— Почему мамочка может завести себе любовника, а она нет? Я позвала тебя в свою жизнь и теперь расплачиваюсь.
— Она повзрослеет и все поймет. Потерпи.
— А пока пускай регулярно занимается сексом с пятнадцатилетним мальчишкой? — Она вырвалась из его рук. Вместо тепла ее тела он ощутил ледяной холод. — Ей еще рано. Но будь даже она постарше, все осложняется тем, что она хочет обрести отца, если же я не найду его в ближайшее время, она сделает Ника отцом.
— Позволь мне стать ее отцом.
— Не получится. Ей нужен он, настоящий. А не замена. Ты появился при ней, на десять лет моложе меня, да еще пристаешь к ней со своей идиотской дружбой… — Она осеклась. — О Боже. Извини.
— Вполне точное описание. И мы с тобой это знаем, — сказал он, скрывая обиду.
— Нет, это не так. Она не пришла домой. Я обзвонила всех. Я оказалась загнанной в угол и… — Она сжала руки в кулаки и прижала их к подбородку. При скудном свете, падавшем из кухни, она сама казалась ребенком. — Колин, ты не можешь понять, какая она или какая я. И то, что ты меня любишь, ничего не меняет.
— А ты?
— Что — я?
— Ты не любишь меня? Она зажмурилась.
— Люблю ли я тебя? Конечно люблю. Но жизнь сыграла с нами злую шутку. Погляди, куда меня любовь завела. Что творится с Мэгги.
— Мэгги не может распоряжаться твоей жизнью.
— Мэгги и есть моя жизнь. Неужели не понимаешь? И речь сейчас не о нас с тобой, Колин. И не о нашем будущем, потому что у нас его нет. Зато у Мэгги есть, и я не допущу, чтобы она себя погубила.
Он повторил:
— У нас нет будущего.
— Тебе это известно с самого первого дня. Ты только не хочешь себе в этом признаться.
— Почему?
— Потому что любовь сделала нас слепыми. Мы видим все в розовом свете.
— В чем я должен себе признаваться? И почему ты считаешь, что у нас нет будущего?
— Если бы даже у нас не было такой разницы в возрасте и я могла рожать тебе детей, если бы Мэгги могла свыкнуться с мыслью о нашей женитьбе…
— Ты же не знаешь, смогла бы или не смогла бы? А вдруг смогла бы?
— Дай мне договорить. Пожалуйста. Эту мысль. И выслушай. — Она подождала с минуту, пытаясь справиться с волнением, потом протянула к нему руки и сложила их пригоршней, словно в них лежала информация. — Я убила человека, Колин, и не могу оставаться в Уинсло. А тебе не позволю покинуть место, которое ты любишь.
— Приехала полиция, — сообщил он. — Из Лондона.
Она изменилась в лице. Точнее, оно приняло свое обычное выражение, и он ощутил дистанцию, возникшую между ними. Она была неуязвима, недоступна, окружена надежной броней. Голос ее звучал совершенно спокойно, когда она заговорила:
— Из Лондона? Что они хотят?
— Выяснить, кто убил Робина Сейджа.
— Но кто?… Как?…
— Не имеет значения, кто им сообщил. И зачем. Главное, что они здесь. И они хотят докопаться до истины.
Она вскинула подбородок:
— Тогда я все расскажу.
— И не думай.
— Я уже говорила то, что ты мне велел. Больше это не повторится.
— Джульет, твое самопожертвование никому не нужно. Ты не больше виновна, чем я.
— Я… убила… этого… человека.
— Ты накормила его диким пастернаком.
— Тем, что приняла за дикий пастернак. Что выкопала сама.
— Ты не могла знать это наверняка.
— Нет, знала. Выкопала его в тот самый день.
— Много?
— То есть Алексис Дюпре — тот самый парень, кто всем этим заправляет?
— Много?… О чем ты спрашиваешь?
— Джульет, ты доставала коренья из подвала в тот самый вечер? Ты что-то положила в кастрюлю?
— Думаешь, это невозможно? — спросил я.
Она отступила на шаг, словно испугавшись его слов, и оказалась в глубокой тени.
— Да.
— За уши притянуто, — ответила Молли.
— Ты понимаешь, что это значит?
Я не мог с ней спорить. Дюпре было под девяносто, и у него не было той эмоциональной устойчивости, которая требовалась для управления хорошо организованным преступным предприятием. Даже если он и был Карлом Энгельсом, сейчас я никак не смог бы доказать, что именно этот человек был тем, кого в Аушвице именовали светоносцем.
— Ничего не значит. В подвале остались всего два корня, когда я заглянула туда утром. Поэтому и пошла за новыми. Я…
— Взгляни на ситуацию с другой стороны, — сказала Молли, — ты оказался прав насчет Алексиса Дюпре, а я неправа. Вероятно, он действительно военный преступник. И он доживает свой век. Мы можем только представлять себе, какая судьба ему уготована. Думаю, он узнает, что ад очень похож на Аушвиц, но в этот раз на нем будет полосатая роба.
В таком ключе я об этом не думал. Той ночью я открыл окно в спальне и включил потолочный вентилятор, чтобы ночной бриз скользил по кровати. Засыпая, я слышал ветер в кронах деревьев, слышал, как белки бегают по крыше и дренажный понтон углубляет дно канала. Я проспал до самого утра безо всяких снов.
Она прерывисто вздохнула. Он подошел к ней:
Ближе к вечеру следующего дня, сразу после очередного слепого дождя и возвращения Гретхен Хоровитц из Нового Орлеана, у дома нарисовался Клет. Он усиленно жевал мятные леденцы, не снимал солнцезащитные очки, был выбрит, причесан и одет в хрустящую гавайку, призванную скрыть, как он растолстел и какую все возрастающую боль приносят ему похмелья. Но когда он вошел в дом и снял очки, кожа вокруг его глаз была бело-зеленой и он постоянно моргал, как будто кто-то резко посветил ему фонариком прямо в зрачки.
— Теперь ты наконец поняла? Не так ли?
— Где Молли и Алафер? — спросил он.
— В «Винн-Дикси»,
[26] — ответил я.
— Колин…
— Я должен тебе кое-что рассказать.
— Что, все совсем плохо? — теперь пришла моя очередь задавать вопросы.
— У тебя есть что-нибудь выпить? Я себя чувствую так, словно у меня начался почечный камнепад.
— Ты взяла на себя вину без всяких на то причин.
Я налил ему стакан молока, разбил в него сырое яйцо и добавил ванильного экстракта. Он сел у столика и послушно выпил.
— Нет. Все не так. Я не брала. Ты не можешь этому верить. Не должен.
Окна были открыты, чтобы впустить в дом вечернюю прохладу, в ветвях деревьев начали загораться первые светлячки, но ничто не давало Клету облегчения от тех страданий, которые он, очевидно, испытывал.
Он провел большим пальцем по ее щеке, взял за подбородок. Господи, она была словно эликсир жизни.
Он рассказал мне все, в чем Гретхен Хоровитц ему призналась — от заказа на Бикса Голайтли до карьеры в качестве наемного убийцы, от похищения ее матери и до заказа на меня и мою семью, который Гретхен должна была выполнить.
— Ты так и не поняла, да? Это все твоя доброта. Ты даже говорить не желаешь об этой версии.
Поначалу я почувствовал только злость. Злость по отношению к Гретхен, к Клету и к самому себе. Затем я почувствовал себя неисправимо глупым и использованным. А еще ощутил безымянный и всепоглощающий страх, страх, который сложно описать, так как он иррационален и исходит из глубины души. Такое чувство испытываешь, когда кто-то неожиданно выключает свет в комнате, погружая тебя в темноту, или когда самолет попадает в воздушную яму и падает в нее так быстро, что не слышен даже звук двигателей. Страх, который ощущаешь, когда атавистический голос внутри тебя шепчет, что зло не только реально, но и стало столь всепроникающей частью твоей жизни, что уже ничто на белом свете не может тебя спасти.
Закончив рассказывать мне вещи, о которых, я так думаю, Клет Персел никогда не планировал говорить со своим лучшим другом, он встал из-за стола и, не глядя в мою сторону, налил себе еще молока и добавил туда остатки ванильного экстракта, вытряхнув последние капли из маленькой бутылочки.
— Какой?
— У тебя ничего покрепче нет? — спросил он.
— Нет, да я бы и не дал тебе, если бы было.
— Никто не собирался убивать Робина Сейджа. Никогда. Ты не можешь быть виновной в смерти викария, потому что едва не умерла.
— Тогда сделай мне одолжение, возьми и пристрели меня, — попросил он.
— Думаешь, мать Гретхен держат в Майами? — спросил я.
Ее глаза округлились от страха. Она стала что-то говорить. Он закрыл ей рот поцелуем.
— Сомневаюсь, — он попытался выдержать мой взгляд, но отвел глаза, — хочешь обратиться в ФБР?
Я одарил друга долгим и пристальным взглядом, и вовсе не для того, чтобы его смутить. Я знал, что и у этой проблемы должно быть решение, но не знал, в чем оно заключается. Как только мы привлечем ФБР, они закроют Гретхен Хоровитц и заказ на нас окажется в других руках. К тому же велик шанс, что Клет Персел сядет за пособничество в совершении преступления. И даже после всего этого мы все равно ничего не добьемся и должны будем надеяться только на себя самих. Думаете, это преувеличение? Спросите любую жертву насильственного преступления или любого свидетеля обвинения в деле, связанном с мафией, что они думают о своем опыте общения с системой уголовного правосудия. Спросите их, насколько защищенными они чувствовали себя после этого и как часто они спокойно спят всю ночь. Спросите у них, каково это — быть в страхе двадцать четыре часа в сутки.
— Мне нужно рассказать об этом Молли и Алафер, узнать, что они думают, — сказал я.
Я видел, как Клет пытается контролировать свои эмоции. Его шея горела от бритвы, белки глаз испещрены мелкими розовыми сосудами, а кожа вокруг рта напоминала рыбье брюхо. Думаю, он не находил себе места от чувства стыда и запутанности, которые обуяли его, и не мог не спрашивать себя о том, закончит ли когда-либо платить по счетам за ошибки, совершенные многие годы назад.
Только они вышли из ресторана и стали пробираться через паб в гостиную для постояльцев, как с ними заговорил немолодой мужчина. Он окинул Дебору строгим взглядом с головы до ног — от волос, всегда пребывающих в художественном беспорядке, до серых замшевых ботинок, покрытых пятнами. Затем переключил свое внимание на Сент-Джеймса и Линли, рассмотрев обоих с такой тщательностью, с какой обычно рассматривают потенциального преступника.
— Что бы вы ни решили, я с вами, проговорил он.
— Гретхен не знает, откуда пришел заказ?
— Скотленд-Ярд? — спросил он тоном, не терпящим возражений. Это был властный голос хозяина, от такого сам Линли избавлялся годами, так что у него неизменно вставала шерсть на загривке всякий раз, когда он его слышал.
— Сам знаешь, как это работает. Они используют морально неустойчивых людей, которые просто делают работу, а затем в половине случаев избавляются от них. — Персел замолчал, как будто ему было трудно говорить то, что он собирался сказать, — Гретхен не выбирала тот мир, где родилась. Об нее тушили сигареты, когда она была еще младенцем, и все потому, что там не было ее отца, чтобы защитить ее. На шестой день рождения Бикс Голайтли принудил ее к оральному сексу. Есть ли кто-то в своем уме, кто поверит в то, что такой ребенок вырастет и станет нормальным? Я думаю, просто удивительно, насколько порядочным человеком она выросла.
Сент-Джеймс спокойно произнес:
Его глаза увлажнились, голос был настолько сдавлен, что я не мог разобрать некоторых слов.
— Я выпью бренди. А ты, Дебора? Томми?
— Давай пройдемся, — предложил я.
— Куда?
— Да. Благодарю. — Линли проводил взглядом Сент-Джеймса и Дебору до бара.
— За мороженым.
— Дэйв, мне искренне жаль, что все так получается. И Гретхен тоже.
В пабе, по-видимому, находились только местные, и никто не проявлял особого интереса к пожилому мужчине, который стоял перед Линли и ждал ответа. Тем не менее его появление не осталось незамеченным. Старания игнорировать его были слишком показными, на него то и дело бросали взгляды и тут же отводили глаза.
— Клет, не рассказывай мне о проблемах своей дочери. Мне и своих хватает.
— Я просто говорю тебе все как есть. Гретхен тоже человек. Не будь к ней так строг.
— А вот это сделать уже непросто, — ответил я.
Линли тоже оглядел незнакомца. Высокий, поджарый, с редеющими седыми волосами и румянцем на щеках. Но не таким, какой бывает у охотника или рыбака. Видимо, он много бывал на свежем воздухе, но только ради отдыха и развлечения. Одет в хороший твид; руки ухоженные, вид уверенный. По брезгливому взгляду, брошенному им в сторону Бена Рэгга, который хлопнул по стойке ладонью и от души хохотал над отпущенной им самим шуткой, Сент-Джеймсу стало ясно, что приход в Крофтерс-Инн являлся для него чем-то вроде сошествия с престола.
Клет посмотрел на меня удивленным взглядом, полным боли.
Я видел, как солнечный свет растворяется в тени деревьев, и слышал, как лягушки квакают на канале. Мне хотелось выйти на задний двор, завернуться в плед и пригласить в сумерки уходящего дня Молли, Алафер и Клета. И тогда, может быть, я забуду обо всем, что происходило вокруг нас. Вместо этого я сказал:
— Прорвемся. Мы всегда прорываемся.
— Слушайте, — сказал незнакомец. — Я задал вопрос и хочу получить ответ. Немедленно. Это ясно? Кто из вас сотрудник Ярда?
— Кстати, забыл тебе кое-что сообщить. Я смотрел телевизор, пока одевался перед тем, как прийти к тебе. Там был репортаж об одном британском нефтянике, который будет выступать с речью в Лафайетте, и на одном из кадров он был с Ламонтом Вулси, тем альбиносом, что ошивается у телепроповедника.
— Так что насчет нефтяника?
Линли взял бренди у Сент-Джеймса.
— Я видел его раньше. На записи Варины Лебуф, ответил он. — Закончив ее пялить, он сразу кинулся причесываться, голышом. При этом смотрел прямо в камеру. На ум сразу приходят два слова: «нарцисс» и «мешок дерьма». Может, стоит его навестить?
— Я, — ответил он. — Инспектор Томас Линли. А вы, если я не ошибаюсь, Таунли-Янг.
При этом Линли презирал себя. Мужчина не мог определить его социальный статус по внешнему виду, потому что он не потрудился одеться к обеду. Так и остался в бордовом пуловере поверх полосатой рубашки и серых шерстяных брюках; на ботинках виднелись следы грязи. Так что пока Линли не заговорил — пока не задействовал свой голос, буквально кричавший о частной привилегированной школе, о голубых кровях, о пышных и бесполезных титулах, — Таунли-Янгу в голову не могло прийти, что перед ним титулованный граф. Никто не прошептал Таунли-Янгу на ухо, что это, мол, восьмой граф Ашертон. Никто не перечислил выпавшие на долю Линли дары фортуны: городской дом в Лондоне, поместье в Корнуолле, место в палате лордов, если бы он пожелал его занять.
Глава 21
Я позвонил в полицейское управление и договорился поставить перед своим домом полицейский автомобиль — в одни часы с патрулем, в другие без. Время от времени машину должна была сменять другая, припаркованная неподалеку. Таким образом, любой человек, наблюдающий за нашим домом, пришел бы к выводу о том, что обитавшие в нем люди находятся под охраной полиции двадцать четыре часа в сутки.
Воспользовавшись удивленным молчанием Таунли-Янга, Линли представил Сент-Джеймса. Потом стал потягивать бренди и наблюдать за стариком через край стакана.
Затем я отправился в «Винн-Дикси», нашел Молли и Алафер и отвез их домой. Мы втроем сели на кухне, и я пересказал им всю нашу беседу с Клетом Перселом. Алафер начала срочно проверять почту, которая, по-видимому, была для нее важнее нашего разговора. Молли открыла банку с кошачьей едой, принесла Снаггса и Треножку, покормила их на газете, затем налила миску воды и поставила рядом с едой. Хвост Снаггса ни на минуту не останавливался все время, пока они с Треножкой ели.
— Клету очень жаль, что все так, и мне тоже, — сказал я.
— Клет — ходячие неприятности, и он никогда не изменится. Вопрос в том, что нам теперь делать, — сказала Молли, — ты уже говорил с Хелен?
Таунли-Янг между тем сбавил спесь, расслабил спину, перестал раздувать ноздри. Было ясно, что ему хотелось задать полдюжины вопросов, невозможных в данной ситуации, и что при этом он пытался выглядеть так, словно с самого начала знал все про Линли.
— Пока нет, — ответил я.
— А когда собираешься?
— Завтра утром.
— Могу я поговорить с вами приватно? — спросил он и поспешно добавил, бросив взгляд в сторону супругов Сент-Джеймс: — Я имею в виду — не в пабе. Смею надеяться, что ваши друзья присоединятся к нам. — Он ухитрился произнести эти слова достаточно вежливо. По-видимому, его немало удивило, что титул инспектора Скотленд-Ярда могут носить представители более чем одного сословия, но не собирался уподобляться Урии Хипу, чтобы смягчить свое первоначальное высокомерие.
— Не вини себя, Дэйв. Ты думал, что помогаешь Клету. Пришло время ему отвечать за свои поступки.
— Думаю, у него не было особых альтернатив.
Линли кивнул в дальний конец паба, на дверь гостиной для постояльцев. Таунли-Янг пошел впереди. В гостиной было холодней, чем в столовой, и никаких электрических обогревателей.
— У Хелен наверняка будет что сказать на эту тему, — заметила Молли.
Я не хотел даже думать о предстоящем разговоре с Хелен Суле. Она с крайней терпимостью относилась ко мне и Клету, а теперь мне предстояло рассказать ей о том, что дочери Клета приказали убить старшего детектива по расследованию убийств из ее управления, причем вместе с семьей.
Дебора включила две лампы, поправила абажуры. Сент-Джеймс убрал с кресла развернутую газету и швырнул на боковую полку, где хранился запас чтива — главным образом старые номера журналов, сильно потрепанные, — и уселся в кресло. Дебора выбрала соседнюю оттоманку.
— Кто-то думает, что мы с Клетом владеем некой информацией, которой у нас на самом деле нет, — произнес я, — и я не уверен в том, что нас заказали из мести или что заказ исходит от семейки Дюпре или Варины Лебуф. Я думаю, что мы никогда не встречали людей, стоящих за этим.
— Гретхен старалась сорваться со своего поводка, — сказала Алафер. Мы с Молли посмотрели на нее. — А теперь те, на кого она работает, пытаются избавиться от нее. И пока что используют ее для того, чтобы создать максимум неприятностей для Клета и Дэйва и заставить нас всех бегать кругами.
Линли заметил, что Таунли-Янг взглянул на больную ногу Сент-Джеймса и стал подыскивать себе место. Выбрал софу, над которой висела унылая репродукция «Едоков картофеля».
— Кто же это?
— Кто-то, кто может потерять большие деньги, — ответила дочь.
— Я пришел вам помочь, — заявил Таунли-Янг. — За обедом услышал о вашем появлении в деревне — такие новости разносятся в Уинсло с быстротой молнии — и решил повидать вас лично. Полагаю, вы не отдыхать сюда приехали?
Вот как бывает, когда твой ребенок оканчивает университет со степенью в области криминалистической психологии.
— Не совсем.
— Помнишь, что изначально сказала тебе Ти Джоли? — спросила Алафер. Она сообщила, что знает опасных людей, которые обсуждают центраторы.
— Значит, по делу Сейджа? Принадлежность к одному классу — вовсе не
— Да, их используют в установке бурильного молотка на буровом станке. Все это знают, — ответил я. — Они фигурируют как часть исков, поданных против двух или трех компаний, ответственных за выброс нефти.
повод для раскрытия профессиональных секретов. Линли считал именно так. Поэтому ответил вопросом на вопрос:
— Я думаю, что все здесь сводится к нефти, абсолютно все, — сделала вывод Алафер.
Умница дочка.
— Вы можете что-то сообщить о смерти мистера Сейджа?
— Они недооценивают Гретхен Хоровитц, — продолжила она, — не того человека они выбрали себе во враги.
Таунли-Янг поправил узел своего зеленоватого галстука.
— Не подпускайте Гретхен Хоровитц на пушечный выстрел к моему дому, — прошептала Молли, — если я ее увижу, я выдеру ей все волосы. И пожалуйста, передайте ей это от меня.
— Ничего особенного.
На этом мы и закончили, споря друг с другом, позволив чужому злу вторгнуться в наш дом и нашу семью.
— Тогда что же?
Кроны деревьев потемнели, и электрические фонари в парке бросали отблески на поверхность канала, полного глины и поломанных веток. В тишине я слышал далекую перекличку гусей и чувствовал запах нефти. Ветер вдруг подул с севера, принеся с собой холод, которого не было еще буквально несколько минут назад.
— Он был в общем-то неплохим парнем, пожалуй что. Мы просто не сошлись в вопросах ритуала.
Я отправился к Клету в мотель. Навороченного пикапа Гретхен там не было, и я обрадовался, что мне не придется с ней видеться. Ее детство было поистине ужасным, но то же самое можно сказать и о многих других людях, которые не стали впоследствии наемными убийцами. К подобному выводу о человеческом поведении рано или поздно приходит практически каждый сотрудник правоохранительных органов, хотя причины, стоящие за этим, абсолютно прагматичны. Если полицейский начнет воспринимать вопросы морали как нечто относительное, значит, ему нужно сменить работу. Мы отправляем за решетку худосочных восемнадцатилетних пацанов, бросая их на произвол судьбы. Иными словами, заслуживает ли подобный мальчишка того, чтобы его бросал на колени в душевой и заставлял поднимать мыло любой оголодавший членоносец? А был ли у этого парня выбор? Относятся ли к нему в системе так же, как относились бы к богатенькому сыночку? В действительности ли система служит всем и обращается со всеми одинаково? Поверит ли в это хоть кто-нибудь в здравом уме?
— Низкая церковь против высокой?
Мне доводилось присутствовать при смертной казни пяти человек: троих на электрическом стуле, двоих путем инъекции. Я не называл их заключенными или убийцами. Когда смотришь, как они умирают, они становятся людьми. Возможно, они заслуживают даже еще более жестокую судьбу, чем ту, что ты наблюдаешь. Но когда ты видишь, как все происходит перед тобой, когда чувствуешь вонь их одежды и замечаешь неподдельный страх в их глазах, когда видишь их побледневшую за время заключения кожу и незащищенность их наголо выбритых затылков, они становятся людьми, не столь уж и отличающимися от тебя или меня, если только что-то внутри нас уже не умерло и не превратило нас в тех, кем мы никогда не хотели быть.
— Типа того.
Что я пытаюсь сказать? Где-то глубоко внутри я верил в обоснованность желания Клета защитить свою дочь, ведь упади игральные кости иначе, и я мог быть таким же, как она.
— Разумеется, это не могло послужить мотивом для его убийства.
Персел открыл дверь, держа в руках сэндвич с сыром, салатом и помидором, его рот был полон, словно он запихнул туда бейсбольный мяч.
— А что тот британец делал в Лафайетте? — спросил я с ходу.
— Рассказывал людям о том, что нефть на вкус как шоколадный сироп, — ответил Клет.
— Мотивом?… — Рука Таунли-Янга оставила в покое галстук. Его тон оставался вежливо-ледяным. — Я пришел сюда не на исповедь, инспектор, если вы на это намекаете. Я не слишком любил Сейджа и не слишком любил аскетизм его богослужений. Ни цветов, ни свечей, только голые кости. Я не к такому привык. Но он был неплохим викарием, вполне добросовестным в церковных делах.
Я зашел в коттедж и сел. У меня было такое ощущение, будто за последний час я постарел лет на десять.
— А где Гретхен?
— Если хочешь, обыщи дом.
Линли взял бренди и стал согревать в ладонях округлый стакан.
— Это еще что за ответ?
— Я тут кое о чем помозговал, сообщил Клет. Я сделаю все, что нужно, чтобы защитить ее, но не исключено, что уже слишком поздно. Может быть, она уже пострадала сверх меры, да и я, пожалуй, тоже. Это, кстати, относится и к тебе, кореш. Да, ты трезв, но в тебе гораздо больше моего, чем ты готов признать. Мы везде не к месту, и все это знают, кроме нас самих. Может, не нужно нам было выживать тогда, в перестрелке у канала.
— Вы не участвовали в церковном совете, который беседовал с ним?
Я поставил локти на стол и положил голову себе на ладони. Мне показалось, что что-то перерубило мой зрительный нерв, и я не мог толком рассмотреть Клета и комнату.
— У кого играет эта песня?
— Какая песня? — ответил он.
— Это Джимми Клэнтон, «Это просто сон». Ты что, не слышишь?
— Нет, все, что я слышу — это понтон, углубляющий дно канала. У тебя что, галлюцинации?
— Я был там. И выступил против. — Красные щеки Таунли-Янга стали еще краснее. То, что викарий не пользовался влиянием в совете, где, несомненно, являлся самой значительной фигурой, говорило об отношении к нему жителей деревни.
Варине Лебуф хорошо удавалось все, за что она бралась, будь то любовь, война или обман. Никого из ее кавалеров нельзя было назвать глупцом, но при этом большинство из них, как бы сильно они ни пострадали от нее, возвращались снова и снова, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них пожалел о своем выборе. Когда в десять минут двенадцатого ночи на моей кухне раздался телефонный звонок, она была на пике способностей.
— Похоже, вы не слишком опечалены его кончиной.
— Ты должен мне помочь, — ее голос был напряжен до упора, — я знаю, что это звучит чудовищно, но я также знаю, что ты умеешь прощать и никогда не отвернешься от человека, которому искренне требуется твоя помощь и понимание.
Я лихорадочно пытался найти, что ей ответить.
— Он не входил в число моих друзей, если вы это имеете в виду. Хотя бы потому, что прожил в деревне всего два месяца. Впрочем, в некоторых слоях нашего общества два месяца равнозначны двум десяткам лет, но, честно говоря, инспектор, я не принадлежу к тому поколению, которое с первой минуты знакомства называет друг друга по имени.
— Алло, ты там? — спросила Варина.
— Да, я здесь, и уже весьма поздно, — ответил я.
— Мой отец напился и твердит, что это ты отправил девку Хоровитц к нам в дом. Он говорит, что видел, как она парковалась неподалеку сегодня после обеда.
Линли улыбнулся. Поскольку его отец умер четырнадцать лет назад, а мать, с присущей ей решительностью, рушила традиционные барьеры, он иногда забывал о привычках старшего поколения, придававшего такое огромное значение обращению по именам. Его всегда удивляло, если ему напоминали об этом во время работы, и вызывало мягкую усмешку. «Что значит имя?…» — подумал он.
— С чего мне подсылать Гретхен Хоровитц к вашему дому?
— Вы упомянули, что можете сообщить мне что-то, косвенным образом связанное со смертью мистера Сейджа, — напомнил Линли Таунли-Янгу, который, похоже, собирался разразиться тирадой по поводу имен.
— Мой отец ведет себя все более и более иррационально. Он терпеть тебя не может, потому что ты образован и получал повышения по службе в полиции, а, по его мнению, все это должно было достаться ему. Он считает, что ты с той чернокожей полицейской специально унизили его перед коллегами.
— Я хотел сказать, что он несколько раз наведывался на территорию Коутс-Холла.
— А сейчас он где?
— Я не вполне вас понимаю.
— Я пришел по поводу Холла.
— Не знаю. У него пистолет. Я не хочу, чтобы он пострадал. Он назвал тебя любителем ниггеров и ушел. Я боюсь, что он может сделать что-то плохое.
— Холла? — Линли покосился на Сент-Джеймса. Тот жестом дал понять, что не следует задавать вопросов.
— Позвони в «911» и сообщи об этом.
— Я хотел обратить ваше внимание на то, что там творится. Зловредное озорство. Шалости подростков. В течение четырех последних месяцев я пытаюсь произвести там ремонт, но группа малолетних хулиганов мешает мне. То прольют литр краски на чистые обои. То оставят включенным кран. Не говорю уж про граффити на дверях.
— Дэйв, если он отправится к той чернокожей полицейской, кто-нибудь из них умрет.
— Вы предполагаете, что мистер Сейдж имел какое-то отношение к этому? Но это едва ли похоже на служителя церкви.
— Если честно, мне плевать, что произойдет с твоим отцом, Варина. Он невежественный, глупый человек, расист и любитель наехать, он развлекался тем, что домогался негритянок, а потом сажал их в тюрьму и избивал их мужей. Его грех — не в его невежественности или глупости, а в том, что он сознательно остается непробиваемым дураком. Я кладу трубку, а потому звони-ка ты лучше в «911». И вычеркни мой номер из своей записной книжки.
— Я предполагаю, что это дело рук какого-то недоброжелателя. Надеюсь, что вы, полицейский, разберетесь и прекратите это безобразие.
— Мой отец — больной старик. Да что с тобой такое, в конце концов?
— А-а. — При столь властном заявлении Линли разозлился. В настойчивом стремлении незамедлительно решить свои персональные проблемы мужчина перешел все границы. Неудивительно, что кто-то из соседей мог иметь серьезные причины недолюбливать Таунли-Янга. — У вас ведь есть местный констебль для решения таких дел.
— Со мной все в порядке. Спасибо, что спросила.
Таунли-Янг презрительно фыркнул.
Моя рука с трубкой телефона уже зависла над аппаратом, когда я вновь услышал ее голос, на этот раз громче, как будто ее намерения, какими бы они ни были, резко изменили направление, и она перешла на повышенную передачу:
— Он этим занимается, — произнес он с сарказмом, — с самого начала. Расследует каждый инцидент. И в результате ничего не меняется.
— Клет Персел предал мое доверие и украл кое-что из моего дома и из моей квартиры. Я думаю, ты знаешь, о чем я говорю.
— А вы не хотите нанять сторожа на время ремонта?
— Я плачу налоги, инспектор. И вправе рассчитывать на помощь полиции.
Я вновь поднес трубку к уху.
— Но ведь там у вас живет смотрительница?
— Клет вовсе не всегда мне исповедуется.
— Спенс? Однажды она спугнула группу маленьких негодяев — и вполне умело, если хотите знать, несмотря на поднятый после этого вой, — но мой враг стал действовать более изощренно. Никаких следов насильственного взлома, ничего, кроме ущерба.
— Не ври. У меня были некоторые видеозаписи, и это не предмет для гордости. Но я никогда не использовала это против кого-либо. Было двое мужчин, пытавшихся вымогать у меня деньги. Один из них привлек меня в качестве третьей стороны в бракоразводном процессе. Вот я и решила подстраховаться, вот и все!
— Значит, у злоумышленника есть ключ. Кому вы давали ключи?
— Ты послала кого-то взломать офис Клета.
— Ключ есть у меня. У миссис Спенс. У констебля. У моей дочери и ее мужа.
— Что за глупости?
— Кто-то из них может быть заинтересован в том, чтобы дом остался незаконченным? Кто там будет жить?
— У твоего отца на брелоке для ключей рыба-пила. Я думаю, что этот брелок дал ему Алексис Дюпре. Я также думаю, что Алексис Дюпре — нацистский военный преступник, а твой отец восхищается им и видит в нем родственную душу. Только Джессе Лебуф наконец-то понял, что в глазах Дюпре он не более чем шестерка. Где Ти Джоли Мелтон, Варина? Зачем вам нужно было убивать Блу?
— Бекки… Моя дочь с мужем и ребенком, который родится в июне.
— Дэйв, я бы разозлилась, но, если говорить объективно, ты даже этого не стоишь. Боже мой, и что я в тебе находила?
— Знает ли их миссис Спенс? — спросил Сент-Джеймс.
— Знает ли она Бекки и Брендана? Зачем?
Я позвонил Клету в шесть утра, разбудив его.
— Может, ей предпочтительней, чтобы они туда не въехали? Может, для констебля это предпочтительней? Не могут ли они сами использовать дом? Нам уже дали понять, что у них там свои отношения.
— Где Гретхен? — спросил я.
Линли обнаружил, что эта цепочка вопросов ведет в интересном направлении, пусть даже это и не входило в замысел Сент-Джеймса.
— Думаю, она улетела в Майами, — ответил он.
— Прежде там кто-нибудь ночевал?
— Варина Лебуф говорит, что ее отец видел Гретхен вчера в Сайпермор-Пойнт.
— Дом был заперт и забит досками.
— Это не исключено.
— Доску легко отодрать.
— Что она задумала, Клет?
Сент-Джеймс кивнул, очевидно продолжая собственную цепочку умозаключений.
— Она хочет найти свою мать.
— А если парочка использует какое-то место для своих свиданий, ей будет обидно от него отказаться.
— Сегодня утром я собираюсь поговорить о ней с Хелен.
— Мне наплевать, кто это использует и для чего. Мне нужно, чтобы это прекратилось. И если Скотленд-Ярд не в силах это сделать…
Я слышал, как он тяжело вздохнул:
— Какой же был вой? — спросил Линли.
— А никакого другого способа решить этот вопрос нет? — наконец выдавил он.
Таунли-Янг непонимающе посмотрел на него:
— Нет.
— Какого дьявола…
— Один мой знакомый частный детектив в Лафайетте нашел британского нефтяника. Его зовут Хьюбер Доннели. Он и Ламонт Вулси остановились в мотеле на Пинхук Роуд в Лафайетте.
— Вы сказали, что начался вой, когда миссис Спенс спугнула кого-то с вашей земли. Расскажите об этом поподробнее.
— Я позвоню тебе, как только поговорю с Хелен.
— Да она пальнула из дробовика. И родители этих маленьких бандитов подняли вой. — Он снова фыркнул. — Не следят за своим выводком, те шныряют повсюду, хулиганят, и все им сходит с рук. А если кто-то пытается их приструнить, приучить к дисциплине, сразу начинается Армагеддон.
— Что бы ни произошло, Гретхен остается моей дочерью.
— Я не знаю, как мне на это реагировать.
— Дробовик — это сурово, — заметил Сент-Джеймс.
— Как хочешь, — ответил он и повесил трубку.
— Тем более нацеленный на детей, — добавила Дебора.
— Не такие уж они и дети, да если бы даже были…
Мы с Молли завтракали на кухне, а Алафер в своей спальне работала над новым романом. Окна были распахнуты, утро было прохладным и свежим, воздух пах черноземом и ночной прохладой, а в тени начинали распускаться цветы. Я слышал, как Алафер печатает на старой машинке «Смит Корона», которую я подарил ей на восьмилетие. Моя дочь очень странно писала свои книги, я этого никак не мог понять. Она просыпалась посреди ночи и писала от руки в тетради, утром перепечатывала все на «Смит Короне», а затем заново набирала текст на компьютере. Когда я спросил ее, зачем она это делает, она ответила: «Текст для меня плох до тех пор, пока я не уверена в том, что каждая точка и запятая находятся на своем месте и что ни одно из использованных мною слов нельзя выкинуть».
— Кто звонил вчера вечером? — спросила Молли.
— Варина Лебуф. Сказала, что ее отец напился и отправился меня искать. Я не принял ее всерьез. Вся эта компания на плантации «Кру ду Суд» напоминает мне клубок гадюк. Их схемы, какими бы они ни были, разваливаются на глазах, и Варина пытается спасти свою шкуру.
— Так это с вашего разрешения или, может, по вашему совету миссис Спенс применяет ружье, выполняя свои обязанности смотрителя Коутс-Холла? — спросил Линли.
— А с чего ее отцу на тебя охотиться?
Таунли-Янг прищурился.
— Много лет назад кто-то научил его ненавидеть себя и обвинять в своих неудачах людей другой расы и всех, несогласных с ним… Какое хорошее утро. Давай не будем говорить об этих людях?
— Не надо сваливать все на меня. Я пришел сюда за вашим содействием, инспектор, и если вы не хотите мне его оказать, лучше пойду. — Он уже стал подниматься.
— Придется.
Линли жестом остановил его:
— Нет. Это все равно что читать Библию, — ответил я, — мы знаем, чем закончится последняя глава — хорошие парни победят.
— Сколько времени эта самая Спенс работает у вас?
— Больше двух лет. Почти три.