Об этом убедительно свидетельствовало содержание последовательно добытых советской разведкой американских планов атомной войны, которые становились предметом тщательного изучения в Москве.

Первый такой план под кодовым названием «Тоталити» предусматривал нанесение внезапных атомных ударов с использованием 20 бомб по 17 городам, включая Москву, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов. План был разработан уже через четыре месяца после Потсдамской конференции, на которой главы СССР, США и Великобритании договорились установить «прочный мир на Земле». В июле 1946 года была завершена разработка второго американского плана «Пинчер» («Клещи»), в котором намечалась атомная бомбардировка 50 советских городов и вторжение на советскую территорию через Польшу, Балканы и Средний Восток. Очередной план «Сиззл» («Испепеляющий удар») расширял зону атомных атак до 70 городов, включая Москву (8 бомб) и Ленинград (7 бомб).

Но наиболее широкомасштабным в политическом и оперативном отношениях был план атомной войны против СССР «Дропшот» («Моментальный удар»), подготовленный Комитетом начальников штабов (КНШ) ВС США к началу 1956 года. Этим планом предусматривались ни много ни мало ликвидация Советского Союза как государства и оккупация его территории силами 160 дивизий США и их союзников. Следует отметить, что план «Дропшот» постоянно уточнялся, в частности намечалось даже уменьшение количества атомных ударов, «всего» 220 бомб вместо 300 в первоначальном варианте плана. Кроме того, по подсчетам Пентагона, к середине 1950-х гг. СССР мог иметь достаточное количество атомных бомб, чтобы нанести «ощутимый ответный удар по США». Исходя из этого, КНШ ВС США определил так называемый «день А», которым обозначалась последняя благоприятная для США возможность безнаказанного нанесения атомных ударов по Советскому Союзу.

После испытания в СССР межконтинентальных баллистических ракет идея превентивного использования атомного оружия заметно изменилась. В США начались разработки новых видов боевых атомных средств: от термоядерного оружия (водородные бомбы), мощность которого исчисляется в мегатоннах, до тактических атомных средств («ядерные фугасы») мощностью от одной килотонны и ниже, предназначенных для уничтожения стратегических объектов в тылу противника.

В декабре 1960 года вступил в силу первый общий план ядерной войны против СССР — «Единый комплексный оперативный план» («Single Integrated Operation Plan, SIOP» — СИОП), разработанный Комитетом начальников штабов ВС США. СИОП представлял собой основной документ ядерного планирования в США, предусматривающий ведение ядерной войны против СССР и КНР. Этот план периодически изменялся и уточнялся, причем количество целей и объектов, подлежащих уничтожению атомными бомбами («ядерные цели»), постоянно возрастало. Так, в СИОП-1 намечалось нанесение ядерных ударов по территории СССР и Китая с применением 3,5 тысячи атомных боеприпасов общей мощностью 780 мегатонн (!). В результате этих ударов в Советском Союзе и КНР могло быть уничтожено около 280 млн человек. В плане СИОП-2 (1961 г.) считыва-лось уже 6 тысяч «ядерных целей». В СИОП-4 (1971 г.) — 16 тысяч, в СИОП-5 — до 25 тысяч.

Отработка планов СИОП и проверка ядерного планирования в целом осуществлялись путем проведения стратегических командноштабных учений (КШУ). Основные цели и задачи этих учений включали: проверку и повышение эффективности органов управления ВС, усвоение командным составом теории и практической организации и ведения различных видов боевых действий, особенно в сложных условиях оперативной обстановки, обучение принципам применения атомного оружия. При необходимости для участия в КШУ могли привлекаться части, соединения и объединения отдельных видов и родов войск. По масштабам КШУ были стратегическими, оперативными и тактическими, а по организации — односторонними и двусторонними, одностепенными, двухстепенными (например, дивизия — корпус) и трехстепенными (дивизия — корпус — армия). Подготовка и проведение КШУ осуществляются под руководством командиров соединений или командующих оперативными объединениями (армия, группа армий).

Стратегические командно-штабные учения, как правило, являются не только наиболее важными элементами оперативной подготовки в национальном и коалиционном масштабах, но и проверкой всей системы, принципов и направлений в области военного строительства государства. При освещении стратегических КШУ необходимо отметить, что в послевоенное время, особенно после образования в 1949 году Североатлантического союза, в Соединенных Штатах Америки и НАТО было проведено множество войсковых и командноштабных учений. Количество этих учений исчисляется сотнями, если не больше. Вот почему в этом очерке рассматриваются только стратегические командно-штабные учения США и НАТО.

Стратегические командно-штабные учения США проводились в общегосударственном (национальном) масштабе с привлечением частей и соединений различных видов ВС и родов войск, включая стратегические ядерные силы (межконтинентальные баллистические ракеты, стратегическая авиация и атомные ракетные подводные лодки). Оперативное руководство учениями осуществлялось Комитетом начальников штабов ВС США. Кроме того, за ходом учений обычно наблюдали глава государства и высокопоставленные члены его администрации, которые таким образом пытались как-то ознакомиться с основами военного искусства по подготовке и ведению обычной и особенно ядерной войны.

Командно-штабные учения НАТО обычно проводились как в масштабах театров военных действий (ТВД) (Североевропейский, Центральноевропейский и Южноевропейский), так и в масштабе всего Европейского театра войны. Однако учения на ТВД имели региональное значение, поскольку в ходе их отрабатывались частные задачи. Так, в пределах Североевропейского ТВД (на учениях типа «Стронг экспресс») отрабатывалось взаимодействие между соединениями и командованиями Объединенных вооруженных сил (ОВС) НАТО в начальный период военных действий (без применения ядерного оружия). На Центральноевропейском ТВД проводились КШУ типа «Сэнд Мартин» для отработки допросов по переводу войск с мирного на военное положение и проверки действий штабов после принятия решения о применении ядерного оружия. В ходе учений класса «Дип Фарроу», проводимых на Южноевропейском ТВД, изучались возможности ведения ограниченных операций на Балканах и в зоне Черноморских проливов в условиях обычных боевых действий.

Но основным стратегическим командно-штабным учением НАТО считалось учение типа «Винтекс», общая цель которого заключалась «в сдерживании объединенных вооруженных сил вероятного противника» (Организация Варшавского договора) на Европейском театре войны, где, по мнению военно-политического руководства НАТО, противник располагал значительным превосходством не только в силах и средствах, но и по эффективности управления боевыми действиями. Важнейшая особенность КШУ «Винтекс» заключалась, как это видно из сценария учения, в том, что оборонительные («сдерживающие») действия Объединенных вооруженных сил НАТО могут быть успешными только при использовании тактического, а при необходимости и стратегического ядерного оружия.

Обратимся теперь к конкретному изложению наиболее показательных по целям и масштабам стратегических командно-штабных учений, проведенных в 1970–1980 гг. в США («Айви лиг», «Глоубл шилд») и в НАТО («Винтекс»). Описание этих учений было сделано на основе разведывательных документальных материалов, которые своевременно поступали в Центр из ряда резидентур. Таким образом, внешняя разведка четко выполняла свои функции в этом важнейшем деле — обеспечении национальной безопасности Отечества.

Отслеживание этих учений позволяло определять характер изменений и содержания политических и стратегических концепций, а это, в свою очередь, позволяло корректировать и представления о том, какую позицию США могли занимать по проблемам переговоров о разоружении, что именно стояло за тем или иным новшеством, которое они предлагали партнеру по переговорам.

Стратегическое командно-штабное учение «Айви лиг»

«Айви лиг» («Ivy League» — «Лига плюща») — крупнейшее командно-штабное учение США, которое проводилось в марте 1982 года с главной целью: проверить реальность планов подготовки и ведения ядерной войны, выжить в условиях ядерного воздействия вероятного противника и «даже одержать победу» (!).

В учении принимали участие высокопоставленные члены администрации президента, Комитет начальников штабов, штабы видов ВС, основных и специальных командований ВС США, органы управления Стратегических ядерных сил (СЯС), Федеральное управление по действиям в чрезвычайной обстановке (ФЕМА), Федеральная система связи, а также ряд других министерств, ведавших материальнотехническим обеспечением объектов военной и гражданской инфраструктуры. Общее количество участников учения составляло более тысячи человек. Оперативное руководство учением осуществлял председатель Комитета начальников штабов ВС США. С учетом того, что КШУ «Айви лиг» проводилось в общенациональном масштабе, то в сценарии участия предусматривалось политическое руководство учением главой государства, который, как известно, является Верховным главнокомандующим ВС США. Однако в ходе учения роль президента выполнял бывший государственный секретарь Роджерс, а вице-президента — бывший директор ЦРУ Хелмс, которые по своим прежним должностям были в определенной мере компетентны в вопросах ядерной стратегии США. Что же касается президента Р. Рейгана, то он лично следил за ходом учения.

Характерная особенность учения «Айви лиг» (что отмечалось в планирующих документах) заключалась в том, что впервые в США на уровне высшего военно-политического руководства отрабатывались конкретные вопросы, касающиеся использования ядерного оружия: кто, когда, в какой обстановке принимает решение и отдает приказ на применение тактических и стратегических ядерных средств по целям и объектам, расположенным на территории СССР и других стран Организации Варшавского договора и даже на территории нейтральных и лояльных в отношении США государств, если, конечно, эти цели и объекты фигурировали в Едином комплексном оперативном плане СИОП.

Сценарий командно-штабного учения «Айви лиг-82» был составлен на основе одного из вариантов плана СИОП. Содержание сценария сводилось к следующему. На Дальневосточном театре войны возникает вооруженный конфликт между КНДР и Корейской Республикой (КР). Правительство США незамедлительно принимает решение о поддержке КР силами группировки американских войск, находившейся в Южной Корее и Японии. Одновременно США приводят в полную боевую готовность ряд командований и объединений на других театрах войны и прежде всего в Европе, в результате чего возникает военный конфликт между НАТО и Организацией Варшавского договора (ОВД), причем, по замыслу авторов сценария учения, наступающей стороной являются Объединенные вооруженные силы ОВД. В создавшейся ситуации президент США принимает решение об ограниченном использовании ядерного оружия против наступающих войск ОВД и нанесении ядерных ударов по стратегическим объектам на территории Советского Союза и других стран — союзников СССР. Дальнейшее развитие военных действий на Европейском театре войны, согласно последовательному объявлению вводных, фигурирующих в сценарии учения, перерастает в ядерную войну с применением всего арсенала американских ядерных средств. При этом важно подчеркнуть, что к тому времени этот арсенал, созданный на основе «атомного изобилия», достигнутого в США еще к концу 1950-х гг., позволял «использовать» (по сценарию учения) свыше 10 тысяч единиц ядерных боеприпасов мощностью от 50 килотонн до 1–2 мегатонн.

При анализе учения «Айви лиг-82» необходимо подчеркнуть, что в его динамике весьма подробно отрабатывался весь комплекс действий президента, правительства, аппарата Комитета начальников штабов, штабов задействованных командований, объединений и соединений ВС США. При этом особое внимание уделялось вопросам организации эвакуации из Вашингтона (до начала применения ядерного оружия) членов правительства в защищенные в противоатомном отношении пункты управления. Отрабатывался также порядок передачи верховной власти (на случай гибели или выхода из строя главы государства), которая (согласно сценарию учения) переходила к вице-президенту, находившемуся на воздушном командном пункте (ВКП) Комитета начальников штабов, откуда ему надлежало управлять государством в период всеобщей и продолжительной ядерной войны. В связи с этим следует отметить, что в администрации президента Рейгана серьезно рассматривалась концепция «длительной ядерной войны» (protracted nuclear war), которая в то время, по мнению американских военных экспертов, могла бы вестись в течение от двух до шести месяцев. Возможность ведения продолжительной ядерной войны, как полагали американские эксперты, зависит от таких факторов, как восстановительные способности ВС, высокая живучесть ядерных сил, наличие защищенных в противоатомном отношении пунктов управления и укрытий, органов материальнотехнического снабжения ВС и жизнеобеспечения.

В целом, судя по высказываниям высших военных должностных лиц США, длительная ядерная война считалась вполне возможной. Так, министр обороны Уайнбергер в 1982 году в своем докладе о военных проблемах США подчеркнул необходимость создания стратегических ядерных сил, «обладающих устойчивой живучестью даже в самых сложных условиях длительной ядерной войны». Концепция «длительной ядерной войны» оказала серьезное влияние на разработку в США новых принципов ядерного планирования вообще и конкретного применения ядерных средств стратегического назначения в частности. Таким образом, можно полагать, что концепция «длительной ядерной войны» впервые была официально «опробована» в процессе стратегического командно-штабного учения «Айви лиг-82» и, видимо, в этом заключается главная особенность этого учения.

Для завершения характеристики КШУ «Айви лиг-82» можно привести политическую оценку этого учения, сделанную в ФРГ независимыми экспертами. «Игра с ядерной смертью, — указывается в этой оценке, — является исторически поворотным пунктом. Дело в том, что после мартовского учения 1982 года стало предельно ясно: для Рейгана и его администрации начало ядерной войны не становится автоматически началом конца. По их мнению, даже такую войну можно вести ограниченно и, возможно, даже выиграть. Признанием этой посылки администрация Рейгана полностью отмежевалась от основных принципов, которых придерживались ее предшественники». К этой оценке можно бы добавить, что такая оценка была сделана именно в Германии, которая считалась надежным союзником Соединенных Штатов Америки.

Стратегическое командно-штабное учение «Глоубл шилд»

«Глоубл шилд» («Global Shield» — «Глобальный щит») — учение Стратегического авиационного командования (САК) занимает особое место в боевой и оперативной подготовке вооруженных сил США. САК было создано в марте 1946 года в качестве отдельного вида ВС, которому были определены следующие основные задачи: глубокая воздушная разведка континентальных и океанских ТВД; подготовка и ведение наступательных операций самостоятельно или во взаимодействии с сухопутными войсками и ВМС; нанесение ядерных ударов по стратегически важным объектам на территории вероятного противника. Выполнение этих задач возлагалось на части и соединения стратегической авиации, на вооружении которых вначале были тяжелые бомбардировщики (ТБ) В-29, а в последующем B-52G и В-52Н. Зоны проведения учений охватывали Северную Америку, Арктику, Западную Европу, районы Атлантического и Тихого океанов. Впервые учение «Глоубл шилд» было проведено в июле 1979 года, затем учения этого типа проводились ежегодно.

Учение «Глоубл шилд» носит комплексный характер, именно это является его главной особенностью. В самом деле, с одной стороны, это командно-штабное учение, поскольку в его планирующих документах превалирует отработка вопросов проверочного, оценочного, в целом гипотетического характера, то есть вопросов, реализация которых представляется возможной только в результате всестороннего и детального анализа, что считалось важнейшей задачей штаба САК. С другой стороны, «Глоубл шилд» можно рассматривать (хотя и в меньшей степени) войсковым учением, о чем свидетельствуют фигурирующие в сценарии учения задачи, реально выполняемые частями и соединениями САК, а также привлекаемыми на учение соединениями ВВС и ВМС.

К концу 1980-х гг. в структуре Стратегического авиационного командования произошли существенные изменения. К этому времени САК уже объединяло два компонента стратегических ядерных сил: 1) межконтинентальные баллистические ракеты (МБР); 2) стратегическую бомбардировочную и разведывательную авиацию. Кроме того, в состав САК были переданы самолеты резервной системы управления вооруженными силами США — воздушные командные пункты (ВКП). В то время в составе САК уже имелось около 1000 МБР MX и «Минитмэн», свыше 400 тяжелых (В-520, В-52Н, В-1В) и средних (ГВ-111) бомбардировщиков, около 70 разведывательных самолетов (11-2, 5Р-71А) и более 40 самолетов ВКП. В общем, из всей триады Стратегических ядерных сил США доля САК составляла около 70 % носителей и 55 % ядерных боезарядов. Что же касается изменений задач САК, то в этом отношении наиболее показательным было учение «Глоубл шилд», проведенное в 1989 году, в котором, как видно из его сценария, отрабатывались следующие вопросы: проверка готовности органов управления в частях и соединениях САК; организация взаимодействия внутри САК, а также координация действий САК с командованиями и соединениями ВВС и ВМС; проверка боеготовности на уровне подразделений и частей САК; действия штабов соединений САК (после получения приказа Верховного главнокомандующего ВС США на применение ядерного оружия) по организации ядерных ударов (условных) межконтинентальными баллистическими ракетами и тяжелыми бомбардировщиками по ВС и стратегическим объектам на территории вероятного противника.

При анализе планирующих документов, подготовленных для учений типа «Глоубл шилд», обращают на себя внимание особенности их сценариев. Прежде всего следует отметить, что эти сценарии, как правило, не увязывались с реальной геостратегической ситуацией, сложившейся к началу учений. Обычно в этих сценариях предусматривались: резкое усиление международной напряженности; возникновение кризисной ситуации в одном или в двух регионах мира; вооруженный конфликт, постепенно перерастающий в обычные крупномасштабные боевые действия.

В динамике учений «Глоубл шилд» особо следует отметить такие эпизоды, как реальные пуски МБР (без ядерных боеголовок), условные пуски баллистических ракет с атомных подводных лодок, а также практические бомбометания на полигонах с предварительным преодолением зоны ПВО «противника». Кроме того, тяжелые бомбардировщики из состава САК имитировали налеты авиации «противника» на территорию Северной Америки. Для «отражения» этих налетов были «задействованы» средства ПВО Объединенного командования воздушно-космической обороны Североамериканского континента (НОРАД). И еще. В ходе учений «Глоубл шилд» тяжелые бомбардировщики из состава 43 авиакрыла, базирующегося на острове Гуам, демонстрировали выполнение договорных американских обязательств по «совместной обороне» с Японией и Южной Кореей.

На заключительном этапе учений «Глоубл шилд» обычно проводились тренировки с целью проверки усвоения командным составом САК следующих вопросов: особенности обращения с ядерными средствами; выполнение специальных мер по обеспечению «ядерной безопасности»; восстановление боеспособности самолетов; ликвидация последствий ядерных ударов «противника»; обеспечение надежности систем связи.

Судя по параметрам данного учения (цель, замысел, используемые силы и средства, глобальный размах, взаимодействие основного исполнителя — САК — с другими видами ВС США, а главное, решимость применения ядерного оружия, с учетом «хиросимского опыта»), это учение имело ярко выраженный наступательный характер.

Важно обратить внимание на тот факт, что в 1985 году в совместном советско-американском заявлении было сказано, что «ядерная война» никогда не должна быть развязана, в ней «не может быть победителей», причем США и СССР обязались не стремиться к достижению военного превосходства и подчеркнули важность предотвращения любой войны между США и Советским Союзом.

Стратегическое командно-штабное учение НАТО «Винтекс»

Стратегическое командно-штабное учение «Винтекс» («Wintex» — «Зимнее учение») было и, видимо, остается главным стратегическим командно-штабным учением Североатлантического союза, высшей формой оперативной подготовки Объединенных вооруженных сил (ОВС) НАТО. Впервые КШУ «Винтекс» состоялось в 1971 году. Затем учения этого типа стали проводиться один раз в два года (по нечетным годам) в пределах «зоны ответственности» НАТО, которая, как известно, охватывает территорию стран — участниц этого блока и акватории северной части Атлантического океана к северу от тропика Рака и Средиземного моря.

Как отмечалось в натовских планирующих документах, основные цели и задачи учений «Винтекс» включали: проверку эффективности системы управления Объединенными вооруженными силами НАТО; отработку схемы перевода ВС с мирного на военное положение; развертывание частей и соединений ОВС блока в назначенных им районах; переброску резервных войск из США на Европейский театр войны; подготовку и ведение обычных боевых действий и перерастание их в операции с применением вначале тактических, а затем (при необходимости) стратегических ядерных средств.

В учениях «Винтекс» обычно принимали участие командования и штабы ОВС НАТО в Европе, на Атлантике и в зоне пролива Ла-Манш (штабы объединенных тактических командований, армий, корпусов и дивизий). Кроме того, в процессе подготовки и динамики учений участвовали представители министерств обороны, генеральных штабов и отдельные гражданские ведомства государств — членов НАТО, обеспечивающие материально-техническое снабжение вооруженных сил.

Началу учений «Винтекс» предшествовала тщательная подготовка, продолжительность которой составляла от полутора до двух лет. В процессе этой подготовки разрабатывался комплекс планирующих документов: общий сценарий, оперативные приказы, боевые распоряжения, перечень вводных, указания по тыловому обеспечению ОВС НАТО. При этом следует отметить, что военно-политическое руководство блока уделяло первостепенное внимание общему сценарию учения, особенно его главному элементу — исходной стратегической ситуации, сложившейся в мире к началу учения. В основу этой ситуации обычно закладывалось реальное соотношение сил между НАТО и Организацией Варшавского договора, а также американские и натовские концепции о возможном характере будущей войны. Исходя из этих концепций и соотношения сил на Европейском театре войны, штаб ОВС НАТО моделировал условия возникновения военного конфликта, его динамику и вероятный исход.

Особо важно подчеркнуть, что оперативные аспекты учений «Винтекс» проигрывались на основе коалиционной стратегии, действующей к началу учения. Так, для учения «Винтекс-75» приказы, боевые распоряжения и перечень вводных были разработаны на основе стратегии «гибкого реагирования», согласно которой предусматривалось «дозированное» использование ВС (включая ядерные средства) соразмерно с масштабом опасности, возникающей на отдельных ТВД или на всем Европейском театре войны. Практически в ходе учений отрабатывались варианты возникновения обычного ограниченного по масштабам военного конфликта с последующим его перерастанием в ядерную войну. В этом отношении характерным было учение «Винтекс», проводившееся в марте 1975 года. До начала этого учения в течение 8-10 дней велись конкретные подготовительные мероприятия, заключавшиеся главным образом в проверке в ОВС НАТО систем связи и тревог. Собственно учение (динамика) включало два этапа: 1) завершение перевода ОВС блока с мирного на военное положение и отработка вопросов по подготовке и ведению обычных операций («conventional conflict»); 2) перерастание обычных боевых действий в операции с «применением» сначала тактических, а затем стратегических ядерных средств. Причина подобной эскалации, судя по содержанию сценария учения, заключалась в исчерпании оборонительных возможностей ОВС НАТО в условиях обычных боевых действий. Иными словами, согласно общему замыслу учения «Вин-текс-75». Объединенные вооруженные силы блока могли сдерживать наступление вооруженных сил ОВД в течение не более двух недель.

При рассмотрении планирующих документов по учениям типа «Винтекс» следует подчеркнуть, что в них нашли отражение такие важные понятия в области ядерного планирования, как «ядерный порог», система «двойного ключа», система «48-часовой готовности ядерных средств». Сущность этих понятий сводится к следующему.

«Ядерный порог» означает момент перехода к первоначальному применению ядерного оружия в ходе обычной войны. «Ядерный порог» определяется (во времени и в пространстве) резким изменением соотношения сил противоборствующих сторон в общей обстановке, сложившейся на театре войны. По времени ядерный порог (ЯП) исчисляется с момента начала обычных боевых действий до момента первоначального применения ядерного оружия. Чем больше времени пройдет от начала обычных военных действий до первого ядерного взрыва на театре войны, тем ВЫШЕ будет «ядерный порог», и, наоборот, чем меньше будет этот промежуток времени, тем НИЖЕ «ядерный порог». Таким образом, «высота» ЯП зависит от продолжительности времени между началом обычной войны и первым ядерным ударом. В пространстве ЯП определяется теми критическими рубежами, на которые вышли наступающие войска противника (по сценариям КШУ типа «Винтекс» имеются в виду ВС ОВД), причем развитие наступления означало бы разгром, катастрофическую ситуацию для ОВС НАТО, оборонявших эти рубежи.

Система «двойного ключа», действующая в НАТО со времени размещения ядерного оружия на Европейском театре войны, представляет собой принцип принятия членами альянса решения, согласно которому ядерное оружие может применяться только при согласии: 1) страны — владельца ядерного оружия; 2) страны, на территории которой размещены ядерные средства и их носители.

Система «48-часовой готовности ядерных средств» означает готовность ядерных сил на театре войны к применению не позднее, чем через 48 часов после начала обычных военных действий.

В общей оценке командно-штабных учений типа «Винтекс» следует особо отметить различие в достижении их оперативных и политических целей. Судя по содержанию основных планирующих документов, оперативные цели и задачи учений, как правило, отрабатывались почти в полном объеме. Что же касается политических аспектов этих учений, особенно решения таких проблем, как участие в КШУ всех (без исключения!) членов блока, то здесь военно-политическое руководство НАТО сталкивалось с серьезными, порой непреодолимыми затруднениями. Так, член НАТО Греция категорически отказалась участвовать в КШУ «Винтекс-75», несмотря на настойчивые приглашения со стороны Верховного главнокомандующего ОВС НАТО в Европе. Причина этого отказа заключалась в том, что в то время в Греции усиливалась кампания с целью выхода страны из военной организации блока (возможно, по примеру Франции, которая, как известно, в 1966 году вышла из военной структуры НАТО и добилась вывода из Парижа руководящих органов Североатлантического союза). Турция, также являясь членом НАТО, отказалась принимать участие в этом КШУ, несмотря на визит в Анкару Верховного главнокомандующего ОВС НАТО в Европе американского генерала Хейга. Причина турецкого уклонения носила меркантильный характер — недовольство Турции прекращением американской экономической помощи и осложнения в связи с этим внутриполитической обстановки в стране. Так что вследствие уклонения Греции и Турции от участия в КШУ «Винтекс-75» военному руководству блока пришлось бы срочно вносить в сценарий учения изменения, касающиеся оперативной обстановки на Южноевропейском ТВД, в зоне ответственности которого должны были действовать греческие и турецкие вооруженные силы.

Таким образом, главное значение командно-штабных учений типа «Винтекс» заключалось в том, что военно-политическое руководство Североатлантического союза (в котором главная, определяющая роль принадлежит Соединенным Штатам Америки) уделяло и, судя по всему, продолжает уделять основное внимание вопросам подготовки войны с использованием ядерного оружия, которое со времен Хиросимы согласно стратегии США и НАТО продолжает оставаться не столько сдерживающим фактором, сколько наиболее эффективным боевым средством.

Отслеживание атомных сценариев США и НАТО и их отработки в ходе учений в непосредственной близости от границ нашей страны позволило убедиться в том, что вопреки обычно декларируемой оборонительной версии учений и маневров они исходят из практического применения ядерного оружия после преодоления «ядерного порога», то есть срока с начала возникновения конфликта до использования в той или иной форме этого вида оружия массового уничтожения.

Причем уровень «ядерного порога» снижается, чтобы позволить максимально быстро и эффективно подавить сопротивление «противника» или уничтожить его. Несколько закамуфлировав эти цели, приписывая в ходе учений агрессивные намерения другой стороне, руководители НАТО и США, несмотря на провозглашенные «партнерские отношения» с нынешней Россией, усиливают ранее намеченные ими цели ликвидации Советского Союза как государства, перенося эти цели уже на наше современное государство — Российскую Федерацию. Тем самым сохраняется в несколько завуалированном виде антироссийская направленность военных приготовлений с использованием военного потенциала бывших стран — членов Организации Варшавского договора, ныне присоединившихся к НАТО.

Следует также отметить, что в очередном плане СНОП, утвержденном в 1999 году, фигурируют три тысячи целей и объектов, подлежащих уничтожению ядерным оружием («ядерные цели»), 2260 из них, как показали данные, добытые внешней разведкой, находятся на территории России. Они подразделены на четыре категории: ядерные объекты — 1100, органы политического и военного управления -160, группировки обычных ВС — 500, предприятия военно-промышленного комплекса — 500. Остальные ядерные цели в плане СИОП распределены между Китаем и рядом других стран — Иран, Ирак (план верстался до начала нападения на эту страну), Северная Корея и другие.

Как показали практические действия по нападению на Югославию и Ирак, США и их ближайшие союзники соблюдают в основном отработанные сценарии, в частности факторы внезапности, массированного поражения военных и гражданских объектов. Все эти операции проводятся под непосредственным руководством американских командующих по схемам «монополярного мира», где за США сохранены главные командные позиции.

Другой вывод, вытекающий из анализа добытых внешней разведкой сведений, — усиление намерений США применить нечто подобное известной концепции «евростратегической войны», используя для этого расширение «зоны ответственности» НАТО на Восток. Иными словами, речь идет о создании военных баз на территории новых членов альянса, в результате чего резко возрастет мобильная досягаемость ВВС блока, что окажется весьма серьезной угрозой для России на Западе. Кроме того, уже имеющиеся базы американских ВВС в Афганистане, в среднеазиатских (бывших республиках СССР) странах являются непосредственной опасностью для России с Юга.

На столе внешней разведки оказался и ряд разработок, подобных рассмотренным выше сценариям стратегических КШУ. В этих разработках фигурируют варианты ударов с применением 30 тысяч крылатых ракет мобильного базирования, которые находятся в Афганистане, в среднеазиатских странах, а затем появятся в Прибалтике и Польше.

Следует также отметить состояние Стратегических ядерных сил России, особенно приближение ряда основных ракет (из состава РВСН) к их предельному техническому ресурсу, а также тот факт, что значительная часть из них была уничтожена по Договору СНВ-2. Обращают на себя внимание такие прогнозирующие разработки, как американский программный документ «Единая перспектива 2010», а также «Доклад о глобальных тенденциях мирового развития до 2015 года», подготовленный в конце 2000 года группой американских экспертов из разведывательных служб США (ЦРУ, Бюро анализа и исследований госдепартамента). В этом докладе рассматриваются пессимистические перспективы существования России и дается тревожная оценка растущей военной мощи Китая.

Практическими действиями США, как следствие этих прогнозирующих разработок, были: выход Соединенных Штатов Америки из Договора ПРО-72 (13 июня 2002 г.), который был краеугольным камнем обеспечения геостратегической стабильности, продвижение военной инфраструктуры НАТО на восток и, конечно же, создание в США дорогостоящей Национальной противоракетной обороны. Все это свидетельствует о намерении США сломать достигнутые договоренности, добиться односторонних преимуществ и права применять новые виды оружия.

5. Тревоги и надежды Ташкентского форума

(из воспоминаний ветерана разведки)

Глубокой ночью 11 января 1966 года в номере представителей советской разведки в гостинице «Ташкент» раздался тревожный телефонный звонок. Звонили из аппарата премьера Косыгина.

— Только что стало известно о внезапной кончине премьер-министра Индии Лала Бахадура Шастри. Помогите срочно организовать доставку индийской делегации в аэропорт для перелета в Индию с соблюдением всех дипломатических процедур и формальностей…

Дежурный по разведгруппе буквально лишился дара речи. Как же так? Еще несколько часов назад этот энергичный лидер индийской делегации на мирных индо-пакистанских переговорах принимал поздравления по поводу успешного завершения встречи руководителей двух конфликтующих государств, и вдруг — такой трагический финал… Неужели все усилия и надежды Москвы были впустую?

Встрече в Ташкенте предшествовало резкое обострение отношений между двумя крупными государствами Азии. В основе конфликта лежали разногласия о территориальной принадлежности Кашмира, статус которого остался не до конца отрегулированным после ухода из Индостана англичан и образования двух государств: Индии и Пакистана.

Эта проблема периодически вызывала обострение обстановки между двумя странами в районе Кашмира. В августе 1965 года пакистанцы направили несколько тысяч моджахедов в Кашмир с целью поднять население этого штата против индийского правительства. Это им не удалось, но вторжение пакистанцев переросло в серьезный вооруженный конфликт.

Столкновение между двумя крупными государствами Азии расценивалось в Советском Союзе как возникновение опасного очага войны, который необходимо немедленно погасить. Военные действия, развернувшиеся в Кашмире, вызывали озабоченность советского правительства еще и потому, что этот район примыкал непосредственно к границам СССР. В Москве понимали, что противоречия между Индией и Пакистаном сплелись в такой сложный клубок, что распутать его можно было только при наличии доброй воли сторон, в спокойной обстановке и при чрезвычайном терпении. Именно поэтому в посланиях президенту Пакистана Айюб Хану и премьер-министру Индии Л.Б. Шастри, направленных 4 сентября 1965 года, председатель Совета Министров СССР А.Н. Косыгин подчеркивал: «В нынешней серьезной обстановке вряд ли следует на первый план выдвигать вопрос о причинах возникновения конфликта и искать, кто прав, а кто виноват. Главные усилия должны быть сосредоточены на том, чтобы немедленно прекратить военные действия…» Этот призыв к Индии и Пакистану сопровождался в послании Косыгина предложением добрых услуг советского правительства.

Однако вооруженный конфликт продолжался, и 17 сентября Косыгин направил главам Индии и Пакистана новое послание, в котором от имени советского правительства внес на их рассмотрение предложение установить непосредственный контакт друг с другом в целях достижения договоренности о восстановлении мира между обеими странами. «В случае, если того пожелают обе стороны, — говорилось в послании, — во встрече мог бы также принять участие председатель Совета Министров СССР. Такая встреча могла бы быть проведена, например, в Ташкенте или в каком-либо другом городе Советского Союза».

20 сентября президент Айюб Хан и 22 сентября премьер-министр Л.Б. Шастри в ответах на послание Косыгина дали свое согласие на проведение переговоров в Ташкенте. Этому способствовала принятая благодаря усилиям Советского Союза резолюция Совета Безопасности ООН, предлагавшая Индии и Пакистану прекратить огонь и использовать политические методы для решения спорных проблем. Это положение резолюции было выполнено, и в ночь с 22 на 23 сентября на индо-пакистанских фронтах наступило перемирие. Путь к встрече в Ташкенте был открыт.

В Москве началась подготовительная работа к переговорам в Ташкенте, которые были намечены на 4 января 1966 года. В этой работе активное участие приняла и внешняя разведка (Первое главное управление КГБ), которая уже располагала солидной информацией по кашмирской проблеме и другим вопросам индийско-пакистанских отношений. Тем не менее, когда было принято решение о переговорах, перед резидентурами в Дели и Карачи была поставлена задача максимально эффективно задействовать все имеющиеся возможности для получения дополнительной актуальной информации. Полученные сведения своевременно направлялись в Центр и учитывались при подготовке к предстоящим переговорам.

Сотрудники разведки тщательно готовились к выполнению задач в Ташкенте, задействуя все возможности.

К концу декабря 1965 года была сформирована оперативная группа сотрудников разведки, перед которой ставилась задача обеспечить на месте, в Ташкенте, А.Н. Косыгина необходимой информацией. В группу были включены специалисты по проблемам Азии. На них возлагалась задача по добыче, анализу и обработке поступающей информации и подготовке ежедневной оперативной сводки для А.Н. Косыгина. Подготовке к предстоящей работе группы в Ташкенте большое внимание уделял начальник разведки А.М. Сахаровский. 1 января эта группа прибыла в Ташкент.

В этот и последующие дни в столицу Узбекистана стали съезжаться многочисленные советские и иностранные журналисты, их размещали в гостинице «Ташкент», превращенной на время переговоров в пресс-центр. А 3 января население Ташкента тепло приветствовало высоких гостей из Пакистана и Индии. А.Н. Косыгин встречал их в аэропорту и провожал в резиденции, отведенные в поселке Дарман. Сразу же началась практическая работа.

Об интенсивности дальнейших переговоров красноречиво говорит частота и количество встреч их участников. За шесть дней Косыгин провел с руководителями Индии и Пакистана 15 встреч. С 5 января практически ежедневно встречались министры иностранных дел Индии, Пакистана и Советского Союза для согласования вопросов к предстоящим встречам руководителей делегаций.

С первого же дня саммита оперативная группа разведки встала практически на бессменную вахту по добыче сведений, важных для успешного проведения переговоров. Немалое внимание уделялось и информации о настроениях среди освещавших встречу иностранных журналистов. При этом учитывалось, что переговоры проходили в обстановке, когда мир находился в состоянии холодной войны. Недоброжелатели Советского Союза пытались всеми способами поставить под сомнение возможность позитивного исхода ташкентской встречи. Многие политические обозреватели на Западе поспешили расценить советские предложения об организации переговоров в Ташкенте как бесперспективный политический шаг Москвы. Причем аргументом для них служил печальный опыт выступавших от имени ООН многочисленных посредников, а также неоднократные безуспешные попытки Англии и США выступить в роли «примирителей» в Индостане. Обозреватель американского агентства Ассошиэй-тед Пресс писал из Вашингтона: «Соединенные Штаты были бы удивлены, если бы на организованных по инициативе Советского Союза мирных переговорах было быстро достигнуто какое-то соглашение». Попытки заронить сомнение в успехе переговоров предпринимались и некоторыми западными журналистами на их пресс-конференции в Ташкенте.

Пресс-конференции представителей индийской и пакистанской делегаций и советского представителя проводились каждый день вечером в гостинице «Ташкент». Журналисты получали на этих прессконференциях весьма скудную информацию. Представители сторон высказывали, как правило, осторожный оптимизм, отмечая некоторое, хотя и медленное, движение вперед в переговорах. Излюбленным выражением для характеристики прогресса в переговорах Айюб Хана и Шастри стало выражение «дюйм за дюймом».

По вечерам после пресс-конференций гостиница «Ташкент» превращалась в своего рода журналистский дискуссионный клуб. В ресторане, в холлах, в баре и номерах гостиницы выдвигались гипотезы, строились прогнозы и высказывались самые различные догадки о том, что действительно происходит за закрытыми дверьми переговоров. Ход переговоров и позиции сторон подвергались ежевечернему анализу и группой сотрудников разведки.

Все понимали, что переговоры идут трудно и что основные сложности могут возникнуть в связи с разным подходом сторон к кашмирской проблеме. Согласно ранее выраженной официальной точке зрения Индии, проблема Кашмира не могла быть предметом переговоров. Пакистан же, наоборот, считал, что без обсуждения кашмирской проблемы переговоры вообще беспредметны. Первый тревожный сигнал прозвучал на пресс-конференции на третий день переговоров 6 января. Выступая на этой пресс-конференции, представитель Пакистана заявил, что, с пакистанской точки зрения, «жизненно важно обсудить во всей глубине проблему Джамму и Кашмира». При этом он добавил, что по другим проблемам между представителями Индии и Пакистана «есть достаточное взаимопонимание».

О серьезных разногласиях по кашмирскому вопросу между руководителями Индии и Пакистана сотрудникам оперативной группы советских разведчиков стало известно в первые же дни переговоров. Уже в первых беседах А.Н. Косыгина с Айюб Ханом и Шастри еще до официального открытия конференции, состоявшихся вечером 3 января и имевших целью согласовать повестку дня, пакистанцы заняли непримиримую позицию. Они заявили о необходимости в первую очередь решить на переговорах кашмирскую проблему, причем на пакистанских условиях. Были получены также сведения о том, что Айюб Хан и Шастри вообще не хотели больше встречаться. В сложном положении оказался А.Н. Косыгин, так как в случае провала ташкентской встречи речь шла о престиже не только его лично, но и Советского Союза.

В этой ситуации сотрудник оперативной группы, аккумулировавший всю разведывательную информацию по данному вопросу, предложил составить докладную записку для А.Н. Косыгина, в которой были бы определены пути выхода из тупика. Получив одобрение руководства, он уже 4 января составил записку, которая и была доложена Председателю Совета Министров СССР. На ее рассмотрение А.Н. Косыгину потребовались сутки. Для опергруппы они были сутками мучительного ожидания. Ведь разведчики вторгались в уже составленный ранее официальный план действий на переговорах. Через сутки А.Н. Косыгин пригласил к себе первого заместителя председателя КГБ СССР Н.С. Захарова, возглавлявшего оперативную группу, и заявил, что полностью согласен с содержанием записки и что в дальнейшем будет действовать в соответствии с изложенными в ней предложениями.

В записке, в частности, предлагалось добиться от участников переговоров согласия не обсуждать кашмирский вопрос, а отложить его решение на период после нормализации отношений между Индией и Пакистаном. В ходе же переговоров в Ташкенте решить в первую очередь вопросы об отводе войск, о принятии принципа решения спорных вопросов мирным путем, прекратить взаимную острую пропаганду, восстановить и расширить официальные отношения между Индией и Пакистаном с упором на развитие экономических связей.

Несмотря на то что последний день переговоров — 9 января — было воскресенье, оно оказалось днем крайне напряженной работы. Глава советского правительства неоднократно встречался то с Шаст-ри, то с Айюб Ханом. Встречи продолжались и поздно вечером, уже после традиционной пресс-конференции. Усилия, направленные на поиск решений, приемлемых для обеих сторон, не ослабевали. Пакистанский представитель заявил на вечерней пресс-конференции, что он остается оптимистом, а представитель Индии сказал: «Мы продолжаем надеяться». Вместе с тем на пресс-конференции было объявлено о намерении обеих делегаций покинуть Ташкент во вторник, 11 января. Это означало, что в распоряжении участников переговоров оставался всего один день.

Всех, кто в Ташкенте следил за ходом переговоров, естественно, волновал вопрос, чем они закончатся. Те, кто искренне переживал за исход ташкентской встречи, начали говорить в кулуарах, что завершение переговоров даже без всякого итогового документа нельзя будет рассматривать как полную неудачу, ибо трудно вообще рассчитывать на устранение основных разногласий сторон. Однако настойчивость и дипломатическая гибкость А.Н. Косыгина принесли свои плоды и последний день переговоров — 10 января — опрокинул все пессимистичные предсказания.

Как и в день открытия переговоров, в 16 часов Косыгин с согласия президента Пакистана Айюб Хана и премьер-министра Индии Шастри открыл заключительное заседание ташкентской встречи. В зале заседания прозвучали слова главы советского правительства о том, что сейчас будет зачитана Ташкентская декларация. Текст декларации был зачитан на русском и английском языках, после чего президент Пакистана и премьер-министр Индии подписали ее и обменялись сафьяновыми папками с этим важным документом. А.Н. Косыгин подошел к участникам переговоров и поздравил их с успешным завершением встречи. Айюб Хан и Шастри под овации зала скрепили свои подписи долгим дружеским рукопожатием.

В заключительной части Ташкентской декларации премьер-министр Индии и президент Пакистана заявили о своих чувствах глубокой признательности и благодарности руководителям Советского Союза, советскому, правительству и лично Председателю Совета Министров СССР за конструктивную, дружественную и благородную роль в организации встречи, которая привела к взаимно удовлетворительным результатам.

День подписания декларации завершился большим приемом в честь руководителей Индии и Пакистана. Настроение было праздничным. Дом прессы в гостинице «Ташкент» еще долго после приема гудел многоязычьем.

Приподнятое настроение было и у сотрудников разведки. При зачтении текста декларации они испытывали особые чувства, узнавая во многих параграфах мысли, изложенные ими в докладной записке Косыгину. Стало известно, что А.Н. Косыгин дал высокую оценку их работе.

Местная газета «Правда Востока» констатировала: «Ровно неделю длились переговоры, по-разному их оценивала мировая пресса. Но эта минута свела все оценки к одной: на столе лежит самое весомое доказательство плодотворности Ташкентской встречи — текст согласованной обеими сторонами Декларации».

Как и предполагалось, в Ташкенте сложную кашмирскую проблему решить было невозможно. Однако руководители Индии и Пакистана заявили в Ташкентской декларации о твердой решимости восстановить нормальные и мирные отношения между своими странами и подтвердили свое обязательство в соответствии с Уставом ООН не прибегать к силе и решать свои споры мирным путем. «Именно с учетом этого, — говорилось в декларации, — обсуждался вопрос о Джамму и Кашмире, и каждая из сторон изложила свою соответствующую позицию».

Сразу же после подписания Ташкентской декларации Индия и Пакистан приступили к реализации предусмотренных декларацией мер по установлению мира на Индостане. Еще находясь в Ташкенте, вечером 10 января секретарь пакистанского Министерства информации и радиовещания отдал распоряжение, в котором государственному радио Пакистана рекомендовалось воздерживаться от каких бы то ни было антииндийских высказываний. Обе стороны сразу же приступили к реализации предусмотренного декларацией отвода войск с территорий, захваченных ими во время военных действий, и их отвод закончился точно в установленный декларацией срок — 25 февраля. Внезапная смерть премьер-министра Шастри омрачила настроения индийцев, но не смогла помешать выполнению договоренностей. К середине января были восстановлены нормальные дипломатические отношения между Индией и Пакистаном, и послы (верховные комиссары) обеих стран вернулись к исполнению своих обычных обязанностей. В январе же между странами были восстановлены авиасообщение и почтово-телеграфная и телефонная связь. Все это говорило о существенном сдвиге в сторону нормализации отношений между Индией и Пакистаном.

На одной из пресс-конференций в Ташкенте пакистанский представитель Гохар подчеркнул, что Советский Союз предоставил Пакистану и Индии великолепную возможность нормализовать свои отношения. «А уж как мы используем эту возможность, — сказал он, — это зависит от нас».

Опасный очаг войны был погашен. Достигнутые в Ташкенте договоренности обеспечили мирную пятилетку в отношениях между Индией и Пакистаном.

6. Афганистан, декабрь 1979 года

(глазами очевидца)

Вследствие чего разлагаются и гибнут победоносные в прошлом армии, как и почему рушатся мировые империи и супердержавы? Ответить на эти вопросы точно и объективно не может, наверное, ни один историк или политик.

Невозможно учесть и связать воедино все элементы исторических процессов, нет и механизма, который бы точно учитывал настроение общественных слоев и групп, а также возможные формы проявления этих настроений. Все объяснения крупных исторических явлений носят, по моему убеждению, лишь приблизительный характер.

Думаю, что в рамках подобной приблизительности я могу изложить и свое мнение по поводу нашей вовлеченности в афганские дела.

Тезис о том, что ввод наших войск в Афганистан был ошибкой советского руководства, получил широкое распространение в мире, и в этом никто уже как бы не сомневается. Мне кажется, что не сам ввод войск в Афганистан был трагической ошибкой, а именно их присутствие там в течение десяти лет.

Убедившись в течение первого года, что присутствие и военные действия нашей армии в Афганистане не способствуют ни стабилизации обстановки в стране, ни консолидации дружественного нам режима, из Афганистана надо было уходить.

Ни трезвости, ни мужества, ни дальновидности в этом вопросе советское руководство не проявило, хотя некоторые наши военачальники и политики хорошо понимали ситуацию.

На регулярных совещаниях, где обсуждалось развитие обстановки в Афганистане и на которых я присутствовал, маршал С.Ф. Ахромеев и генерал армии В.И. Варенников говорили вполголоса: «Поймите, ведь советская армия воюет с народом, и никакой победы в Афганистане быть не может!».

Мне кажется, что политические, экономические и национальные явления кризисного порядка, которые начали назревать в нашем государстве с 70-х годов, усугубила афганская эпопея. Афганистан не позволил нам выйти на поиски путей выхода из кризиса, что еще больше осложнило положение нашей армии и государства.

К афганской трагедии я лично оказался причастен, так как весь декабрь 1979 года провел в Кабуле, где выполнял вместе со своими коллегами указания руководства СССР и КГБ.

После смены власти в Кабуле 27 декабря 1979 года всем участникам этой операции было рекомендовано все забыть, а документы оперативного характера уничтожить. Ликвидировал и я свои служебные записи, где не только по дням и часам, но и по минутам было расписано, как развивались события в Афганистане в декабре 1979 года.

Прошли годы, сменилась власть и те начальники, которые призывали к молчанию, начали писать на афганскую тему мемуары, выступать на телевидении, давать интервью и т. п. Причем в авангарде рассказчиков о событиях в Афганистане почему-то оказались именно бывшие сотрудники КГБ, а отнюдь не армейские генералы. То ли представители КГБ устали от своей прежней тотальной секретности и им захотелось выйти из «зоны молчания», то ли в армии присяга оказалась покрепче? Не знаю.

Во всяком случае, рассказывать о некоторых «тайных операциях» разведки в Афганистане, на мой взгляд, не следовало бы, поскольку это разоружает и дезориентирует молодые поколения разведчиков.

Я не ставлю перед собой задачу написать все, что знаю о нашей вовлеченности в афганские дела, тем более что большинство интересных страниц этой эпопеи уже прочитаны и перевернуты.

Нет, наверное, смысла рассказывать вновь, кто и как принимал решение о вводе войск в Афганистан; как по приказу Амина задушили его «единственного и любимого» учителя Тараки; как в четырех специально сконструированных «гробах» вывозили кружным путем в Москву четырех ближайших соратников Амина, ставших его противниками; как откомандировывали из Кабула советских военных советников, испытывавших большие симпатии к Амину; как проходил штурм дворца Амина Дар-уль-Аман; как заменяли Бабрака Кармаля на Наджибуллу — обо всем этом не раз говорилось в средствах массовой информации, исследованиях и мемуарах.

В этой главе я хочу рассказать только о своем личном участии в афганских делах и о тех выводах, к которым я приходил на разных этапах развития обстановки в Афганистане.

После этих предварительных замечаний имеет смысл перенестись в ноябрь 1979 года и вспомнить, как все это начиналось.

Вызвал меня однажды начальник разведки В.А. Крючков и сказал, что в Афганистане назревают важные события. Правящая в стране Народно-демократическая партия Афганистана окончательно раскололась на два крыла — «Хальк» и «Парчам». Афганский диктатор Амин проявил себя как отъявленный фашист и палач афганского народа, и, кроме того, выявлены факты, говорящие о его готовности переориентироваться в своей политике на США. В этих условиях «пар-чамисты» начали подготовку к свержению Амина и взятию власти в свои руки. Задача разведки — помочь «парчамистам» покончить с Амином. Кому-то из руководства Первого главка надо выехать в Афганистан, дополнительно изучить обстановку, уточнить наши возможности и провести подготовительную работу по изменению ситуации в нужном нам направлении.

У меня не было никаких сомнений, что Крючков под определением «кому-то» имеет в виду меня, и я с готовностью согласился вылететь в Кабул в любое время.

Решив этот вопрос, начальник разведки поручил мне сформировать три-четыре группы из опытных сотрудников во главе с офицерами, знавшими персидский язык и обстановку в Афганистане и соседних с ним странах, для направления в Афганистан, чтобы в решающий момент оказать помощь «парчамистам».

С этого момента афганские дела надолго стали приоритетными в моей служебной деятельности. Боевые группы были сформированы, экипированы, вооружены и вместе с армейскими специалистами перебазированы на афганскую военную базу Баграм за несколько дней до событий.

Я же вылетел в Кабул раньше, в первых числах декабря 1979 года.

Зима… Холодно… Ночь… Аэродром «Чкаловское» погружен в темноту, мрачный и неуютный. Долго ищу самолет, в котором надо лететь на Баграм. Никто ничего не знает или просто не хочет говорить с неизвестным штатским человеком.

Наконец самолет найден. У меня диппаспорт на весьма прозаическое имя Николаева Петра Ивановича. Этот паспорт я, кстати говоря, нигде никому так и не предъявлял.

В списках пассажиров я значился и был допущен в самолет вместе с группой генералов и офицеров-десантников.

Среди группы военных старшим был заместитель командующего Воздушно-десантными войсками генерал-лейтенант Николай Никитович Гуськов. С ним я впоследствии, уже в Кабуле, составлял планы выхода наших войск на основные объекты столицы Афганистана, которые надлежало занять нашим армейским частям, и прикомандировывал к ним разведчиков КГБ, заранее изучивших обстановку на этих объектах.

Короче говоря, поводырями у армейских частей в Кабуле были сотрудники разведки из отряда «Каскад», владевшие местными языками.

Летели долго, разместившись на каких-то ящиках, мешках и перевернутых ведрах, и таким образом привыкали к суровым афганским будням. Было холодно и тревожно от полной неизвестности.

В Фергану прибыли перед рассветом, и здесь нас уже ожидали и стол, и кров, и объятия десантников, которые тоже уже целенаправленно готовились, как выяснилось позднее, к выброске в Афганистан.

На военный аэродром Баграм мы прилетели в этот же день в сумерках и расположились на ночь в армейских бункерах, а утром на нескольких машинах отправились в Кабул.

Незнакомая страна, незнакомые люди, но кого они все же мне напоминают? Да и пейзаж какой-то очень знакомый. Ага, вспомнил. Это же Йемен, где я когда-то работал. И горы такие, и люди бородатые, худощавые, мрачные, пропыленные. Кто одет в солдатскую шинель, кто в пальто, кто в драный халат. На ногах тоже большое разнообразие: и солдатские ботинки, и кеды, и даже галоши.

По всему видно, что достижения цивилизации проникают через Гиндукуш крайне медленно. Машины глохнут от разреженного горного воздуха. Постояв немного, снова движемся в сторону Кабула. Никто на нас не обращает внимания. К русским автоколоннам здесь давно уже привыкли.

В Кабуле прежде всего я встретился с генерал-лейтенантом Борисом Семеновичем Ивановым, старшим представителем КГБ, давно и хорошо мне знакомым, и вся моя дальнейшая работа проходила вместе с ним в полном единстве мнений и согласованности. Мы лишь распределили между собой участки работы, чтобы не мешать друг другу.

Жили мы с Борисом Семеновичем тут же, на территории посольства, и разлучались лишь ненадолго, чтобы поспать несколько часов ночью, но были, конечно, и полностью бессонные ночи. Чем ближе к 27 декабря — тем чаще.

Для того чтобы лучше разобраться в обстановке и оценить наши реальные возможности, я в первые же дни познакомился с руководителями некоторых советских коллективов. Среди них были посол СССР Фикрят Ахмеджанович Табеев, только что заступивший на свой пост; главный военный советник генерал-полковник Султан Ке-кезович Магомедов и находившийся во временной командировке в Афганистане первый заместитель министра внутренних дел генерал-лейтенант Виктор Семенович Папутин.

Вскоре я обнаружил, что никто из них не знает о готовящихся событиях, ничего не ведал об этом и резидент ГРУ.

Будет успех в смене власти в пользу «парчамистов», подумал я, — все лавры достанутся КГБ, окончится дело провалом — в ответе также окажется КГБ. Через несколько дней у меня сложилось вполне определенное мнение, что представительство и резидентура КГБ в Кабуле своими силами оказать решающую помощь «парчамистам» не в состоянии. Об этом мы с Б.С. Ивановым и докладывали в Центр. Но еще много дней руководство СССР не решалось поставить в известность главного военного советника и других должностных лиц высокого ранга о готовящемся перевороте и предрешенном вводе наших войск в Афганистан.

Ближе к дню «X» Виктор Семенович Папутин почувствовал какое-то движение и, обращаясь к нам с Борисом Семеновичем, сказал однажды: «Ребята, я вижу, что вы здесь что-то затеваете… Оставьте меня в Кабуле, я вам пригожусь с нашим отрядом «Кобальт». Мне в Москву не хочется возвращаться. Там в МВД, на самом верху, творятся плохие дела».

Знал он уже, конечно, что на замену ему министр внутренних дел Щелоков приготовил зятя Брежнева — Чурбанова — и хотел поэтому оттянуть свое унизительное отстранение. И оно вскоре действительно состоялось. Папутин не вынес этой несправедливости и пустил себе пулю в лоб как раз на следующий день после совершения переворота.

Примерно за неделю до переворота представительству КГБ, главному военному советнику и старшему представителю МВД было предложено общими усилиями, по единому плану и совместно с «парча-мистами» произвести смену власти. Посол СССР и резидент ГРУ так и не получили никакой информации по поводу грядущих событий.

Вместе с несколькими армейскими генералами мы с Б.С. Ивановым начали окончательную ревизию своих сил и возможностей «пар-чамистов» и после двухдневных изнурительных дебатов написали коллективную телеграмму Брежневу и своим министрам о том, что без войсковой поддержки мы не можем ручаться за успех переворота и что в случае его неудачи Афганистан будет для нас потерян навсегда, а посольство СССР будет разгромлено.

Лишь после этой телеграммы Москва поставила нас в известность, что поддержка армии будет обеспечена. Одна воинская часть будет из Баграма направлена для «защиты» дворца Амина в окрестностях Кабула во исполнение его просьбы (на самом деле — для штурма дворца), а 103-я гвардейская воздушно-десантная дивизия высадится на Кабульском аэродроме 25 декабря, для чего нам следовало обеспечить контроль над аэродромом.

В составе «защитников» дворца находились спецподразделения ГРУ ГШ и отряд КГБ во главе с моим коллегой и товарищем, заместителем начальника ПГУ КГБ СССР генерал-майором Юрием Ивановичем Дроздовым.

Заместитель начальника Воздушно-десантных войск Н.Н. Гуськов и я вместе с небольшой группой из Министерства обороны начали составлять план боевых действий.

Было выделено 8 объектов, которые должны были быть заняты боевыми группами 103-й гвардейской воздушной дивизии в первую очередь, а сотрудникам КГБ и МВД совместно с «парчамистами» было предписано провести предварительную работу на этих объектах, чтобы склонить работающих там людей отнестись спокойно к перемене власти.

Привожу по памяти эти объекты:

1. Дворец Амина.

2. Генеральный штаб афганской армии.

3. Тюрьма для политических заключенных в Пули-Чархи.

4. Служба разведки и контрразведки.

5. Министерство внутренних дел.

6. Министерство иностранных дел.

7. Радио и телевидение.

8. Телефонная станция.

Дворец Амина было поручено взять армейскому десантно-штурмовому подразделению и отряду Ю.И. Дроздова.

Поскольку при взятии дворца предполагались потери, на территории посольства мы развернули медицинский пункт.

После высадки воздушно-десантной дивизии на Кабульском аэродроме я выехал туда вместе со старшими разведывательно-диверсионных групп «Каскада» для прикомандирования их к дивизии. Это было 26 декабря 1979 года.

При знакомстве с командиром дивизии последний представился нам по всей форме: «Командир 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии генерал-майор Рябченко». Познакомившись с комдивом, я спросил у него, почему он не назвал свою дивизию полным титулом: «Краснознаменная, ордена Кутузова 2-й степени». Рябченко удивился этому вопросу и спросил: «А Вы-то откуда это знаете?» «В этой дивизии я воевал, и в ней же закончил военную службу», — пояснил я.

После этого мы зашли в штабную палатку, разбитую здесь же, на аэродроме, и распределили группы «Каскада» по частям и подразделениям 103-й дивизии.

Рябченко вызывал своих командиров, я знакомил их со старшими групп, совместно мы уточняли и ставили задачу, и наши товарищи тут же вливались в боевые порядки моей родной дивизии. Вот такая была неожиданная встреча с ней через 33 года.

Во время движения к объектам и в момент их занятия старшие групп «Каскада» были обязаны докладывать по рации в представительство КГБ (в здании посольства) о том, как развивается операция.

Мы же с Б.С. Ивановым должны были координировать их действия и информировать о развитии событий Москву по специальному телефону.

Вечером 27 декабря с наступлением темноты колонны 103-й дивизии ВДВ во главе с нашими группами (в некоторых из них были «парчамисты») двинулись по разработанным маршрутам. К утру 28го все операции должны были быть завершены.

Борис Семенович Иванов решил, что ему будет полезнее находиться не в штабе КГБ, а в штабе военного командования. Он заблаговременно туда выехал и находился там до утра следующего дня.

Таким образом, вся информация о движении войск, взятии объектов докладывалась мною в Москву, а в ходе докладов приходилось одновременно заниматься и вопросами координации, чтобы наши колонны по ошибке не начали стрелять друг в друга. Такая опасность все время возникала.

Сотрудники представительства КГБ, резидентуры и бойцы отряда «Каскад» отлично подготовились к операции и обеспечили на большинстве объектов бескровный переход власти к «парчамистам». Самыми трудными объектами для взятия оказались дворец Амина и помещение Генерального штаба. К сожалению, наши оценки, что без боя овладеть этими объектами не удастся, подтвердились.

Раненых и убитых увозили в посольство.

Наверное, это была самая тяжелая ночь в моей жизни. Во время Великой Отечественной войны, на фронте были и дни, и ночи пострашнее этой, но тогда я был младшим командиром, отвечавшим за решение какой-то частной задачи, а здесь на мою голову свалилась большая доля ответственности за успех многоплановой военно-политической операции.

Несмотря на то что разговоры по войсковым рациям велись практически в открытую, никто их не услышал. И жители столицы, и сотрудники посольств иностранных государств мирно спали, а утром проснулись уже при новой власти. Спокойному сну поспособствовали и наши разведчики из отряда «Каскад» — примерно за час до штурма дворца Амина в некоторых узлах они вывели из строя телефонную сеть.

Правда, в различных частях города время от времени слышались выстрелы, но здесь это давно никого не смущало. Думали, наверное, что аминовцы расстреливают очередных своих противников.

Посол Ф.А. Табеев, когда раздались первые выстрелы и на территорию посольства стали привозить раненых, всполошился, спросил у меня по телефону гневным голосом, что происходит в Кабуле, и потребовал объяснений.

Я сказал, что идут бои, власть переходит к «парчамистам», и сейчас у меня нет возможности беседовать. Подробно обстановку доложим утром.

Многое уже забылось, но основные эпизоды прочно сохранились в памяти.

Среди ночи раздался звонок по внутреннему телефону и чей-то голос сказал: «Вадим Алексеевич, я такой-то, Вы работали одно время с моим отцом… Я получил несколько ранений и, возможно, скоро умру. Я хочу проститься с Вами. У меня здесь больше никого нет!»

Фамилия эта ничего мне не говорила, я хотел было ринуться в медпункт, но вспомнил, что не могу покинуть командный пункт и сказал в трубку: «Милый мой, извини… Идет бой, и я не могу отлучиться ни на минуту! Потерпи и не теряй мужества!»

Так я и не знаю, что стало с этим человеком. И фамилию его я забыл, и не знаю, выжил он или нет, а совесть до сих пор неспокойна.

Москва же хотела знать подробности, и в первую очередь, что стало с Амином. Доложил, что, по предварительным данным, он убит во время штурма дворца.

Утром, после подведения первых итогов, я поехал осматривать дворец. Убитых афганцев, в том числе и Амина, уже захоронили, и землю разровняли бронетранспортерами. В одном из помещений дворца я подобрал большую фотографию диктатора. Сохранил ее для истории.

Когда мы не имели еще подтверждений гибели Амина, радио Кабула начало передавать сообщения о том, что по решению революционного трибунала предатель Хафизулла Амин приговорен к смертной казни и что приговор приведен в исполнение.

Вслед за этим радио передало обращение Бабрака Кармаля к народу Афганистана, заранее записанное на пленку, а сам он начал движение из Баграма в Кабул в сопровождении одного из отрядов, сформированных нами еще в ноябре.

28 декабря 1979 года весь день подводили итоги операции.

Я уже упомянул, что сотрудники представительства КГБ, резидентуры и отряда «Каскад» действовали профессионально, грамотно и прекрасно ориентировались в обстановке.

Вечером 27 декабря, перед выступлением войск к намеченным объектам, многие наши разведчики разъехались по министерствам, ведомствам и службам, чтобы уговорить служащих сохранять спокойствие и принять новую власть. Большую работу в этом направлении провели и сами «парчамисты». Одним из сложных объектов, подлежащих нейтрализации, был ХАД (Служба государственной безопасности). Туда направился заместитель руководителя Представительства КГБ Владимир Александрович Чучукин. О том, что там произошло, через некоторое время рассказал мне старший группы «Каскад», которая шла впереди армейской колонны:

«Подхожу к зданию ХАД… Тихо, только в одном из помещений горит свет. Думаю, притаились гады. Приготовил гранату и тихо подкрадываюсь к двери. Сейчас шарахну… Приоткрыл дверь, а там сидит Владимир Александрович, пьет чай с руководителями ХАД. Идет оживленный разговор и временами раздается смех. Граната не понадобилась».

Освобожденные из тюрьмы Пули-Чархи политзаключенные стали назначаться на ответственные посты в государстве.

Бабрак Кармаль со своими соратниками разместился в кабульском дворце Арк и через день после переворота принял руководителей представительства КГБ и отличившихся офицеров из отряда «Каскад». Б.С. Иванов, Ю.И. Дроздов и я также принимали участие в этой встрече. Бабрак Кармаль горячо нас поблагодарил как спасителей Афганистана и заявил, что без помощи Советского Союза «парчамисты» не смогли бы утвердиться у власти.

У меня было чувство облегчения от того, что большинство наших оперативных планов оказались хорошо разработанными и подготовленными и успешно осуществились. Но при всем этом смерть нескольких наших товарищей при штурме дворца Амина представлялась неоправданной.

Их гибель послужила, кстати, толчком к сооружению на территории Службы разведки в Ясенево памятника сотрудникам, отдавшим жизнь во имя Родины. По прошествии многих лет ясно, что все наши жертвы в Афганистане, увы, были напрасными.

30 декабря 1979 года пришло указание мне и Ю.И. Дроздову вылететь в Москву для доклада о проведенной операции.

31 декабря 1979 года, уже после окончания рабочего дня, мы предстали перед Ю.В. Андроповым и отчитались за свою работу.

В семье была большая радость — Новый год удалось встретить всем вместе, дома, а с души свалился тяжелый груз ответственности.

В первые дни нового, 1980 года радостные чувства не покидали меня. Все теперь пойдет хорошо в Афганистане — у власти там утверждаются разумные люди без всяких экстремистских завихрений. Афганистан остается нашим большим другом, и к тому же единственным на всем протяжении южных границ СССР. Всех участников событий председатель КГБ пообещал щедро наградить.

Но вскоре стали раздаваться тревожные голоса.

Мой большой друг и старший товарищ Иван Алексеевич Маркелов (в то время он был, как и я, первым заместителем начальника разведки) на первой же встрече после возвращения из Афганистана спросил меня с тревогой в голосе: «А зачем мы туда вообще влезли? Добром для нас эта экспедиция не кончится!»

Затем пошли отклики из США. Там радостно потирали руки: «Советы попались — не учли нашего плачевного опыта. Афганистан станет для СССР тем же, чем стал Вьетнам для США».

Потом зашевелились и востоковеды — специалисты по Афганистану и вообще по этому региону. Они стали высказывать критические замечания о бесперспективности пребывания наших войск в Афганистане, и от них пошла впоследствии утвердившаяся в средствах массовой информации фраза: «Влезли в Афганистан, не зная его географии».

Наступили времена сомнений и раздумий. А руководство КГБ требовало решительных действий по оказанию помощи режиму Бабрака Кармаля и ликвидации «бандитского движения». Началось массовое наводнение Афганистана советниками всех мастей. Их и до переворота было много, а теперь и подавно началась «оккупация» страны советниками из СССР. Как будто партия бросила клич: «Советников для Афганистана не жалеть!».

Их деятельность в наших средствах массовой информации в перестроечный период подверглась не только критике, но и просто осмеянию. Они, мол, делали все по нашему образцу: создавали не только машинно-тракторные станции, но и комсомольские, женские и даже пионерские организации. Нет, конечно, слепого копирования не было.

Наоборот, все время раздавались призывы о необходимости действовать сообразно с местными условиями и обычаями, с учетом средне-вековости Афганистана и его племенного уклада.

Но попытки прямого перенесения нашего опыта, естественно, имели место. Это относится в какой-то мере и к области разведывательной и контрразведывательной работы. В конце концов, понимание национальных особенностей страны — это одно, а конкретный личный опыт каждого советника — это совсем другое. Изобретать что-то совершенно новое на базе своего опыта — дело чрезвычайно сложное.

В Москве началась целая эпоха совещаний и заседаний по Афганистану, начиная от комиссии ЦК КПСС до ведомственных и межведомственных…

Довольно часто для решения внешнеполитических вопросов, связанных с Афганистаном и нашим военным присутствием там, собирались дипломаты, военные и разведчики. Чаще всего эти встречи имели место в МИД СССР, у первого заместителя министра Георгия Марковича Корниенко. Обычно там присутствовали С.Ф. Ахромеев, В.И. Варенников, а от Комитета госбезопасности или я, или Я.П. Медяник.

Понятно, что афганские дела систематически обсуждались и у Ю.В. Андропова.

Были совещания у других министров, и в том числе у военного министра Д.Ф. Устинова. Последний проводил совещания неторопливо, с чаепитиями и всевозможными отвлечениями от главной темы. Иногда разговор принимал характер, далекий от повестки дня.

Для разведки Афганистан стал главной задачей: мы укрепляли органы безопасности Афганистана, направляли своих советников во многие афганские провинции, сотнями стали готовить афганских разведчиков и контрразведчиков на территории Советского Союза и в Кабуле. Делали все, вплоть до открытия в нашей стране детских домов для афганских детей-сирот.

Приказы руководства КГБ были однозначны: для Афганистана ничего не жалеть, все их заявки удовлетворять немедленно. Следующий год (а в дальнейшем каждый следующий) должен был стать годом «решительного перелома в борьбе с душманами».

В руководстве ПГУ четыре человека с утра до вечера занимались афганскими делами — сам начальник В.А. Крючков, я, заместитель начальника разведки по этому району Яков Прокофьевич Медяник и заместитель начальника разведки — начальник Управления «С» Юрий Иванович Дроздов.

Я курировал, в частности, работу представительства КГБ, участвовал в многочисленных совещаниях по Афганистану и в КГБ, и за его пределами, и очень много времени уделял беседам с нашими сотрудниками, побывавшими в Афганистане — и в Кабуле, и в различных провинциях. В этих беседах решались различные текущие дела, но я, помимо этого, хотел понять перспективу развития событий. К сожалению, в своем подавляющем большинстве эти доклады были неутешительными. По-прежнему режим удерживал свои позиции только в Кабуле, а на периферии власть переходила из рук в руки, и нигде не было и намека на стабилизацию режима и поддержку его населением.

Примерно через год после переворота я понял, что пребывание наших войск в Афганистане не дает ощутимых результатов, а через два пришел к выводу, что оказание нашей политической, экономической, военной и всех остальных видов помощи режиму Бабрака Кармаля не спасет этот режим и не приведет к стабильности в Афганистане.

Разочаровавшись в Бабраке Кармале (он действительно был слабым организатором при больших амбициях), советское руководство (по предложению и при помощи разведки) пошло на замену афганского руководителя Наджибуллой.

Утверждение Наджибуллы в качестве афганского лидера на какое-то время породило надежды на улучшение обстановки в Афганистане, но скоро все пошло по-прежнему. Афганистан продолжал нас съедать, армия не понимала, за что она воюет, иностранное вмешательство в дела Афганистана нарастало, в своей основной массе афганцы считали нас оккупантами, а Наджибуллу — ставленником Москвы.

Руководство КГБ, однако, не допускало мысли о нашем поражении в Афганистане и постоянно выступало с новыми инициативами по оказанию помощи Афганистану во все возрастающем объеме.

Даже отдаленные намеки на то, что нам надо уходить из Афганистана, считались антигосударственными, антипартийными и крамольными.

Видя всю обреченность нашего участия в афганских делах, трудно было сохранять хоть какой-нибудь энтузиазм. Потери нашей армии и громадная военная и экономическая помощь, сгоравшая в Афганистане, вызывали чувство протеста и действовали угнетающе.

Парадокс этого явления состоял в том, что КГБ, и в первую очередь разведке, удалось создать действительно работоспособные органы госбезопасности, которые вели успешную работу не только на всей территории Афганистана, но и проникали на территорию Пакистана, а пришедший с нашей помощью к власти Наджибулла был, несомненно, самым достойным лидером из бывших когда-либо в Афганистане. Я знал его лично и встречался с ним и когда он возглавлял органы безопасности, и когда стал президентом.

Он был хорошим организатором, высокообразованным человеком, противником проведения репрессий в стране, да и сама его специальность — врач — уже предполагала гуманное начало в его характере. Наджибулла искренне хотел счастья и процветания своему народу и не щадил своих сил, чтобы как-то улучшить обстановку в Афганистане.

Однажды я сопровождал его вечером на пути из центра Москвы в Ясенево. Мы ехали по Ленинскому проспекту и, глядя на освещенные окна домов, Наджибулла сказал: «Когда же будут такие современные дома в Афганистане, когда же у нас будет такая счастливая и спокойная жизнь, как у вас? Доживу ли я до этого времени?» Тут была и боль за Афганистан, и понимание того, что путь в более или менее цивилизованное общество в его стране будет долгим и мучительным.

Вера в Наджибуллу и в надежность его органов безопасности порождала в руководстве КГБ иллюзии, что раз на этом участке можно добиться успехов, значит, можно и должно добиваться их в масштабах всей страны.

Эти опасные иллюзии, нежелание взглянуть правде в глаза задержали вывод наших войск на несколько лет. И большая доля вины за это ложится на КГБ. Следует сказать, что на должности руководителей представительства КГБ в Кабуле выдвигались руководящие работники разведки, положительно проявившие себя на оперативной работе и очень хорошо разбиравшиеся в делах Ближнего и Среднего Востока. Помимо Б.С. Иванова, представительство последовательно возглавляли Л.П. Богданов, В.Н. Спольников, Н.Е. Калягин, Б.Н. Воскобойников, В.П. Зайцев. Трое из них, Богданов, Спольников и Зайцев, были востоковедами и ранее работали в странах этого региона.

Последним нашим представителем в Кабуле был В.А. Ревин. У него сложились особо близкие отношения с Наджибуллой, он оказывал на него самое разнообразное положительное влияние и, как мог, подбадривал его.

Следует также сказать, что все наши руководители представительства имели прямой доступ к Бабраку Кармалю и Наджибулле, которые принимали их по первой же просьбе.

Очевидно, уместно отметить, что Афганистан обернулся поражением не только для нас. Во многом просчитались и США. Именно они были инициаторами создания на территории Пакистана вооруженных формирований моджахедов, которые вели вооруженную борьбу с советской армией. Именно США вооружали их и направляли на борьбу с «неверными». США по существу открыли путь террористам, которые, прикрываясь знаменем ислама, наводят страх и ужас во многих странах и в настоящее время. То, что происходит сейчас в Алжире, — это тоже результат прежней деятельности США по поддержке моджахедов. Организаторы резни мирного населения в Алжире прошли подготовку в пакистанских лагерях, созданных при помощи американцев. И гражданская война в Таджикистане, и братоубийственная война в самом Афганистане — это тоже в известной мере следствие политики США, которые были готовы сотрудничать с самыми темными и реакционными силами, лишь бы ослабить влияние Советского Союза.

Десятилетняя война в Афганистане разлагала нашу армию. Военные действия в чужой стране с малопонятными целями вызывали ненужную жестокость в обращении с населением, которое не без основания рассматривалось в качестве пособников моджахедов — душманов. Грабежи и насилия стали обычным, повседневным явлением.

Так все-таки зачем мы влезли в Афганистан? Некоторые наши политики и высокие в прошлом должностные лица ссылаются на важные стратегические интересы Советского Союза, но в чем они заключались, как правило, не объясняют.

Вообще словосочетание «важные стратегические интересы» всегда покрыто тайной. Раз стратегические, значит, это не всем дано понять и не всем положено знать, и нечего лезть с вопросами.

Самым понятным и приемлемым объяснением были высказывания о том, что мы заинтересованы в сохранении дружественного нам Афганистана и спокойной советско-афганской границы. Кроме того, было желание продемонстрировать перед всем миром, и прежде всего перед США, нашу решимость отстаивать государственные интересы не только посредством дипломатических акций, но, в крайнем случае, и путем применения военной силы. Тем более, что американцы действительно все время давали повод. Они не только демонстрировали свою военную силу, но и реально и повсеместно ее наращивали.

Конкретных подтверждений этому было более чем достаточно: проволочки с ратификацией Договора ОСВ-2, новые долгосрочные программы вооружения армии США, создание американских «сил быстрого развертывания». Предположение о том, что если мы пустим развитие событий в Афганистане на самотек, то там могут появиться ракеты, нацеленные на Советский Союз, тоже не было лишено оснований. Плюс к этому затяжной конфликт с Китаем и многое другое (пограничная Турция — член НАТО, возможное вмешательство США в дела соседнего Ирана и т. д.).

Рассуждения же о том, что Советский Союз через свою военную акцию в Афганистане хочет выйти к «теплым морям», расширив зону своего влияния вплоть до Индийского океана, не выдерживают серьезной критики. Наше политическое руководство не было до такой степени наивным и уверенным в своих собственных военных, экономических и политических возможностях, чтобы совершать такие авантюрные действия.

Я думаю, что, принимая решение о вводе войск, Брежнев, Андропов, Громыко и Устинов просчитали только одну сторону из всего комплекса наших военно-политических интересов, а именно — положение в Афганистане и на наших южных границах. Другие аспекты международной политики в расчет не принимались, не говоря уже о политике внутренней.

Введя войска в Афганистан и оставшись там на долгие годы, мы дали хороший повод США для более активного вмешательства в дела этого региона и обеспечили ему надежных союзников в проведении антисоветского курса.

Высшее советское руководство не предусмотрело реакцию мусульманского мира на ввод войск. В одночасье мы потеряли в этом мире друзей и приобрели много врагов, да и движение неприсоединения отвернулось от нас.

Но главное — это то, что при принятии данного решения были полностью проигнорированы вопросы внутреннего положения в СССР.

Похоже, что высшие руководители продолжали верить в монолитность нашего общества, национальное единство, надежность армии и неисчерпаемые экономические возможности.

То, что наше вооруженное вмешательство в Венгрии и Чехословакии было крайне негативно встречено частью советской интеллигенции, предпочли забыть, а этого не следовало бы делать.

Самое же прискорбное состояло в том, что не была учтена реакция населения на гибель наших солдат в Афганистане. Смерть и увечья тысяч молодых людей во имя непонятных «стратегических интересов» с каждым днем подрывали доверие населения Советского Союза к своим руководителям. Только полным параличом высшей власти можно объяснить то, что наша разлагающаяся армия целых десять лет оставалась в Афганистане.

Горькие плоды афганской трагедии мы пожинаем и по сию пору.

7. Гуманная миссия разведки

Международная жизнь человечества сложна и многообразна. В процесс реализации естественной потребности различных стран и народов в поддержании взаимных многоплановых отношений вовлечены миллионы людей. Однако далеко не всегда он протекает спокойно, гладко и конструктивно. Даже в сравнительно мирное время то и дело на планете возникают «горячие точки», полыхают так называемые локальные войны, вспыхивают кризисы, тлеют и разгораются конфликты разной интенсивности. И, к сожалению, никогда не обходится без жертв, без того, чтобы жизнь простых людей не подвергалась опасности, а сами они не лишались насильственно свободы. Выручать соотечественников, попавших в беду на чужбине, ставших пленниками или заложниками, подвергающихся лишениям, истязаниям и унижениям, — святая обязанность как официальных государственных структур, так и общественных организаций каждой страны. Но когда их возможностей, равно как и полномочий различных международных организаций, оказывается недостаточно, то для выполнения упомянутых задач приходится прибегать к неординарным методам и средствам. Как свидетельствует международный опыт, в таких случаях обязательно вспоминают о специальных службах, в первую очередь о разведках. И в большинстве ситуаций именно им и, пожалуй, только им решение этих гуманных проблем по плечу.

В истории нашей страны много случаев, когда разведчики выручали из беды советских (российских) граждан, командированных в зарубежные страны с многообразными профессиональными миссиями и попавших в опасные для жизни чрезвычайные ситуации. Перечень стран, в основном афро-азиатских, где наши соотечественники были жертвами конфликтов, преступлений, провокаций, достаточно длинен. Например, можно упомянуть такие страны, как Ангола, Бангладеш, Бирма (ныне Мьянма), Ливан, Пакистан, Сомали, Эфиопия и, конечно, Афганистан.

Проблемы, связанные с исчезновением и поисками граждан в Афганистане, возникали в прошлом неоднократно. То незадачливые рыбаки или охотники увлекались своим добычливым промыслом и теряли ориентировку на почти незнакомой местности, то партия геологов, мелиораторов или строителей из-за непогоды или других непредвиденных обстоятельств не выходила на связь в заданное место и в урочное время. Но до начала 1980-х годов не припоминается ни единого эпизода с захватом советских граждан в заложники или с агрессивным враждебным нападением с целью нанесения физического, материального или морального ущерба. Напротив, местные жители обычно произносили слово «шоурави» (советский) уважительно и доброжелательно и почти никогда не отказывали в помощи. Достаточно красноречив в этом смысле случай, о котором поведал один из наших ветеранов генерал-майор Костромин Лев Петрович. По его словам, однажды в глухой афганской глубинке группа сотрудников посольства СССР, не пожелав остановиться на ночлег в кишлаке, расположилась в чистом поле у дороги и устроилась спать в автомашине. Проснувшись утром, увидели на некотором расстоянии чинно восседавших прямо на камнях аксакалов в чалмах и халатах.

— Ассаламо алейкум, уважаемые, — вежливо поздоровались русские дипломаты. — А как же вы здесь оказались?

— Мир и вам, дорогие шоурави, — прозвучало в ответ. — А мы вас охраняем от недобрых людей, саибы (господа).

И вот после ввода в Афганистан ограниченного контингента Советской Армии (40-й армии) в декабре 1979 года обстановка стала быстро меняться к худшему. Началась долгая и жестокая война, каждая из сторон в которой отстаивала свою собственную правду. А на войне не обходится не только без убитых и раненых, но и без пленных, и без вести пропавших. Их розыском и вызволением занимались с советской стороны практически все наши заграничные учреждения: посольство СССР, торговое представительство, аппарат экономического советника и т. д. Но основная тяжесть в этих сложных и деликатных делах выпадала на плечи органов военной контрразведки, представительств КГБ и МВД СССР и резидентуры внешней разведки. За годы военных действий (1980–1989 гг.) в Афганистане оказались в плену у моджахедов различной религиозно-политической окраски или пропали без вести 417 советских солдат и офицеров. Из них удалось разыскать и освободить 119 человек. Нельзя не отметить, что солидный вклад в успешное завершение этих дел внесли также афганские органы безопасности и ряд официальных государственных учреждений и ведомств Демократической Республики Афганистан (ДРА).

По состоянию на 15 февраля 1989 года, то есть дату начала вывода советских войск из ДРА, оставалась неясной судьба 298 военнослужащих. Их последующий розыск стал обязанностью не только советских государственных структур, но и моральным добровольным долгом различных общественных организаций Советского Союза. Некоторую помощь оказывали и международные гуманитарные миссии, например Красный Крест. Что касается афганской стороны, то ее содействие неуклонно сокращалось, а с падением режима Наджибул-лы и захвата власти талибами полностью иссякло.

Но наша внешняя разведка ни на минуту не останавливала своей систематической работы по вызволению пленных и установлению судьбы без вести пропавших. В этих целях в Первом главном управлении КГБ СССР, а затем в Службе внешней разведки Российской Федерации была создана и функционирует специальная рабочая группа во главе с генерал-лейтенантом в отставке Голубевым Александром Титовичем. Среди ее сотрудников заслуживает особого упоминания полковник Бирюков Леонид Игнатьевич, который за свой самоотверженный труд на этом нелегком поприще удостоился неформального, но уважительного прозвища среди соотечественников и афганцев — Леонид-освободитель. В своей работе наши разведчики поддерживают постоянные тесные контакты не только с соответствующими российскими ведомствами, но и с государственно-политическими и общественными структурами стран — членов СНГ. Наиболее ценными и результативными следует признать контакты группы А.Т. Голубева и в целом СВР с Комитетом по делам воинов-интернационалистов, учрежденным в соответствии с решением саммита глав государств СНГ. Поистине братское взаимодействие осуществляется с белорусскими, таджикскими, туркменскими, узбекскими и украинскими коллегами.

Мероприятия разведки на данном направлении ее деятельности находятся на контроле у Президента России и его администрации.

За последние годы усилиями наших разведчиков удалось вернуть на Родину или установить места захоронения 22 человек. Кропотливая работа по розыску оставшихся 276 бывших военнослужащих 40-й армии продолжается. Среди них русские, украинцы, узбеки, казахи, белорусы, туркмены, азербайджанцы, грузины, молдаване, таджики, армяне. Наверняка кто-то из них еще жив и хотел бы подать весточку о себе своим родным и близким. Так что гуманная миссия нашей внешней разведки еще далеко не исчерпана. Она продолжается.

Достаточно уникальный опыт по вызволению советских граждан из заложников накоплен и другими резидентурами КГБ — СВР. С ним читатели могут ознакомиться в двух нижеследующих очерках.

Похищение в Бейруте

30 сентября 1985 года ближневосточные информационные агентства передали сенсационную новость: неизвестная организация, назвавшая себя «Силы Халеда бен аль-Валида», захватила в ливанской столице заложниками четырех сотрудников советских учреждений.

В этот день на бейрутских улицах были совершены вооруженные налеты на две автомашины посольства СССР и похищены сотрудник торгпредства Валерий Мыриков, атташе посольства Олег Спирин, работник консульства Аркадий Катков и врач Николай Свирский.

Захват иностранцев в этой стране, охваченной тогда многолетней гражданской войной, не был чем-то чрезвычайным. Подобные случаи постоянно происходили на фоне ожесточенных внутриливанских распрей. Государство и его столица оказались разделенными на многочисленные зоны влияния между различными политическими и религиозными группировками. Центральные ливанские власти, включая армию и спецслужбы, были ослаблены. Значительная часть страны находилась под контролем Сирии, а юг был оккупирован Израилем. Кроме того, во внутренние дела государства в то время активно вмешивался Иран, используя в этих целях организацию шиитов «Хизбаллах», в которую входили ливанцы и палестинцы — шииты по вероисповеданию.

Все эти факторы способствовали тому, что похищение противоборствующими сторонами своих противников и иностранцев (главным образом граждан США, Франции, Великобритании и некоторых других западных стран) стало обычным явлением. Многие из таких заложников находились в заключении долгие месяцы и даже годы, другие живыми вообще не возвращались. Одновременно в стране обычным явлением были грабежи, устраивались многочисленные диверсионнотеррористические нападения. Подвергались этой опасности и советские граждане. Однако захват сотрудников посольства и торгпредства СССР был осуществлен впервые и на фоне дружественных арабосоветских связей даже в этих условиях оказался неожиданным.

Для сбора информации об организаторах и исполнителях террористической акции, а также о ее целях и месте нахождения заложников были немедленно задействованы возможности практически всех посольств и спецслужб СССР в странах Ближнего и Среднего Востока. А основная нагрузка легла на сотрудников внешней разведки КГБ в Ливане. Это объяснялось фактическим отсутствием возможности использовать официальные каналы в этой стране для освобождения заложников из-за слабости и раздробленности ливанских государственных структур. Используя накопленный оперативный и информационный потенциал, а также создав в сжатые сроки дополнительные разведывательные позиции, резидентура КГБ в Бейруте сумела уже к середине октября 1985 года установить организаторов и непосредственных исполнителей акции похищения граждан СССР, а также собрать данные о задачах, которые они стремились реализовать в результате этой террористической операции. В последующем была получена информация и о местах содержания заложников.

Анализ добытых сведений дал основание сделать вывод о том, что теракция, объектами которой стали советские люди, не была на-правлена непосредственно против СССР. Экстремисты требовали от Москвы оказать давление на Сирию с целью прекращения военных действий Дамаска против палестинских лагерей и формирований мусульманских радикальных организаций на севере Ливана. В бейрутское бюро агентства Рейтер было подброшено письмо с предупреждением, что в случае невыполнения требований организации «Силы Халеда бен аль-Валида» она приступит к поочередной ликвидации захваченных заложников. К нему террористы приложили ксерокопии с их фотографиями, на которых к голове каждого был приставлен пистолет. Демонстрируя непреклонность своих намерений, экстремисты расстреляли раненого при захвате Аркадия Каткова и бросили его тело близ разбомбленного израильтянами столичного стадиона. В других подметных письмах они также пригрозили взорвать при невыполнении их условий советское посольство в Бейруте и ликвидировать весь его персонал.

Из Москвы пришли шифротелеграммы МИД и Комитета государственной безопасности, настаивавшие на срочной временной эвакуации из страны большинства посольских работников и специалистов, что было незамедлительно сделано. Остались лишь сотрудники, которые могли внести реальный вклад в проведение операций по спасению заложников и обеспечению безопасности совзагранучреждений. К тому времени прояснилось, что судьба заложников во многом зависит от позиции в этом вопросе руководства Сирии и ООП. Было принято решение направить в Дамаск и Тунис ответственных представителей КГБ для непосредственных деловых встреч с президентом САР Хафезом Асадом и лидером палестинцев Ясиром Арафатом.

Первые встречи с руководящими деятелями САР, в частности с вице-президентом Рифаатом Асадом — родным братом сирийского президента, показали, что решение вопроса о прямом участии сирийцев в освобождении заложников зависело лично от Хафеза Асада. Как было установлено, хоть он и был заинтересован в их вызволении, в то же время предпочитал не спешить. Это объяснялось тем, что в октябре 1985 года X. Асад вел очень сложные переговоры с американцами и ливанскими правохристианскими силами по вопросу о признании находящихся в Ливане сирийских войск в качестве международной миротворческой группировки, а не «оккупантов», как писали некоторые СМИ.

В этой обстановке слишком активное участие Сирии в освобождении советских заложников с участием САР, по мнению сирийского руководства, могло вызвать ревнивую реакцию Вашингтона, неоднократно обращавшегося к сирийцам с просьбой помочь освободить захваченных ранее ливанскими террористами американских граждан, но не всегда получавшего позитивные отклики. В частности, в период проведения мероприятий по спасению заложников из числа совграждан экстремистами в Ливане был убит ранее захваченный там резидент ЦРУ Уильям Бакли. Прибывший в Дамаск из Москвы специальный представитель советской внешней разведки передал Хафезу Асаду имеющуюся разведывательную информацию, касающуюся похищения граждан СССР в Бейруте, и просьбу советского руководства прекратить обстрелы палестинских лагерей в Триполи.

На главу сирийского государства произвел впечатление тот факт, что внешняя разведка СССР располагала гораздо более подробными и точными сведениями о похитителях и местах содержания заложников, чем сирийские и ливанские спецслужбы. В тот же день посланца Москвы принял начальник Генштаба Шехаби и руководитель военной контрразведки САР Али Дуба. От них стало известно, что X. Асад дал указание добиться освобождения советских граждан, начав при необходимости даже военные операции против любых сил, причастных к похищению.

Сирийцы, по их заявлениям, готовились провести «чистку» палестинских лагерей в Бейруте и его южных пригородах, где одно время, по данным резидентуры КГБ, находились пленники. Но этот вариант оказался неприемлемым, ибо бои в густонаселенных районах могли привести к гибели множества людей, не гарантируя при этом освобождения заложников. В Центр ушло убедительное предложение по предотвращению планируемой военно-полицейской акции сирийских войск. После этого из Москвы в адрес X. Асада было направлено специальное послание, и президент САР согласился с ним. Операцию отменили.

Еще один путь к освобождению захваченных граждан СССР лежал через интенсивные контакты с руководством Организации освобождения Палестины. Один из сотрудников Центра был направлен к председателю Исполкома ООП Ясиру Арафату, чтобы вести с ним регулярные переговоры и консультации по этой проблеме. По распоряжению Министерства иностранных дел и высшего руководства Советского Союза с палестинскими лидерами встретился также временный поверенный СССР в Тунисе Караханов, после чего Я. Арафат дал указание подключить к операции по спасению советских людей спецслужбы ООП.

Сотрудники внешней разведки КГБ в Бейруте установили контакты с представителями военного командования Палестинского движения сопротивления в Ливане. После затяжных и сложных переговоров с ними, а также получения свежих агентурных материалов стало очевидно, что захват заложников совершила экстремистски настроенная группа палестинцев без какого-либо сговора с высшим руководством ПДС. Узнав о подоплеке этой акции, Я. Арафат попытался решить вопрос о быстром освобождении пленников, но к тому времени их передали непосредственно вооруженной группировке «Хизбаллах». Таким образом, Арафат сам оказался в какой-то мере заложником радикальной мусульманской организации, которая служила проводником политических интересов Тегерана в Ливане. Решение проблемы захваченных советских людей пришлось искать на иных направлениях.

Примечательно, что в те тревожные дни многие ливанцы проявили солидарность с Советским Союзом, настолько велик был авторитет СССР среди арабов. Установить местонахождение похищенных заложников инициативно пытались и правые христиане, и местные коммунисты, шииты и сунниты, друзы. Ряд организаций изъявил готовность использовать свои вооруженные отряды для штурма места, где содержатся заложники, в случае его установления, и на определенном этапе такие варианты обсуждались. Особую роль в успешном исходе операции сыграли Прогрессивно-социалистическая партия Ливана (ПСП) и ее лидер Валид Джумблат. Именно они встали без всяких условий на защиту советского посольства в Бейруте. По решению руководства ПСП ее сторонники всего за одну ночь возвели вокруг комплекса зданий советского посольства линию бетонных укреплений и на наиболее опасных направлениях поставили несколько танков, выставили круглосуточные наряды вооруженной милиции, что практически исключало проезд и даже бесконтрольный проход мимо посольских построек.

Под наблюдением офицеров боевых подразделений В. Джумбла-та подошли самосвалы с песком. Были воздвигнуты мощные брустверы, скрывшие и защитившие уязвимые точки неподвижных танков от возможного обстрела. Над насыпями возвышались бронебашни с пушками, которые надежно держали под прицелом все подходы к танкам.

Такие меры безопасности отнюдь не были излишними, так как в предыдущие годы экстремистам удавалось взрывать здания американского, иракского, французского и других иностранных посольств в Бейруте, казармы многонациональных сил и т. д., при этом жертвы исчислялись десятками и сотнями.

Внезапное появление этого заградительного вала мгновенно стало достоянием прессы и, таким образом, всего Ливана. «Русские готовы к обороне. Их защищает Валид Джумблат, взяв под опеку посольство», — на разные лады сообщили газеты и телевидение. Эффектно сработал тот факт, что советских охраняют именно боевые отряды ПСП, имевшие военное превосходство в Западном Бейруте. Штурм посольства СССР оборачивался малопривлекательным делом. Быстро возникли блок-посты ПСП и ливанских коммунистов, охранявшие и другие советские учреждения в Ливане.

Тем временем важные для поиска сведения предоставили по каналам сотрудничества разведки Германской Демократической Республики, Алжира, Ирака, НДРЙ, Чехословакии, Венгрии, Болгарии и др. Однако далеко не все шло гладко даже там, где, казалось бы, не должно было возникать особых проблем.

Работа поисковой группы разведки осложнялась в значительной мере тем, что некоторые враждующие политические группировки в Ливане преднамеренно путали «карты», пытаясь в черном цвете представить роль своих противников, а похитители — перевалить ответственность за похищение, что называется, с больной головы на здоровую. Как уже потом стало известно, в первые дни совпосольство с выражением сочувствия и предложением помощи посетил даже один из главных организаторов и вдохновителей теракции. Поэтому разведкой прорабатывались и постоянно корректировались версии совершенного преступления. Уточнялось, насколько в нем замешаны конкретные организации мусульманских экстремистов, имеют ли все-таки отношение к случившемуся палестинцы и какое, кто имеет наибольшее влияние на похитителей и т. д.

Поисковая группа не могла себе позволить отбросить, не проверив, ни один из появлявшихся вариантов дела. Шел скрупулезный анализ деятельности экстремистских мусульманских организаций. Параллельно с различными версиями о возможной причастности той или иной организации к похищению прорабатывались и аргументы об их непричастности к этому. Все заносилось на пространную схему поисковых мероприятий. Дело осложнялось тем, что каждый выезд сотрудников в город и за его пределы в условиях объявленного похитителями ультиматума был сопряжен с риском для жизни и поэтому осуществлялся с оружием и в бронежилетах. В наиболее опасных случаях сотрудников резидентуры прикрывали советские пограничники из охраны посольства. Неоднократно после очередной угрозы приходилось выезжать в морги госпиталей для опознания обнаруженных трупов, но они оказывались телами посторонних лиц. Что касается самого поиска, то он вышел на новую качественную основу: по указанию президента Ливана Амина Жмайеля был создан специальный координационный комитет по спасению заложников, в который одновременно вошли офицеры ливанской армии и различных ливанских политорганизаций и сотрудники посольства СССР.

Временный поверенный в делах Советского Союза в Ливане Юрий Сусликов вручил заместителю председателя Высшего исламского совета страны Шамсэддину послание мусульманских авторитетов СССР. Руководство Сирии договорилось со своими политическими союзниками в Ливане о создании совместной комиссии по спасению захваченных советских граждан. Представителям сирийской разведки в Ливане были даны указания войти в контакт с представителями посольства СССР. Наши разведчики в Бейруте продолжали свой поиск между перманентными артиллерийскими дуэлями и уличными перестрелками противоборствующих ливанских группировок. Одно из интенсивных вооруженных столкновений застало резидента и еще двух сотрудников резидентуры в километре от советского посольства. Прошло более часа, прежде чем им удалось проникнуть в посольство по крайне опасному «коридору», образованному на несколько минут противоборствующими сторонами по обоюдной договоренности специально для проезда советских дипломатов.

Порой казалось, что успех рядом, еще небольшое усилие — и заложники будут на свободе. Но в последний момент что-то мешало довести дело до конца и приходилось поиск продолжать. Поступала информация о готовности террористов освободить заложников, но вдруг следовали данные об ужесточении ими позиции. Некоторые задействованные для получения оперативных данных и осуществления оперативных «игр» с похитителями источники разведки сами оказывались под угрозой, но самоотверженно продолжали работу. Один из них настолько близко был в окружении похитителей, что они даже советовались с ним, как поступать дальше.

Кстати, в те же дни — хотя и не столь интенсивно, как СССР, — Соединенные Штаты, Великобритания, Франция и другие западные державы продолжали проводить в Бейруте консультации для освобождения своих заложников. При этом они не первый раз предлагали за освобождение их соотечественников миллионы долларов. Такие предложения только раззадоривали потенциальных похитителей. Советский Союз такого торга не вел. Более того, через специально созданные каналы до экстремистов доводилась информация о полной бесперспективности ведения дел с СССР таким образом.

В Ливане продолжалась кропотливая работа разведчиков. Выяснив агентурным путем, что похищенные граждане СССР удерживаются организацией «Хизбаллах», резидентура в Бейруте запросила у Центра разрешение на встречу с ее духовным лидером Мухаммедом Фадлаллой. Москва дала «добро». Таким образом, резидент пошел на неординарный и в той обстановке весьма рискованный шаг, ибо шейх никогда не принимал представителей иностранных государств. Он жил под охраной своих боевиков в окраинном районе Бейрута, где европейцы не рисковали появляться. Встреча с ним состоялась при посредничестве руководителя службы безопасности ПСП Абу Саида.

Советскому резиденту было известно, что шейха Фадлаллу высоко чтят в шиитской общине Ливана. Титул аятолла ему присвоил сам вождь исламской революции в Иране Хомейни, сделав его равным себе. Трудно было поверить, что этот внешне благообразный человек, авторитетный теоретик и толкователь ислама, мог стоять за спиной похитителей. И тем не менее это было так! И то, что заложники удерживались именно этой организацией, к тому времени стало несомненным.

Не раскрывая уже известных достоверных фактов, резидент в беседе с Фадлаллой подчеркнул, что удерживаемые заложники страдают, хотя они представляют страну, дружественную арабам. И главное — эта трагедия не изменит политику великой державы. Советский Союз понимает, что похитителями и их вдохновителями совершена ошибка, и поэтому терпеливо ждет ее исправления. Резидент выразил надежду, что шейх тоже понимает это и его авторитет, которым он может воспользоваться, обратившись в адрес налетчиков во время очередной пятничной проповеди, возможно, решит вопрос об освобождении заложников. Шейх Фадлалла внимательно посмотрел на резидента и пообещал, что будет молиться за то, чтобы заложники были освобождены.

С просьбой оказать воздействие на «Хизбаллах» Москва обратилась и к королю Иордании Хусейну. Монарх дал понять, что он попытается использовать свое влияние на фундаменталистов, с тем чтобы облегчить судьбу заложников. В устах короля это означало многое, несмотря на внешнюю неопределенность будто бы вскользь оброненных слов. Аналогичные по смыслу послания были направлены лидеру Ливийской Джамахирии Каддафи и руководству Ирана. Эти страны заверили в «искренней» дружбе и готовности помочь.

В то время как кольцо поисковых работ сужалось, судьба удерживаемых советских заложников усложнилась. Однажды на рассвете их перевезли с повязками на глазах и со связанными руками в небольшой гараж. Там пленников обмотали с ног до головы широкой клейкой лентой, как египетские мумии. В сплошной ленточной поверхности оставили только маленькую щелку для ноздрей.

В таком замотанном виде их поместили в потайной плоский контейнер для перевозки людей и, возможно, оружия, размещенный под кузовом маленького грузовичка. По высоте он с трудом позволял втиснуть «упакованного» таким образом человека.

Маршрут движения лежал вдоль морского побережья, а затем через горный хребет в долину Бекаа. Это чувствовалось по работе двигателя и по характерному воздействию на уши возрастающей высоты. Пленникам стало понятно, зачем их так «запаковали». Без подобных предосторожностей проехать с ними через горы, минуя многочисленные посты ПСП, Сирийской национальной партии Ливана и САР, было невозможно. Заложников обмотали так плотно для того, чтобы они не могли обнаружить себя голосом, стуком или даже шевелением при проезде через эти посты.

В долине Бекаа их выгрузили на перевалочной базе — в каменном ангаре, заставленном ящиками с артиллерийскими снарядами и минами. После этого всех троих загрузили в багажники двух машин и вскоре доставили в большой деревенский дом. Он стоял на отшибе, вдали виднелись горы. Заложников поместили в сарай, пристегнув к ноге каждого по метровой железной цепи, крепящейся на замке к полу.

В конце октября Центр рекомендовал резиденту советской разведки в Бейруте встретиться еще раз с духовным лидером «Хизбаллах». В телеграмме из Москвы было указано, что в беседе с шейхом при необходимости следует даже оказать на него психологическое давление. Получив карт-бланш, резидент заявил в напряженно протекавшей беседе с шейхом Фадлаллой, что в сложившейся обстановке Советский Союз проявил максимум терпения, но от выжидания может перейти к серьезным действиям… Аятолла напрягся, крепко задумался, а затем ответил, что очень надеется на помощь Аллаха в освобождении заложников. После острого диалога сопровождавший резидента руководитель службы безопасности ПСП Абу Саид на обратном пути заметил, что он беспокоился, смогут ли они вообще выбраться из штаб-квартиры «Хизбаллах».

Прошло совсем немного времени. Вечером 30 октября 1985 года пограничник, дежуривший на главном входе в посольство СССР в Бейруте, всмотрелся в телеэкраны, отражающие подходы к советскому дипломатическому представительству. Трое бородатых незнакомцев в спортивных костюмах настойчиво звонили в дверь. Их узнали не сразу — бывших заложников Валерия Мырикова, Николая Свир-ского и Олега Спирина.

Накануне они были привезены с завязанными глазами на пустырь вблизи совпосольства. Похитители потребовали не снимать повязок, пока не утихнет шум отъезжающего автомобиля. Когда гул мотора стих, наши соотечественники, сняв с глаз широкие полотенца, немедленно устремились к посольству.

Заслуживает отдельного внимания тот факт, что вскоре после этого освобождения граждан СССР некоторые западные газеты публиковали домыслы о том, что советская разведка в целях освобождения своих заложников захватывала и пытала связанных с похищением лиц, даже якобы кастрировала одного из них и пригрозила поступить так же и в отношении других террористов. Якобы только после этого экстремисты и освободили советских заложников. Эти слухи не соответствуют действительности. Более того, необходимо подчеркнуть, что советская сторона и после освобождения заложников никаких репрессивных мер против организаторов и исполнителей похищения не принимала. Однако те, кто за этим стоял в то время, поняли, что разговаривать с нашей страной такими методами не только бесполезно, но и в ущерб себе.

Следует также отметить, что политическая и оперативная работа по освобождению советских заложников сопровождалась специальными мероприятиями информационно-пропагандистского характера, проводимыми по линии ТАСС, АПН и советской разведки. В результате коллективных действий «информационная война» против террористов была выиграна. В Ливане и большинстве арабских государств известие об успешном и в самые сжатые сроки освобождении советских граждан было воспринято с большим удовлетворением.

А в столице Ливана начался настоящий салют! На улицах Бейрута возникла пальба, продолжавшаяся повсеместно не менее часа. Дикторы центрального телевидения были даже вынуждены успокоить граждан, объявив, в чем дело и что это не начало новых вооруженных столкновений.

В этой связи примечательно высказанное после освобождения заложников и прозвучавшего салюта доверительное признание в беседе с сотрудником совпосольства его американского коллеги: «Теперь я убедился и поражен, сколько же у вас здесь друзей!».