонны исцеляет болезни глаз и бесплодие, а также весьма повышает женскую фертильность. Женщины засмеялись еще громче, обступив со всех сторон доктора Перхольт. Отец семейства между тем рассказывал Орхану о своих путешествиях по мусульманским святым местам. Он бывал в дальних краях и видел многое. Наверное, сказал он, и Орхан совершал подобные паломничества? Орхан сдержанно кивнул; он был заинтересован и хотел дослушать до конца. Запад – это зло, сообщил сей респектабельный господин в черном европейском костюме. Зло, разложение и постепенное соскальзывание во мрак. Однако силы правоверных крепнут. Грядет джихад. И тогда истинная вера поднимет свой очищающий меч и уничтожит всю грязь и мерзость загнивающего Запада, и на его поверженных останках расцветет вера в Аллаха; это не только вполне возможно; это уже происходит. Семена посеяны, искры священного костра взвились в воздух, и взойдет урожай копий, и огонь попиршествует всласть. И он продолжал вещать, этот paterfamilias, стоя посреди Айя-Софии , чьи камни уже не раз заливала кровь, чьи похожие на пещеры боковые приделы не раз были доверху забиты трупами и чей дух был теперь мертв, как то чувствовала Джиллиан Перхольт. Но может быть, чувствовала только потому, что не могла ощутить в этом храме его новую душу, которая, видимо, и говорила теперь с пакистанской семьей и, вещая их устами, наполнила ее, Джиллиан, таким страхом? Орхан, она это отлично видела, в общем-то продолжал развлекаться. Он поддерживал разговор мрачноватыми кивками и ничего не значащ ими замечаниями вроде: «Так вы действительно видели знамение, хм?», но не сделал ни единой попытки как-то переменить мнение собеседника на свой счет; пакистанец явно был уверен, что Орхан тоже правоверный и оба они находятся в мечети.

– Я очень богатый человек, – начал он, – и легко могу выписать чек на нужную сумму.

Его семья ездит с ним повсюду, сообщил этот пилигрим. Им нравится бывать в новых местах. А она – он показал на Джиллиан – говорит по-английски?

Зал наполнился эйфорией, точно воздушный шар.

– Но не буду.

Шар сдулся – вместе с моей гордостью.

Было совершенно ясно, что Джиллиан приняли за тихую мусульманскую жену. Она стояла в двух шагах позади Орхана, когда он обернулся к магической колонне. Орхан сурово ответил:

– Это должно быть делом всей деревни, – продолжил Терри. – Я готов внести свой вклад, но, по-моему, участвовать должны все¹³.

– Она сама англичанка. Известный профессор. Приехала сюда с лекциями.

Похоже, решение проблем одним взмахом звуковой отвертки – или, в данном случае, волшебной чековой книжки – в реальной жизни привлекало Терри не больше, чем в книгах. И это было справедливо. В данном случае он точно знал, что он не единственный богач в помещении. Если люди подумают, что он с радостью оплатит что угодно, будет ли конец просьбам? А просьб и так хватало. У Терри появилось типичное для богачей опасение, что его облапошат: как он выразился, «может, я и мультимиллионер, но все-таки знаю, что 10 фунтов за чашку чая – это перебор». А в случае с церковной крышей – нет ли даже чего-то высокомерного в том, чтобы взять все бремя на себя? Терри это явно претило. У Пратчеттов, как помнит Рианна, был семейный девиз, переходящий из поколения в поколение: «Папа всегда говорил: “Пратчетты помогают тем, кто помогает себе”»¹⁴.

Орхан, дитя новой эпохи, дитя Ататюрка [43], развлекался. Ататюрк освободил турецких женщин. Эмансипированные Лейла Серии и Лейла Дорук тоже были детьми Ататюрка, сильными и свободными личностями, умными и думающими преподавателями. Орхан обожал драму и потому только что спровоцировал этот прелестный небольшой разоблачительный конфликт. Зато джентльмен из Пакистана ни малейшего восторга не испытывал. Они с Джиллиан посмотрели друг на друга; как подумалось ей, он вспоминал сейчас то, что говорил несколько минут назад насчет Лондона, источника мерзости и разложения, и насчет Содружества, «разлагающегося трупа, который вот-вот рассыплется в прах». Она не могла заставить себя поднять на него глаза; она действительно была англичанкой, и ей было за него неловко. Он тоже не мог посмотреть ей в глаза. Она была женщиной и вообще не должна была бы находиться здесь – тем более с мужчиной, который не был ее мужем, – в этой мечети, правда одновременно оказавшейся и музеем. Он собрал свою стаю; женщины по-прежнему улыбались Джиллиан и пожимали ей руки на прощанье своими прекрасными пальцами.

Сработала эта политика и с церковной крышей. Другие тут же его поддержали, и в деревне провели благотворительный праздник, в котором поучаствовала вся округа, как и хотел Терри, пришедший на этот праздник в качестве почетного гостя. Деньги были собраны, и он тоже внес свой вклад.

– Грхм, – откашлялся Орхан. – Стамбул – действительно место встречи многих культур. Тебе не понравилась эта колонна, Джиллиан? У тебя было очень смешное лицо – этакой брезгливой английской леди.

Я никогда не был уверен, что он до конца понимает, сколько у него теперь денег. А может, ему просто нравилось делать вид, что он этого не понимает. И все-таки порой он словно бы не мог уместить в воображении размеры собственного богатства. Однажды ему сказали, что было бы разумно отложить определенную сумму из накопленного капитала и учредить благотворительный фонд, чтобы спонсировать достойные начинания. Вроде бы его захватила эта мысль. В Часовню прибыла небольшая делегация из банка «Коуттс» во главе с Кевином О’Мэлли, который вел его дела; Лин испекла лимонный кекс с глазурью, и за чаем Терри в мельчайших подробностях объяснили, как ведутся такие дела, какие у этого будут налоговые последствия, и так далее.

На протяжении всей презентации Терри одобрительно кивал, а когда они договорили, сказал: «Я за, и я тут думаю – ну сколько, тысяч двадцать пять?»

– Мне не понравилась Айя-София, – сказала Джиллиан. – Я этого никак не ожидала. Мне очень нравится сама идея – София, Мудрость, мне нравится, что София мудрая, что она женщина, и я надеялась почувствовать здесь… что-то такое… в ее храме… А здесь какая-то сырая дыра, которая якобы исполняет желания и способствует рождению детей! И по-моему, эта колонна из храма Артемиды.

Банкиры неловко замолчали, прочищая горло и ерзая. Оказалось, для начала они подумывали о сумме чуточку побольше – если точнее, то на 1 975 000 фунтов побольше: речь шла о первоначальном вложении в 2 миллиона.

– Ну, наверно, все-таки не прямо оттуда, – сказал Орхан.

Вскоре после этого встреча закончилась.

Если бы я была сторонницей постмодернизма, – сказала Джиллиан, – я бы непременно что-нибудь такое придумала с этим храмом. Айя-София давно состарилась, превратилась в мерзкую каргу из волшебной сказки. Но я ничего не могу придумать, потому что слишком уважаю этимологию, это для меня святыня. А карга – это просто мое любимое словечко, северное, и оно не имеет к этим местам никакого отношения.

Впрочем, в конце концов Терри передумал. После новых размышлений, совещаний и изучения ситуации он вложил-таки рекомендуемую сумму. Так из тех обсуждений и родился «Фонд Плоского мира» (Discworld Foundation), по сей день спонсирующий проекты, касающиеся детского образования, дикой природы и прочих волновавших Терри областей.

Однако же ты его произнесла, – сказал Орхан. – Даже если теперь станешь от него отрекаться. Многие мои американские студенты тоже так думают, когда приходят сюда. Карга – это карга. Но они прямо-таки в восторг приходят от уродливых старух.

Но вот сложные схемы уклонения от налогов, от которых мог выиграть он сам, его не интересовали ни капли. Терри прилежно платил подоходный налог и гордился этим. Однажды, наслушавшись новостей о скором повышении подоходного налога для богатых он позвонил своему бухгалтеру Марку Бумле.

– А я нет, – сказала Джиллиан.

– Я тут много читаю в газетах о хитрых бухгалтерах, которые спасают клиентов от уплаты налогов, – сказал он. – Что бы посоветовал ты, как мой хитрый бухгалтер?

– А ты нет, – подтвердил Орхан, не сообщив, однако, что думает сам о старых каргах и всяких уродливых старухах. – Давай-ка мы теперь отправимся на базар. Покупки благотворно действуют на души западных женщин. И восточных тоже. Да и мужчины, надо сказать, очень любят делать покупки.

Марк, распознавший проверку, ответил:

– Как твой хитрый бухгалтер, Терри, я советую вот что: плати налоги.

И Терри платил.

И действительно. Гранд базар был куда оживленнее и ярче, чем просторная, похожая на пещеру Айя-София. В его сводчатых галереях расположилось множество настоящих «пещер Аладдина», полных волшебных ламп и ковров, серебра и бронзы, золота и керамики, а также мозаичной плитки. Тут и там в магазинчике сидел в кресле у прилавка хозяин, окруженный покачивающимися лампами или смесителями для ванны; или же хозяин лавки усаживался по-турецки на груде ковров и под сенью ковров. Хозяева, зачастую бывшие студенты Орхана, приносили чашечки с турецким кофе, а для Джиллиан – стакан с розовым чаем, похожий на цветок тюльпана, и с удовольствием демонстрировали свои сокровища. Продавец ковров, защитивший докторскую диссертацию о «Тристраме Шенди» [44], теперь регулярно совершал поездки в Ирак, Иран и Афганистан и привозил оттуда замечательные ковры, путешествуя то на спине верблюда, то в военном джипе по горным дорогам. Он показывал Джиллиан kilims [45], модные в этом году скромные ковры естественных тонов и бледные, в стиле 30-х годов; цвета нильской воды или розового дерева с печальным, невыразительным серым рисунком. «Нет, – сказала Джиллиан, – нет, мне нужно пиршество красок, яркие, густые синие тона, алые и красно-фиолетовые, золотые и ржавые – тона старых ковров с их кремовыми цветами, с их деревьями, полными загадочных птиц и плодов». «До чего же этот Запад переменчив в своих вкусах, – сказал Булент, продавец ковров. – В этом году они требуют блеклые, безжизненные тона, и женщины в Индии и Иране покупают шерсть и шелк, а на следующий год, когда ковры готовы, европейцам нужно уже что-то другое – черное, пурпурное, оранжевое, и эти женщины разорены, у них никакого дохода, груды ковров лежат кругом и попросту пропадают. По-моему, вам должен понравиться вот этот ковер, – и Булент налил ей кофе. – Это свадебный ковер, ковер-приданое, он обычно висит на стене в шатре кочевников. Вот древо жизни, алое и черное на фоне полуночного синего неба. Этот вам определенно понравится». «О да», – сказала Джиллиан, представляя темный силуэт древа жизни на фоне бело-желтых стен ее комнаты на Примроуз-хилл, видя весь этот ковер в том доме, который теперь принадлежал ей одной. Кем бы она ни была, но прежде всего она была женщиной, и ее огромное желание во что бы то ни стало заполучить ковер пробудило в ней гордость и утонченное коварство. «Я не умею торговаться, – сказала Джиллиан Орхану, – я ведь англичанка». «Ты бы весьма подивилась, – ответил ей Орхан, – увидев, как некоторые из англичан владеют этим искусством. Но Булент – мой ученик, и он недорого с тебя запросит, причем исключительно из любви к «Тристраму Шенди». И Джиллиан вдруг стало совсем хорошо, жизнь снова забила в ней ключом, душа ее запела от радости – здесь, далеко от той колонны с ее полной влаги дырой и от того храма, похожего на мрачную старую каргу, ибо теперь она спряталась в настоящей пещере Аладдина среди волшебных ковров, среди очаровательных вещиц, среди шедевров, созданных руками человеческими, рядом со свадебным ковром, принадлежавшим неизвестной женщине, среди сентиментальных и монументальных фантазий Стерна на тему жизни до рождения, среди чашечек с замечательным черно-коричневым кофе, который наливают из блестящего медного кофейника, невероятно вкусным и почти – но не совсем! – непереносимо крепким и сладким.

* * *

Вместо «ДеЛореана DMC‐12» он купил пастушью кибитку. У нее не было дверей в форме крыла чайки, и она вряд ли пригодилась бы Марти Макфлаю, но по-своему и она помогала путешествовать во времени. Именно здесь Терри придумал Тиффани Болен, именно здесь впервые заговорил об истории, которая в 2003 году станет называться «Маленький свободный народец».

Другой бывший студент Орхана владел небольшим магазинчиком на центральной площади базарного лабиринта. В этом магазине неширокие простенки были сверху донизу увешаны горшками, сковородками, лампами, бутылками, изделиями из кожи, старыми деталями непонятного предназначения; там было полным-полно украшенных самоцветами кинжалов и охотничьих ножей, кукол из верблюжьей шкуры для театра теней, флаконов для духов и щипцов для завивки волос.

Выезжая из родной долины, Терри видел на холмах заброшенные, заросшие бурьяном остовы старых пастушьих кибиток – обломки дерева и металла, реликты девятнадцатого века, некоторые – с целыми колесами. Они его притягивали. Ему пришла в голову мысль вернуть одну из них к жизни и поставить в своих владениях.

– Я хочу сделать тебе подарок, – сказал Орхан. – На прощанье.

Терри было важно, чтобы кибитка происходила из долины – оригинальные корпус и колеса, стенки из старого гофрированного железа. Терри нашел в округе человека, который мог помочь ему с этим проектом. Увидев законченную реставрацию, Терри был как никогда на моей памяти близок к тому, чтобы скакать от радости.

(На следующий день он должен был лететь в Техас, точнее, в Даллас на коллоквиум фольклористов, изучающих семейные саги. Джиллиан предстояло выступать в Британском Совете, так что она еще на три дня задерживалась в Стамбуле.)

– Смотри! – говорил он мне. – Есть даже антигравитационная покраска!

– Я подарю тебе вот этих куколок для театра теней. Вот Карагёз и Хадживат, а вот волшебная птица Симург, а вот женщина, бывшая возлюбленной дракона, – она, наверное, была из джиннов, вон у нее на плече сидит маленький крылатый демон, – тебе она, по-моему, понравится.

Я не понял, о чем это он. Потом пригляделся поближе. Некоторые листы железа прибили вверх ногами, поэтому подтеки краски на них как будто устремлялись вверх.

Фигурки были тщательно завернуты в алую ткань. Пока это совершалось, Джиллиан вертелась туда-сюда на скамейке и обнаружила одну очень пыльную бутылку в груде других старых и новых, еще явно неразобранных вещей. Это была фляжка с высоким горлом; она отлично укладывалась в ладони и была заткнута стеклянной пробкой в виде миниатюрного купола. Бутылка была темного стекла с рисунком – извивами белых полосок, опоясывавших ее. Джиллиан собирала стеклянные пресс-папье; ей вообще очень нравилось стекло, ее привлекала парадоксальность его природы – оно было прозрачное как вода, тяжелое как камень, невидимое как воздух и плотное как земля. И создавалось оно силой человеческого дыхания над горном, полным огня. Ребенком она любила читать о волшебных хрустальных шарах, в которые заключены замки и снежные бури, но в реальной действительности такие шарики всегда ее разочаровывали, а впоследствии она переключилась на стеклянные пресс-папье, внутри которых фантастические, волшебные цветы и орнаменты геометрически правильных форм сияли вечно, причем их можно было заставить то расширяться, то сжиматься, если такой стеклянный шар или пресс-папье другой формы поворачивать в солнечных лучах. Она привозила пресс-папье из каждого своего путешествия, если удавалось найти что-то стоящее, и в Турции она уже успела купить одно – стеклянный конус, похожий на шляпу ведьмы и даже шершавый на ощупь, зеленоватый и прозрачный, точно лед, с концентрическими кругами на дне, голубыми, желтыми, белыми, синими, напоминавшими радужку волшебного ока, способного отогнать чужой сглаз.

Сперва Терри поставил кибитку в поле за амбаром – он называл это поле Кро, понятия не имею почему. Потом передвинул на поле ниже по склону, к реке. Однажды, отправившись туда, они с Рианной заметили на соседнем поле попавшую в беду овцу. «Кибитка словно наделила нас особым пастушьим зрением», – рассказывает Рианна. Вдвоем они спасли перепуганную и промокшую овечку из тернового куста, где она застряла. В сезон ягнения кибитка для нас закрывалась – там селилась пастушка Пэт, приглядывавшая за отарой Терри, и тем самым возвращала кибитке первоначальную функцию. Но в другое время, если погода была хорошей, мы отправлялись туда на обед: сэндвичи, яйца по-шотландски и маринованные огурчики – куда же без них. Терри сидел внутри, я – на ступеньках, печатая под диктовку на старом ноутбуке «Сони». Ни тебе вай-фая, ни телефона, никаких помех. Почему-то эти часы всегда завораживали – меловой холм, ивы и боярышник вокруг, журчит речка, мелькнет порой на краю зрения ярко-синий проблеск зимородка, словно показавшийся на миг Нак-мак-Фигль, которых именно по этой причине Терри и сделал синими. Я никогда не чувствовал себя ближе к Плоскому миру, чем тогда с Терри. В той кибитке его слова струились, как воды речки Эббл. «Первый черновик – это когда просто рассказываешь себе историю», – частенько говаривал он, и там родился почти весь первый черновик «Маленького свободного народца», там Терри рассказал себе историю Тиффани Болен, которая оказалась «в странном домике матушки Болен, перемещавшемся с места на место» там, где «холмы мирно лежат, греют округлые зеленые спины в лучах летнего солнца» и где ноги ступают по мелу, который, предположительно, «слишком мягок, чтобы на нем могла вырасти ведьма». Как писал Терри:

– Что это? – спросила она бывшего студента Орхана, которого звали Фейяз. Он взял бутылку у нее из рук и потер пальцем.

Тиффани никогда не шумела в кибитке наверху. Она обожала там бывать. Любовалась на канюков в небе и слушала тишину.

– Я вообще-то не специалист по стеклу, – сказал он. – Это, возможно, cesm-i bulbul, «соловьиный глаз». А может быть, просто венецианское стекло относительно недавнего производства. Была здесь в Инчиркейе одна знаменитая мастерская году так в тысяча восемьсот сорок пятом, по-моему, и там делали это турецкое стекло «соловьиный глаз»; у него как раз такой вот спиралевидный рисунок из неярких голубых и белых полосок или еще иногда красных, по-моему. Я не знаю, почему оно называется «соловьиный глаз». Возможно, у соловьев такие глаза – прозрачные и неяркие. У нас все просто помешаны на соловьях. Наша поэзия полным-полна соловьев.

Нет времени на тишину, нет времени, чтобы прислушаться[73].

– Когда природа у нас еще не стала «окружающей средой»,- сказал Орхан, – когда телевизоры были еще далеко не у всех, люди весенним вечерком выходили на улицу, чтобы прогуляться вдоль берега Босфора: там из каждого сада доносилось пение соловьев. Это было так прекрасно! Как для японцев – их сакура в цвету. Весь город молча и неспешно прогуливается и слушает соловьев.

Мы еще не представляли, насколько правдивым окажется последнее предложение.

Фейяз тут же прочитал какое-то стихотворение на турецком, и Орхан перевел:

СНОСКИ



В лесах, что вечера полны, умолкли соловьи;
Река пьет небо, и ручьи в нее вливают свою влагу.
Но птицы вновь уже летят на синие брега из тени леса,
У каждой солнца бусина зажата в клюве, сияя алым.



¹ Я, как и Терри, из принципа никогда не покупал лучшую модель любого прибора, всегда – вторую, что неизменно оказывалось практичнее.

– Я должна ее иметь, – твердо сказала Джиллиан. – Название не очень к ней подходит, но и то, и другое мне очень нравится. Вот только если это «соловьиный глаз», то, наверное, она очень дорогая…

² Здесь подходящее место, чтобы вставить: логотип компании Пола – это две противостоящие друг другу или, пользуясь правильным геральдическим термином, «восстающие» улитки.

– А может быть, и нет, – сказал Фейяз . – Может быть, это как раз венецианское стекло и недавнего производства. Наши стеклодувы часто ездили в Венецию учиться, еще в восемнадцатом веке, а потом венецианцы помогли нам развить собственную технику. Я продам вам эту фляжку как венецианское стекло, раз она вам так нравится, и вы легко сможете вообразить, будто перед вами действительно настоящий «соловьиный глаз». А может быть, так потом окажется, или так оно и есть. Вот.

³ Это пример благородной литературной традиции, получившей название «такеризация» – в честь Уилсона Такера, американского фантаста, любившего заимствовать у друзей имена для своих второстепенных персонажей.

– У Фейяза докторская диссертация о Йейтсе и Византии, – сказал Орхан.

Джиллиан попробовала повернуть пробку, но та не поворачивалась, и она побоялась сломать ее. Итак, бутылка из «соловьиного глаза» тоже была упакована в алую ткань, и было выпито еще немало розового чая, и, наконец, Джиллиан вернулась в свой отель. В тот вечер в доме Орхана состоялся еще прощальный обед с музыкой, ракией и щедрым прекрасным угощением. А на следующий день Джиллиан сидела одна в своем номере, в отеле «Пери палас».

⁴ Это просто шутка – без намека, будто роскошная шевелюра Кена Фоллетта не коренится в его голове. Кстати говоря, Роберта Мизероль, Нед Коутс (в русском переводе – Нед Тренч), доктор Джон Лоун (в русском переводе – Джон Кровопуск) и Энди Хэнкок – тоже такеризации. Позже мы не обойдем вниманием и дворецкого Вилликинса, и Нак-мак-Фигля по имени Явор Заядло (Rob Anybody).

⁵ Другие четыре Пратчетта в топ‐100: «Мор, ученик Смерти», «Стража! Стража!», «Благие знамения» и «Цвет волшебства». Большая пятерка Диккенса: «Большие надежды», «Дэвид Копперфильд», «Рождественская песнь в прозе», «Повесть о двух городах» и «Холодный дом». Это был самый прекрасный список, это был самый злосчастный список…[74]

В тишине отелей время проходит по-другому. Мысли текут широко, но лениво, а тело, напротив, как бы уменьшается в размерах, заключенное в сверкающую коробку роскошного номера. Кто-то здесь может думать о чем угодно, а другой способен долгое время совсем ни о чем не думать. Джиллиан в отелях чаще всего развлекалась переключением с одного телевизионного канала на другой. Она валялась среди алых и кремовых роз на огромной кровати и властно тыкала переключателем дистанционного управления с яркими кнопочками в экран. На экране вспыхивала, мерцала, танцевала призрачная жизнь; Джиллиан могла заставить телевизор наполнить комнату громкими звуками, ревом транспорта, пением скрипок, голосами, предрекающими войну, и сладкоголосыми обещаниями вкуснейшего в мире йогурта, «Оранжины», тутти-фрутти, «Марса» и прочих лакомств. Или же она могла превратить экран – это она любила больше всего – в настоящий театр теней. Рональд Рейган, улыбающийся и активно двигающий ртом, казался стеклянным в стеклянной коробке между двумя прозрачными, бесшумными крыльями своей речи; самолет падал, объятый пламенем, на склон горы – действительность или трюк? Священник сидел за рулем гоночного автомобиля, на дикой скорости огибающего скалу, – это рассказ о чем-то или просто реклама? Турки в поле обсуждали зрелость и сочность помидоров, потом появлялись какие-то новые сельскохозяйственные машины, потом снова поле, уже хлебное, потом горы, потом люди падали из небоскребов, а какая-то гурия лизала язычком некое сказочное блюдо из малины и сладострастно вздыхала. Немыслимых размеров муха цеце энергично прокалывала шкуру коровы во весь экран. Джипы, полные грязных солдат в шлемах, с автоматами, неслись по пыльным улицам – это правда или выдумка? Или это спектакль? Теннис…

⁶ Терри сказал это Алану Тичмаршу на дневной передаче BBC «Пеблл Милл» в 1995 году. «Сравнения одиозны», – начал Тичмарш – очень часто верный признак, что сейчас кто-то приведет одиозное сравнение. И пожалуйста… «Вас не расстраивает, когда люди говорят: “Значит, вы как Толкин”?» Ответ Терри «Он мертвее меня», пожалуй, не вполне попадал в настроение дневного телевидения, зато избранный им для этого случая костюм – кремовый бомбер и брюки в тон – был в этом отношении безукоризнен.

⁷ Его ближайшей конкуренткой стала Жаклин Уилсон с четырнадцатью книгами, за ней – Роальд Даль с девятью. Томас Харди? Джейн Остин? Джордж Оруэлл? Где-то в хвосте, с четырьмя, тремя и двумя соответственно. Может, в следующий раз побольше напишете, а? И желательно – недавно.

Теннис из Франции, с кортов, похожих на красные пустыни; теннис из Монте-Карло, где сейчас жаркий солнечный полдень (в Стамбуле он миновал уже два часа назад); теннис мужской, да к тому же прямая трансляция, да еще на том канале, где никогда ничего не происходило, кроме бесконечных демонстраций человеческого тела (живого, разумеется), распластанного, усталого, или торжествующего, или поверженного – как бы в одном скучно-бесконечном, но прекрасно иллюстрированном повествовании. Доктор Перхольт часто говорила в своих докладах по фольклористике, что тот, кто изобрел правила и систему счета в теннисе, был абсолютным гением повествовательного жанра, сравнимым разве только с древними сказителями, которые определили, что животных-помощников должно быть три, и придумали наказания для тех, кто осмеливался нарушить запреты. Ибо, чем ровнее идет игра, говорила доктор Перхольт, тем труднее при такой системе кому-то из игроков победить. При равном счете, шесть-шесть, ставки растут, и уже не одно очко нужно для достижения победы, а два, не одна, а две игры; таким образом обеспечивается максимальное напряжение, и зрители получают максимальное удовольствие. Теннис в этой стеклянной шкатулке она особенно любила, как любила в детстве сказки на сон грядущий. Она восхищалась мастерством операторов: промелькнувшее в кадре мокрое от пота лицо в момент сильнейшего напряжения, почти балетный, невероятно точный поворот ног, медленный ленивый повтор кадра, где игрок совершает разрывающую легкие пробежку, но показан так, будто в данный момент он парит над площадкой подобно листу, который медленно-медленно, кружась в воздухе, падает на землю с дерева, – так мастера-операторы заставляют тяжелых мускулистых мужчин в раздувающихся рубашках на мгновение повисать в воздухе, плыть вольготно. Она так сильно полюбила теннис лишь тогда, когда, к сожалению, ей уже поздно было играть самой и когда единственно возможной для нее осталась роль зрительницы. Она испытывала наслаждение при виде геометрически точных линий на корте, тех белых линий, что обозначали преграды и ограничения для игрока, его надежду и отчаяние; при виде золотистого шарика мяча, взлетающей из-под ног красной пыли, плетеных квадратов натянутой сетки… У нее были свои причуды – этакий повествовательный снобизм: прямая трансляция всегда была для нее более привлекательна, чем запись, даже если она не могла сразу отличить первую от последней. Ведь при записи кто-то где-то уже знал имя победителя, и напряжение, таким образом, значительно снижалось, а замечательная волшебная непредсказуемость концовки – любая история прекраснее всего, когда приближается к счастливому, удовлетворяющему всех концу, но еще не все расставила по своим местам, – просто исчезала, превращаясь в обман. Ибо при прямой трансляции могло произойти что угодно – на поле могла, например, опуститься тьма кромешная, или же земля могла разверзнуться под игроками. Живой эфир – это живой эфир, прямая трансляция матча – это история, движущаяся к концу, который еще не наступил, но обязательно, почти наверняка наступит. Именно в этом-то «почти» и заключалась вся прелесть.

⁸ Терри так не терпелось опробовать новые библиотечные шкафы, что он привез из дома несколько тележек книг и заставил все полки раньше, чем плотник вернулся нанести последний слой лака.

⁹ Даже до постройки обсерватории мы с Терри любовались звездами из сада, пользуясь чернотой уилтширского неба, и однажды соорудили на лугу систему антенн, чтобы слушать Юпитер. Зачем? Захотелось. Юпитер, кстати говоря, звучит как волны на пляже – с короткими вспышками, как это описал Терри, «треска попкорна».

Прямая трансляция матча (Беккер – Леконт) была обещана через час. Джиллиан рассудила, что у нее вполне хватит времени принять душ – хороший горячий душ; а потом она будет сидеть, не спеша сушить волосы и смотреть, как бегают по корту двое мужчин. Так что она включила душ, массивный, бронзовый, отгороженный стеклянным экраном в углу ванной комнаты, – собственно, это была целая стеклянная кабинка, на стенках которой радовали глаз вьющиеся розы и прелестные маленькие, птички, сидевшие между шипами на могучих стеблях. Стеклянная коробка душа была заключена в красивую бронзовую раму. Вода показалась Джиллиан чуть мутноватой и тоже отливающей бронзой, однако была горячей, и Джиллиан с наслаждением подставляла тело ее струям, намыливала груди, мыла шампунем волосы и с огорчением поглядывала вниз, хотя туда лучше бы не смотреть вовсе: складки под грудью и на боках, обвисшие мышцы живота… Она вспомнила, потянувшись за полотенцем, как всего каких-то лет десять назад с удовлетворением смотрела на свою шею, на крепкие, полные груди и тогда еще, помнится, сочла, что тело у нее сохранилось очень хорошо, что оно почти безупречно. Она тогда все пыталась представить себе, как ее красивая, гладкая, эластичная кожа неизбежно сморщится и обвиснет, но была не в состоянии представить это. Ее кожа выглядела молодой, и сама она чувствовала себя молодой и не видела никакой причины им – ей и ее коже – стареть. Умом она, конечно, понимала, что кожа ее должна рано или поздно сдаться, уступить возрасту, но видела ее молодой, такой живой и прелестной, – и лгала самой себе. И вот теперь все это началось: на веках образовались мягкие маленькие складочки, края губ опустились, возле них появились морщинки, и помада растекалась по этим морщинкам тоненькими лучиками.

¹⁰ «Фартингс! – внезапно объявил я, когда в тот вечер мы проехали табличку с названием особняка. – Far things – “далекие вещи”. Дошло?»

Джиллиан, не одеваясь, двинулась к зеркалу. Зеркало, висевшее в ванной комнате номера 49 отеля «Пери палас», запотело, и сквозь клубы пара Джиллиан увидела, как из зеркала к ней приближается ее смерть – волосы струятся черными жидкими прядями, тьма глазниц исходит дымом, рот на меняющем свои очертания каком-то полужидком лице приоткрыт как бы в страхе, что они сейчас сольются в одно. Джиллиан печально уронила голову, отвернулась от своего двойника и взяла висевший рядом в пластиковом пакете купальный халат. Там же лежали и белые купальные тапочки, и на них золотыми буквами было написано «Пери палас». Она сделала себе огромный тюрбан из полотенца и, упакованная столь основательно, вдруг вспомнила о бутылочке из стекла «соловьиный глаз» и решила сунуть ее под кран, чтобы оживить стекло. Она развернула сосуд – он действительно был чрезвычайно грязен, прямо-таки заляпан глиной, – отнесла его в ванную комнату, включила смеситель в раковине, сделав воду теплой, почти прохладной, и подставила бутылку под струю, постоянно поворачивая. Стекло вскоре стало синим, пронизанным неяркими белыми полосками, – кобальтово-синим, темным и ярким одновременно, сверкающим, восхитительным. Она все переворачивала фляжку под струйками воды, оттирая упрямые пятна грязи пальцами, как вдруг сосуд шевельнулся у нее в руках – словно лягушка, словно все еще бьющееся сердце в руках хирурга. Она вцепилась в него, сжала всеми пальцами и застыла; ее собственное сердце яростно и стремительно забилось от страшных предчувствий – ей уже виделись рассыпанные повсюду синие осколки. Но ничего страшного не произошло, лишь пробка вдруг вылетела из горлышка фляжки и упала со слабым стеклянным звоном в раковину, но не разбилась. А из бутылочки, которую она по-прежнему сжимала в руках, появилось нечто вроде роя пчел – какая-то неясная масса, пар или туман, некое быстро движущееся темное пятно, и движение его сопровождалось высоким жужжащим звуком или свистом. В воздухе запахло древесным дымом, корицей, серой и еще чем-то, может быть, ладаном – и почему-то кожей. Темное облако собралось, развернулось и огромной запятой вылетело из ванной. «Ну вот, у меня уже видения начинаются», – подумала доктор Перхольт, направившись следом за облаком и обнаружив, что следовать за ним она не может: дверь ванной оказалась подперта чем-то снаружи, и это «что-то», как она медленно осознала, было человеческой ступней невероятного размера, с пятью пальцами, равными примерно ее росту и украшенными шипастыми ногтями. Кожа на ступне была оливкового цвета и как бы позолоченная, похожая на змеиную, но не чешуйчатая, а скорее бронированная. Она выглядела твердой и в то же время отчасти прозрачной. Джиллиан протянула руку. Ступню вполне можно было пощупать; она оказалась очень горячей – не как раскаленные угли, но все же значительно горячее, чем та вода, в которой Джиллиан мыла бутылку. Кожа была сухой и словно наэлектризованной. Возле сустава билась жилка – зеленовато-золотистая трубка, в которой виднелась почти изумрудного цвета жидкость.

С гордостью привожу этот случай как единственный за историю нашей дружбы, когда у Терри был повод рассердиться, что до него дошло позже, чем до меня.