— А привидения это тоже остановило? Мою мать еще когда-нибудь видели? — спросил я.

— Призрака твоей матери больше никогда не видели. Остальные привидения перестали являться, когда священники Белого Христа отслужили в доме молебен, чтобы изгнать draugar и призраков, которых они предпочитают называть безбожными демонами, — сказал Снорри. — Они достаточно хорошо знают свое дело, чтобы совершить его на старый лад. Призраков вызвали и подвергли суду, совсем как на нашем суде, и велели покинуть дом. Один за другим призраки приходили, и каждый обещал вернуться в страну мертвых. Если христиане верят, что Белый Христос сам являлся как draugar после своей смерти, значит, не так уж трудно поверить в призраков, которые появляются из пола в виде тюленей.

Снорри снял с руки кольцо Тора и положил его обратно на алтарь.

— Что заставило Торвалля и Тюркира так старательно учить тебя исконным путям? — спросил он.

— Они начали после того, как я стал одноногом, — ответил я и объяснил, как моя детская игра заставила их поверить, будто дух мой способен перемещаться сам по себе.

— Стало быть, и вправду ты, как и твоя мать, обладаешь ведовским даром. Так оно обычно и бывает. Дар переходит от одного члена семьи к другому, — заметил Снорри.

— Но ведь Тюркир сказал, что мой дух, мое внутреннее, тоже может покидать мое тело и, странствуя, видеть, что происходит в других местах. Однако этого никогда не случалось. Просто иногда я вижу людей и места так, как все другие не видят.

— Когда это было в последний раз? — спокойно спросил Снорри.

Я помедлил с ответом, потому что случилось это совсем недавно. По дороге в Тунг я ночевал на большом хуторе под названием Карстад. Хозяин был в отлучке, и когда я постучал в дверь, отозвалась его жена. Я объяснил, что иду в Тунг, и попросил пустить меня переночевать в уголке главного дома. Жена хуторянина оказалась старых понятий, по ее мнению, путнику нельзя отказать в приюте, и она поместила меня вместе со слугами, а те наделили миской кислой сыворотки и ломтем хлеба. В сумерки вернулся хозяин, и я оторопел, увидев, что рубашка на нем с левой стороны намокла от свежей крови. Однако жена его не обратила внимания на яркое красное пятно и держалась так, будто все в порядке. Она выставила вечернюю еду, муж сел за стол и стал есть и пить, словно ничего не случилось. Поев, он прошел мимо того места, где я сидел, и я не мог отвести глаз от его окровавленной рубашки. Запекшаяся кровь еще блестела.

— Ты тоже это видишь? — спросил чей-то тонкий надтреснутый голос.

Голос прозвучал так близко, что я вздрогнул от страха. Обернулся и увидел старуху, усевшуюся рядом. Она смотрела на меня слезящимися глазами. Кожа у нее была вся в пятнах. Она была очень стара.

— Я его мать, — сказала старуха, кивнув на хозяина, — но он не станет меня слушать.

— Прости, я здесь чужой, — ответил я. — А чего он не станет слушать?

Я ожидал услышать обычные бессвязные жалобы старухи-матери на взрослого сына и уже выдумывал какой-нибудь повод — к примеру, что мне нужно в отхожее место, — чтобы сбежать от выжившей из ума старой карги, но она сказала:

— Я его предупреждала, что его ранят, и ранят сильно.

Вдруг голова у меня закружилась. Неужели она хочет сказать, что видит, как этот человек истекает кровью? И почему она говорит в будущем времени? Кровь казалась мне совершенно настоящей.

Я взглянул на хозяина. Он по-прежнему был спокоен и тыкал шилом в порванную лошадиную сбрую. Однако рубаха так намокла от крови, что прилипла к телу.

— Почему он не снимет рубашку? Рану надо промыть и остановить кровь… — тихо сказал я.

Она накрыла иссохшей рукой мое запястье и крепко сжала его.

— Я поняла, что ты видишь, — яростно прошипела она. — Вот уже три года вижу это пятно у него на рубахе так же ясно, а он и слышать не хочет. Я велела ему убить эту тварь, а он не убил.

Это была уже какая-то бессмыслица, и вновь мне показалось, что старуха просто спятила.

— Ты что, разве не слышал? — спросила она, все еще сжимая мне руку, словно клещами, и приблизила лицо к моему лицу.

Тут от ее бормотанья мне стало совсем не по себе, я заерзал на скамейке. Хозяин, сидевший у огня, наверное, это заметил и крикнул:

— Мать! Ты опять о Глэзире. Оставь малого в покое, а? Я сказал, что не вижу в этой скотине ничего дурного, а если что, так я с ним управлюсь.

Старуха с отвращением фыркнула, медленно стала на ноги и направилась вон из дома. Я остался один.

— Не обращай на нее внимания, малый, — сказал хуторянин. — А я желаю тебе удачного пути, куда бы ты ни шел.

— Этого человека звали Тородд? — спросил Снорри, который молча слушал мой рассказ.

— Да, вроде бы так, — ответил я.

— У него доброе хозяйство в Карстаде, и в стаде есть молодой бык по кличке Глэзир. Такого нельзя не заметить — он пегий, очень красивый. И норовистый. Кое-кто думает, что в этом животном обитает дух другого Тородда, по имени Тородд Кривоногий. У меня с тем Тороддом было несколько ссор. Самая худшая — из-за порубок в небольшой роще, которой он владеет. Он пришел в такую ярость, что когда вернулся домой, с ним случился удар. На другое утро его нашли мертвым, он так и сидел на стуле. Его похоронили дважды. После того как его призрак начал мучить старый хутор, тело его выкопали, перенесли на вершину горы и похоронили под большой грудой камней. Когда же это не помогло, и его дух продолжал являться, тело снова выкопали. Тут копщики увидели, что он не гниет, только стал черным и смердит, и тогда тело сожгли дотла на погребальном костре. Некоторые говорят, что пепел отнесло ветром на соседний берег и его слизала корова, которая паслась у воды. Потом корова родила двух телят, телку и телка. Этого-то и назвали Глэзиром. У Тородда, которого ты видел, есть мать, она обладает вторым зрением, или так о ней говорят, но с тех пор как этот бык завелся на хуторе, она всех просит убить его, твердя, мол, от него жди беды. Ты видел телка? Теперь это молодой бык, производитель. И масти очень необычной.

— Нет, я ушел с хутора наутро, едва развиднелось, — ответил я. — Мне хотелось пораньше пуститься в путь, и я больше не видел матери Тородда. Наверное, она еще спала, когда я ушел. Там вообще никого не было, кроме нескольких слуг. Я ничего не знаю о Глэзире. Знаю только, что вид у хуторянина был такой, будто у него в боку тяжелая рана.

Снорри пытался осмыслить то, что я ему рассказал.

— Может статься, это у тебя и есть второе зрение, — сказал он. — Но какое-то необычное. Не знаю. Похоже, оно у тебя появляется только если ты находишься рядом с человеком, тоже обладающим им. Вроде зеркала или чего-то подобного. Ты юн, так что это может измениться. Либо зрение станет сильнее, либо ты совсем его утратишь.

Он пожал плечами.

— У меня зрения нет, хотя кое-кто думает иначе, — сказал он. — Здравый смысл подсказывает мне, чего скорее следует ждать, а в итоге многие верят, будто я вижу будущее или читаю в мыслях у людей.

Верил Снорри или нет в мое второе зрение, но с этого дня он обращался со мной не как с простым наемным работником. После дневных трудов я сидел не с ними в дальнем конце зала, но вместе с большой и довольной шумной семьей Снорри, и когда у него было свободное время — что случалось нечасто, потому что у него хватало дел, — он занимался моим образованием, совершенствуя в знании исконной веры. В этом он был осведомлен лучше Тюркира или Торвалля Охотника и тоньше умел изъяснить сложности исконных путей. Отправляясь же в храм Тора, Снорри брал и меня с собой.

Эти посещения были на удивление частыми. Здешние люди приходили поклониться Снорри как вождю и просить у него совета, и они час за часом беседовали по вечерам, толкуя о делах государственных и торговых, обсуждая погоду и будущую путину и обдумывая вести, которые приносили нам торговцы или странники. Однако по окончании беседы, и особенно, если гости приводили с собой свои семьи, Снорри подзывал меня, и все мы шли через двор к хижине-капищу, и там Снорри отправлял краткий обряд во славу Тора. Он надевал железное кольцо, произносил молитвы над камнем и возлагал на алтарь Тора малые жертвы, принесенные хуторянами. Сыр, цыплята, сушеные бараньи ноги возлагались на алтарь или подвешивались на крюках, вбитых в деревянные столбы вокруг алтаря. Столбы же были обвязаны лентами, принесенными хуторскими женами, и полосами от детской одежды, молочными зубами, увязанными во что придется, шитыми поясками и прочими вещами обихода. Нередко женщины просили Снорри заглянуть в их будущее, предсказать, что случится, в какие браки вступят их дети и так далее. Тогда Снорри ловил мой взгляд, и вид у него бывал немного смущенный. Он мне говорил, что его предсказания по большей части основаны на здравом смысле. К примеру, я приметил, коль скоро мать спрашивала, на ком женится ее сын, то Снорри называл — хотя и не точно по имени — дочь одной из соседок, побывавшей в храме на прошлой неделе и задавшей точно такой же вопрос о своей дочери. Я так и не узнал, осуществились ли какие-то брачные предсказания Снорри, но, понятное дело, родители с той поры начинали думать именно об этом браке для своего отпрыска, что, наверное, и содействовало заключению оного.

Но случилось и такое, чего я не никогда не забуду, когда Снорри повел себя по-иному. Несколько хуторян, человек восемь, приехали повидаться с ним, их беспокоило, какая будет погода во время сенокоса. В тот год солнца было мало, и трава росла медленно. И вот, наконец, трава на лугах поспела и можно было бы начать покос и сушку, если бы не погода. Все ждали, когда же распогодится, чтобы начать работы. А все было облачно и сыро, и на хуторах росла тревога. Коль не запасутся сеном, придется забивать много скота, потому что зимой его нечем будет кормить. Запасти мало сена или вовсе не запасти — это было бы истинной бедой. Вот они и приехали к Снорри, чтобы тот походатайствовал за них перед Тором — потому что кто, как не Тор, правит погодой. Снорри отвел хуторян в храм, и я пошел с ними. Войдя, Снорри принес жертвы, гораздо более щедрые, чем обычно, и воззвал к Тору, произнося красиво вторящие друг другу строки, древние словеса Севера, которые возглашаются по обычаю в почитание богам. Но Снорри сделал еще кое-что. Он велел людям стать вокруг алтарного камня. И велел им взяться за руки. Сам Снорри стал в круг, и я тоже. Потом Снорри обратился к людям, и те начали танцевать. То был простейший танец северян, с несложным ритмом — два шага налево, остановка, шаг назад, остановка и еще два шага налево, — и сплетенные руки двигались в том же ритме. В конце каждого двойного шага люди наклонялись вперед и выгибались назад.

Когда я присоединился к ним, у меня появилось странное чувство, что это мне знакомо. Где-то я уже слышал этот ритм. Поначалу я никак не мог вспомнить, где и когда. Потом вспомнил — то был звук, услышанный мною, когда бродил я по лесу в Винланде, странный ритмический звук, приведший меня к шалашу с хворым скрелингом и стариком, который пел над ним и стучал погремушкой. В том же ритме теперь пели исландские хуторяне. Только слова были иные. Снорри запевал, повторяя снова и снова строфы, но уже не на древнем северном языке. То был язык мне неизвестный.

Хотя опять мне чудилось в нем что-то исподволь знакомое. Иные из хуторян знали, судя но всему, этот ведовской язык, потому что подпевали Снорри. Наконец, описав девять кругов вкруг алтаря против солнца, мы завершили танец, выпрямились, и Снорри стал лицом к северо-западу. Он воздел руки, повторил еще одну строфу на том же странном языке, и обряд завершился.

Следующие четыре дня выдались сухими и солнечными. Дул добрый для сушки травы ветер, мы сгребали и стоговали сено. Случилось ли то по нашему заклинанию, не знаю, но каждый хуторянин в Вестфьорде успел запасти корма на зиму, и, я уверен, вера в Тора укрепилась во всех. Однажды, выбрав удобный час, я спросил Снорри, полагает ли он, что погода переменилась из-за наших песнопений. Он же ответил уклончиво:

— Мои кости чувствовали, что мы в конце концов наколдуем вёлро, — сказал он. — В воздухе что-то чуялось, луна входила в новую четверть, птицы стали летать выше. Может статься, перемена уже близилась, а призывания к Тору обозначали только нашу веру.

— А на каком языке ты пел, когда мы танцевали в круге? — спросил я.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— При других обстоятельствах ты бы уже узнал его, — сказал он. — Это язык многих заговоров и песнопений, хотя мне ведомы лишь некоторые слова. Это родной язык твоей матери, язык ирландцев.

Через четыре дня после того прибыл гонец из Карстада и попросил Снорри приехать на похороны. Умер Тородд. На то время, пока на хуторе шел сенокос, молодого бычка Глэзира заперли в коровнике. Он был беспокоен, а работникам нужно было скирдовать сено возле дома, бык им мешал бы. Как только сено сложили в стога, Глэзира выпустили. Сначала для безопасности ему на рога надели тяжелую деревянную колоду. Радуясь свободе, бык стал бегать взад-вперед по большому лугу. В два счета сбросил колоду и — чего с ним еще не бывало — принялся бодать ладно поставленные стога. Воткнет рога в стог и трясет головой, разбрасывая сено во все стороны. Работники ярились, глядя, как идет насмарку вся работа, но слишком боялись молодого быка и не вмешивались. Только послали сказать Тородду в главный дом. Тот пришел, с первого взгляда понял все и схватил крепкий шест. Потом перепрыгнул через невысокую ограду загона и двинулся к Глэзиру.

Раньше Глэзир выказывал Тородду необыкновенное уважение. Из всех, живущих на хуторе, один только Тородд умел с ним управиться. Однако на этот раз Глэзир, пригнув голову, нацелился на хозяина. Тородд остановился, и когда бык был уже совсем рядом, изо всей мочи ударил тяжелым шестом ему по голове между рогами. Удар остановил Глэзира. Он стоял, ошеломленно мотая головой. Удар был такой силы, что шест сломался пополам, и Тородд, уверенный, что укротил животное, подошел к нему и схватил за рога, чтобы, завернув ему голову набок, заставить стать на колени. Схватка длилась недолго. Поскользнувшись на короткой кошеной траве, он потерял точку опоры. Глэзир прянул назад и затряс головой так, что Тородд выпустил один рог. Ему, однако, удалось, держась левой рукой за рог, зайти сбоку, и он смело вспрыгнул на спину Глэзира. Распластался он на бычьей спине, припав к шее и думая самим весом своим смирить бычка, а был Тородд человек большой, тяжелый. Глэзир помчался по лугу, мечась из стороны в сторону, чтобы сбросить бремя со спины. Бык был быстрый, проворный и оказался сильнее, чем Тородд думал. Бык вздыбился и скакнул в сторону, а Тородд не удержался и стал соскальзывать набок. Глэзир, видно, почуял это, повернул голову, поддел Тородда рогом и со всей силы подбросил его в воздух. А когда Тородд падал назад, на спину быку, Глэзир задрал голову и поймал хозяина на рога. Рог глубоко прорубил ему живот с левой стороны снизу. Тородд свалился с быка да так и остался лежать, а Глэзир вдруг успокоился и потрусил щипать траву. Работники выбежали на луг, подняли хозяина, уложили его на кусок плетня и отнесли домой. У самых дверей Тородд настоял на своем, слез с носилок и на своих ногах ступил в свой дом. Он вошел, пошатываясь, с правого бока рубашка на нем промокла от крови. В ту же ночь он умер.

Посланный кончил свой рассказ, Снорри отпустил его и взмахом руки разогнал кучку народа, сбежавшегося послушать эту ужасную историю. Потом он велел мне следовать за ним и привел меня в спальный чулан. Там никого не было, и только там он мог поговорить со мной наедине.

— Торгильс, — спросил он, — скольким людям ты говорил о том, что видел Тородда в окровавленной рубашке?

— Никому, кроме тебя, — ответил я. — Мать Тородда тоже видела кровь, это точно, но больше никто не видел.

— Позволь дать тебе совет, — продолжал Снорри. — Никому никогда не говори, что ты видел окровавленную рубашку Тородда еще до того, как случилось это несчастье. И вообще советую тебе помалкивать, коль скоро своим вторым зрением провидишь что-нибудь, что можно истолковать как предвестье беды, особенно же намекающее на смерть. Люди встревожатся, испугаются. Ведь им кажется, что провидец сам может вызвать это событие, полагая, что провидец, прозрев грядущее, стремится, чтобы виденное им осуществилось, ради упрочения славы провидцев. Так мыслят обычные люди, и коль скоро беда и вправду случится, тут жди беды худшей. Страх ведет к насилию. Люди жаждут отмщения либо хотят избавиться от источника своих страхов, выместив зло на предсказателе.

— А разве провидцы, вельвы и ведуны не пользуются уважением? — спросил я. — Я думал, что проливать их кровь запрещено.

— Это так. Но вот тебе последний случай, когда люди в наших краях заподозрили ведуна в недобром. То был человек по имени Колмак. Как и ты, наполовину ирландец, хозяин небольшого хутора. Мог он видеть знамения и предсказывать. А соседи его собрались как-то вечером, схватили его, надели на голову мешок и завязали так крепко, что он задохнулся и умер. Ни капли его крови при этом не было пролито. И с женой Колмака расправились тоже. Они винили ее в черном колдовстве. Оттащили ее на болото, привязали к ногам тяжелый камень и утопили.

И без того я всегда помалкивал о своих снах и втором зрении, а тут самому себе поклялся, что вовек только в самом крайнем случае открою другим то, что мое второе зрение открывает мне. А еще я начал понимать, что прозрения мои — дар самого Одина, как и все его дары, иной раз могут принести пользу, а иной раз — и пагубу.

ГЛАВА 12

Халлбера была четвертой дочерью Снорри. Белокожая, пышущая здоровьем, вся в светлых веснушках. Руки у нее округлые, с золотистым пушком, глаза серо-голубые, волосы светлые и длинные, а лицо совершенно правильное. Одним словом, воплощение самой обычной северной девы, ладной и пригожей. Она обожала своих братьев, которых у нее было восьмеро, и хорошо ладила с сестрами, которых тоже было восемь. И вот, воистину, доказательство того, что Снорри Годи был скорее язычником, чем христианином — у него была одна законная жена и еще вторая, невенчанная, но он ясно давал понять, что и вторая его женщина — ему жена. Ко всем детям от них он относился равно. Коль сравнить мое происхождение и обстоятельства, как я жил, нищий чужак, в доме ее отца, а она в самой семье, большой и богатой, то большей разницы и представить себе невозможно. Частенько я испытывал едва ли не благоговейный страх перед живостью и самоуверенностью дочерей и сыновей Снорри. Но и сам был не промах. Я делал все, чтобы и дальше пользоваться расположением ее отца и оставаться вблизи этой девочки с золотисто-медовыми волосами. Впервые в жизни я влюбился.

Объяснить себе, по какой такой причине Халлбера приняла мою страстную влюбленность, я так никогда не смог.

Воистину, не было никаких причин принимать столь скромную будущность, которая была бы ей суждена со мной. Единственное, что мне приходило в голову, так это то, что ей было скучно и, может быть, любопытно, как оно происходит, это общение между мужеским и женским полом, а я оказался под рукой для пробы. В наших отношениях не было ничего непристойного. Наши с Халлберой встречи были скромны, мы только целовались и обнимались нежно. Но от этих прикосновений голова у меня шла кругом и потом не менее получаса меня томила слабость, хотя Халлбера, похоже, ничего подобного не испытывала. Она всегда была тверда, бодра и деятельна. Она вполне могла высвободиться из объятий и сказать, что обещала помочь кому-то из братьев в каком-то деле, и уйти, ступая упруго и размашисто, и ее светлые волосы развевались, а я оставался, остолбеневший от чувств и совершенно выбитый из колеи. Уверен, что Снорри подозревал об этих отношениях между его дочерью и мной, и ничуть не сомневаюсь, что матери Халлберы все было известно. Однако никто из них не вмешивался, благо, детей у них было очень много, и у родителей хватало дел более важных.

В муках телячьей любви я долгие часы проводил в каком-нибудь укромном уголке, впадая в сон наяву и мечтая о том, как я проведу всю жизнь рядом с этой замечательной молочно-медовой девицей. Теперь-то я понимаю, что мне нужно было нечто большее, чем просто Халлбера. Я жаждал навсегда остаться в лоне большой семьи, где все, казалось, пребывало в неизбывно ясном волнении и суете, где не было трудностей, а если они случались, тут же и улаживались взаимной помочью и поддержкой. Одним же словом, мне было одиноко, и я чувствовал себя неуверенно, а взгляд мой на семью Снорри был плодом воображения, которое не позволяло мне заметить, что моя милая Халлбера была всего лишь заурядной, обыкновенной девицей в расцвете своего девичества.

В ту осень больше всего говорили о местном разбойнике по имени Оспак и о том, как с ним сладить. Из этих разговоров я узнал, что Оспак уже много лет терзает эти края. Он всегда был задирой. Грубый по натуре и по виду, он начал свои проказы еще подростком, задирал соседей и всячески их запугивал. Достигнув же зрелого возраста, вовсе стал притеснять и грабить округу, и вскоре собралась вокруг него шайка таких же головорезов. Началось все, когда он со своей бандой явился на берег, куда выбросило мертвого кита. По исландскому закону все, что приносит море, подлежит весьма строгому дележу. Каждый отрезок скалистого побережья принадлежит хуторам, им же принадлежит и все, выброшенное на сушу. Мертвые киты, плавун, останки разбитых кораблей — все ценится. На самом же деле ценится настолько, что еще первопоселенцы изобрели способ выбора наилучшего места для своих домов. Плывя вдоль новооткрытого берега, кормчий метал за борт резные доски, которые по обычаю стояли по сторонам высокого места в доме. Потом, сойдя на сушу, вновь прибывшие обходили берег в поисках мест, куда море вынесло эти доски. Там они ставили дома и объявляли свои права на берег, ибо знали, что морские течения, неистощимый источник даров, все будут приносить именно сюда.

В тот день, когда на берег выбросило кита, хуторяне, имевшие права на береговую добычу, вышли поутру посмотреть, что же принесло им море. Ночью дул сильный ветер как раз с той стороны, откуда обычно приходит наилучший плавник, и вот на отмели обнаружилась туша кита, умершего своею смертью. Хуторяне сходили домой, принесли лопаты для резки и топоры и принялись разделывать кита. Они сняли жир и уже начали резать большие куски мяса и складывать их кучками, чтобы потом поделить, как вдруг появился Оспак. Прав у него не было никаких, но ветры и течения он знал так же хорошо, как всякий другой, и переплыл залив с пятнадцатью своими разбойниками, и все были при оружии. Они сошли на берег и потребовали часть мяса; но один из хуторян, человек по имени Торир, ответил, что можно продать Оспаку то, что ему нужно, если остальные согласны. Оспак сердито сказал, что платить не намерен, и велел своим людям нагрузить лодку. Торир стал протестовать, Оспак же ударил его в ухо топором плашмя, и тот упал без сознания. Остальные хуторяне, а числом их было меньше, чем разбойников, ничего не могли поделать. Привилось им просто смотреть, как Оспак и его люди нагрузили лодку таким количеством мяса, какое могли увезти, и поплыли обратно, потешаясь над незадачливыми крестьянами.

На следующий год Оспак и вовсе разгулялся. Он со своими людьми начал нападать на уединенные хутора и грабить их, зачастую связывая хозяина и его семью. Разбойники уносили все ценное, что могли найти, все съестные припасы, уводили коров и лошадей. Они действовали безнаказанно, потому что хуторяне не могли объединиться, а Оспак не поленился укрепить свой дом так, что нападать на него было опасно. Сторонников у него набралось человек двадцать, и всех этих наглецов привлекла легкая пожива. Однако чем больше становилось людей, тем больше требовалось припасов, и Оспаку приходилось все дальше уходить в своих набегах. Так оно и продолжалось. Незадолго до того как я оказался в доме у Снорри, разбойники Оспака совершили набег на хутор Торира, ограбили, а самого Торира, вытащив из дома, убили. Потом налетчики отправились на хутор, принадлежавший еще одному из тех, кто участвовал в дележе кита и против которого Опак затаил злобу. Когда они явились, Альф по прозвищу Коротышка, на его счастье, был одет и еще не лег, хотя час был поздний, и обычно люди в такое время уже спят. Альфу удалось выскользнуть в заднюю дверь дома, пока налетчики ломали переднюю, и он побежал через пустошь, ища защиты у Снорри, одного из немногих могущественных людей в округе, с которым Оспак не хотел связываться.

Снорри выслушал рассказ Альфа и его просьбу о помощи. Однако, предоставив Альфу убежище на сколько тому потребуется, Снорри ждал и ничего не предпринимал против Оспака еще несколько месяцев. Многие осуждали его за это, но таков уж он был, Снорри. Он никогда ничего не делал в спешке, а на что способен, показал только после того, как тщательно все подготовил. Ему необходимы были сведения о том, какую оборону выстроил Оспак, и он обратился ко мне, не могу ли я пробраться на разбойничий хутор. Под предлогом поисков работы. Опять я должен был стать соглядатаем, но ведь Снорри заговорил об этом в самый разгар моей лихорадочной влюбленности в Халлберу, и мне очень хотелось произвести на нее впечатление — потому я и согласился без колебаний.

На то, чтобы добраться до крепости Оспака, мне понадобилось два дня, и, подходя к его хутору, я увидел высокий частокол из бревен, а в нем крепкие двойные ворота. Изнутри вдоль частокола шла высокая насыпь, позволявшая защитникам с этого вала обстреливать нападающих, подошедших слишком близко. Еще более устрашающей была сама крепостная рать. Я насчитал по меньшей мере два десятка тяжело вооруженных воинов, а среди них одного особенно омерзительного, заплетавшего свою длинную бороду на старинный лад, в косицы, которые спутанным клубком укладывал на груди. Снорри уже говорил мне об этом злодее-щеголе, живущем под именем Храфн Викинг. Этот пропойца был туповат, неуклюж и неотесан и уже приговорен к вечному изгнанию за многие убийства.

А еще тогда на хуторе Оспака я обратил внимание на другого, куда более занимательного изгоя. Пройдя в распахнутые ворота из толстого теса, я увидел молодого человека, сидевшего среди двора на скамейке и с унылым видом точившего ножом кусок дерева. Помню, был он в бурой рубахе и синих портках, и его как будто одолевала ярость.

Светлые стружки вились из-под его ножа и взметывались в воздух, как потревоженные насекомые. Только ширина плеч, длинные руки да крепкие кисти говорили, за что получил он свое прозвище — Греттир Сильный. Мне было любопытно познакомиться с ним, благо был он всего двумя годами старше меня, а уже покрыл себя в Исландии дурной славой. Не будучи из шайки Оспака, он приходил на укрепленный хутор со своей сестрой, помолвленной за сына Оспака. Чего только не говорили о Греттире Сильном. С малых лет он был строптив, упрям и непокорен родителям, отказывался помогать по хозяйству, по большей части ленился, полеживал в доме. Коль принуждали его встать и что-то сделать, он обязательно все делал так, чтоб его уж больше не просили. Пошлют загнать кур на ночь, так он оставит дверь в курятник приоткрытой, так что птицы разбегутся по пустоши. Велят почистить скакового жеребца, так он нарочно скребет тому спину острым скребком, чтоб поранить бедное животное. Он был трудным юнцом, своевольным и испорченным. Не умел он ладить и со сверстниками. Всегда устраивал драки, ссоры и перебранки, и друзей у него почти не было. Впервые я услышал его имя той же зимой, когда с младшими детьми Снорри затеял на замерзшем фьорде ледовую игру. Мы разделились на два отряда и заостренными палками били по маленькому шару, стоящему на кону. Кто-то из моего отряда, вспылив, бросился на противника с палкой, угрожая дать ему по голове. Это называлось «сделать Греттира». Мне объяснили, что Греттир набросился на противника во время ледовой игры и чуть не убил его, ударив мальчишку с такой силой, что у того треснул череп. А спустя три месяца Греттир убил человека в ссоре из-за — подумать только — кожаной фляги со скиром, то бишь кислым молоком. После той ссоры Греттира приговорили к нестрогому изгнанию, и когда я встретил его, приговору шел второй год, и он готовился уехать из Исландии и искать службы у конунга в Норвегии. В то время я никак не думал, что Греттир может стать одним из моих самых лучших друзей.

Оспак грубо выставил меня, сказав, что у него работы нет. Однако за те несколько часов, что я провел внутри палисада, мне удалось добыть достаточно сведений, чтобы, вернувшись в Селингсдал, рассказать Снорри о частоколе и прочих оборонных сооружениях Оспака.

Я рассказал Снорри, что я видел, и, как всегда, он не сделал почти никаких замечаний. Он переговорил с соседями о том, как следует напасть на разбойников, и стал ждать, когда все его сторонники, освободившись, присоединятся к этому делу, и удобного повода, чтобы собрать их, не вызвав подозрений у Оспака. Единственный человек, которого он вызвал в Селингсдал загодя, был его бывший домочадец, теперь обзаведшийся собственным хутором, Транд Стиганди. Транд был из тех людей, появление которых заставляет людей примолкнуть. На голову выше всех своих соседей, человек он был твердый, уверенный и, по слухам, искусный в обращении с мечом и секирой. И на вид устрашающий, с грубым морщинистым лицом, с торчащим носом и кустистыми бровями, которые он умел угрожающе хмурить. Всякий, оказавшись с Трандом в ссоре, хорошенько подумал бы, стоит ли прибегать к силе. Но едва только Транд вошел, я сразу понял, что у Снорри есть иная, тайная причина этому вызову. Транд вошел в главный дом, а я стоял слева у двери, и вот, когда он вошел, то бросил взгляд в мою сторону и глянул мне в глаза. И тут же застыл на мгновение. Я же сразу узнал этот холодный и невозмутимый взгляд, виденный мною восемнадцать месяцев тому назад в Винланде, в день, когда я наткнулся на двух скрелингов в лесу. Такой же взгляд был у того шамана. Я тут же подумал, что Транд — ведун, и моя догадка подтвердилась, когда Снорри с Трандом отправились тем же вечером в капище Тора и провели там много часов. Уверен, Транд беседовал там с богом.

Присутствие Транда сказалось на мне так же, как присутствие матери Тородда, когда я увидел окровавленную рубаху, или же — духа моего покойного дяди в присутствии Гудрид. Присутствие подобных людей, способных видеть мир духов, вдохновляло меня. На вторую ночь по приезде Транда мне явился мой первый вещий сон.

Мне приснился хутор, на который напали. Наполовину бодрствуя, наполовину во сне, я попал в некий сумрак, который не был ни днем, ни ночью. Нападавшие окружили дом и с яростью наступали, и я слышал крики дерущихся и вопли женщин внутри. Несколько раз от шума я почти просыпался, хотя звуки эти могли существовать лишь в моем сновидении. Проснувшись в первый раз, я сказал себе, что мой сон вызван впечатлением от рассказов, которых я наслушался, о сожжении Ньяля и его семьи. Но, едва я вновь соскользнул в сон, как понял, что хутор, который я вижу, не подожжен. Не было ни пламени, ни дыма, только люди, бегающие там и тут и время от времени бросающиеся на вал. Тогда я понял, что это хутор Оспака, и среди нападавших заметил Транда. По высокому росту его никак нельзя было не признать, но мне виделось, что голова у него — совиная, и что-то в этой битве напомнило, как дрались скрелинги, нападавшие на нас в Винланде. Я проснулся весь в поту.

Утром, памятуя о словах Снорри, что лучше мне помалкивать о моих видениях, особенно предвещающих смерть или увечья, я никому ничего не сказал.

А недели через три, собрав силы, Снорри двинулся на хутор Оспака. Всякий способный носить оружие работник с хутора, в том числе и я, присоединился к этому походу. На пути через пустошь мы встретили отряд в полсотни человек. Людей на помощь в этом деле вел соседний землевладелец, Стурла. Всего же в двух наших отрядах насчитывалось не менее восьми десятков, хотя, как всегда, среди них было слишком мало обученных воинов. У каждого был меч или секира, да еще кинжал, однако брони не хватало. На иных были кожанки, выложенные металлическими пластинами, в основном ясе хуторяне полагались на деревянные щиты и толстые консаные камзолы — они послужат защитой от всего, что Оспак с приспешниками станут метать в нас с вала. А шлемов на всех насчитал я всего с дюжину, и один из них был древний, не остроконечный с наносником, какие ныне приняты, а круглый, как миска для каши, с двумя круглыми наглазниками, прикрывающими лицо. Я нимало не удивился, что человеком, носившим этот шлем, был Транд.

Скорее всего, дозорные Оспака следили за дорогой, потому что когда мы подошли к воротам хутора, те уже были затворены и заперты на засов, а осажденные стояли на валу за частоколом. Снорри и Стурла, наскоро посоветовавшись, порешили, что лучше будет использовать наше численное превосходство и окружить хутор со всех четырех сторон. Снорри стал там, где защитниками верховодил Храфн Викинг, а Стурла со своими людьми напал на ту часть, где защиту держал Оспак.

Осада началась с града камней и булыжников, которыми противные стороны осыпали друг друга. Так что поначалу защитники, стоявшие наверху, имели немалое преимущество, меча снаряды в любого, кто подходил слишком близко. Зато запас камней и прочих снарядов у них был ограничен, и посему люди Снорри и Стурлы около часа то и дело совершали ложные вылазки к палисаду, выкрикивая оскорбления и швыряя камни, и сразу бежали вспять, а вслед им летел град каменьев. Когда же запас метательных снарядов у защитников начал иссякать, нападающие уже добирались до самого частокола, а прежде всего до ворот, пытаясь пробить в них брешь топорами и кольями. Толку от этого вышло немного, ворота были сплочены крепко, и набег отбили. Копий нападающие не метали, копье отскочит от частокола, а коль скоро перелетит за стену внутрь палисада, то защитники подберут его и пустят обратно куда с большим толком. А еще с той и с другой стороны нашлось всего по паре лучников по той простой причине, что исландцы вообще редко пользуются луком и стрелами в битвах — они предпочитают рукопашную.

Беспорядочные попытки взять крепость продолжались часа два, и мне показалось, что рвение нападающих слабеет. Вот тогда-то Транд показал, на что он способен. В своем древнем шлеме он выскочил из нашей толпы, подбежал к палисаду, подпрыгнул и, благодаря своему огромному росту, сумел зацепиться лезвием боевой секиры за край палисада. Ухватившись обеими руками за рукоять, он подтянулся, перекинул ногу через ограду и спрыгнул на дорожку внутренней насыпи. И оказался лицом к лицу с Храфном Викингом, который, яростно взревев, бросился на него. Транд уклонился от неуклюжего выпада, толкнул воина с заплетенной бородой так, что тот покачнулся, и ударил его по вытянутой руке, сжимавшей копье. Удар секиры пришелся Храфну в правое плечо и отсек ему руку. Храфн рухнул, покатился с насыпи и грохнулся вниз, во двор. Пока люди Оспака в ошеломленьи глядели на тело своего товарища, Транд успел спрыгнуть с палисада наружу и побежал к нам. Это нападение обескуражило защитников, люди Оспака бились уже с меньшим задором, и, видя это, Снорри послал меня к Стурле, штурмовавшему хутор с противоположной стороны. Я должен был передать, что ему следует усилить натиск, пока осажденные пребывают в растерянности.

Я обежал вкруг хутора, перелез через невысокую дерновую изгородь ближнего пастбища и оказался на месте как раз тогда, когда Стурла бросился к палисаду с каким-то орудием в руках, которое я не сразу узнал. То была тонкая плоская доска, длиной с мужскую руку, а впервые видел я такую во время набега скрелингов в Винланде, и совсем недавно она мне снилась. То был копьемет. Где Стурла добыл это орудие, не знаю, но пользоваться им он умел. Он подбежал поближе к валу, чтобы не промахнуться. Оспак же, очевидно, не знал, что в руках у Стурлы, потому что, увидев Стурлу так близко, вожак разбойников вспрыгнул на край вала, сделал оскорбительный жест и обеими руками поднял большой камень над головой, чтобы обрушить его на голову Стурле. На Оспаке была кольчуга, закрывавшая почти все тело. Но когда он поднял камень, кольчуга задралась и открыла верхнюю часть бедра. Стурла же, заметив это, взмахнул копьеметом, и копье взвилось вверх. Железный рожон был длинный, тонкий и с двумя выступами, вроде крылышек. К основанию крепилась бечева. Острие копья пронзило бедро Оспаку, и тот споткнулся, а Стурла ухватился за бечевку обеими руками и со всей силы рванул на себя. Совсем как рыба, пробитая гарпуном, Оспак был вытащен за стену и брошен на землю. Стурла махнул рукой своим соратником, чтоб не подходили, а сам подскочил к Оспаку и вонзил кинжал ему в сердце.

Смерть вожака положила конец сопротивлению шайки. Они опустили оружие и закричали, что уйдут из хутора, если их пощадят. И тут же двойные ворота палисада отворились. Снорри, Стурла и все мы вошли в ограду и увидели испуганных и усталых разбойников. Насмерть сражены были только Храфн, Оспак и еще один человек, однако из остальных мало кто избежал легких ран и ушибов. Снорри сдержал слово и покарал их на редкость милостиво. Он устроил скорый суд прямо на месте и по праву местного годи приговорил худших из преступников к изгнанию. У него не было власти изгнать их из Исландии, но он мог запретить им появляться в Вестфьорде под угрозой, что на следующем Альтинге их объявят вне закона. Эти люди должны оставить свое оружие и немедля покинуть хутор и никогда не возвращаться. С вдовой же Оспака и его сыном Снорри обошелся и вовсе великодушно. Вдова, сказал он, полностью зависела от своего мужа, а сын, хотя и принимал участие в защите хутора, но исполнял долг, защищая честь семьи. Б разбойные дела своего отца он не замешан, и поэтому, объявил Снорри, хутор и земля остаются во владении вдовы и сына.

Транд Стиганди прожил на хуторе Снорри еще пару недель после поражения Оспака в битве при Битре, как стали называть стычку, и многие приходили похвалить его за храбрость, а иные, пиком — поблагодарить за ходатайство перед Тором ради законопослушных людей из Вестфьорда. Снорри, верно, рассказал Транду обо мне, и я был польщен, когда однажды вечером, встав из-за стола после ужина, он поманил меня и повел в укромный уголок, где нас никто не мог слышать. Он сел на сундук и сказал своим глубоким хрипловатым голосом:

— Снорри говорит, будто порой ты видишь то, чего не могут видеть другие.

— Да, время от времени, — ответил я, — но я не понимаю того, что вижу, и совеем не знаю, когда это произойдет.

— Ты можешь привести пример?

Я вспомнил предупреждение Снорри, велевшего никогда не рассказывать сновидения, предвещающие смерть, однако теперь эти события уже минули, а Снорри заверил меня, что Транд владеет ведовством, и потому я поведал Транду свой сон о битве на хуторе Оспака, о человеке с совиной головой и все остальное.

Транд не прерывал меня, а когда я завершил рассказ, молвил:

— За сколько лее дней до битвы ты видел этот сон?

— Вскоре после того, как ты приехал на хутор, ночью, когда вы со Снорри долгое время пробыли в капище Тора, — ответил я.

— Хотел бы я знать, увидел бы ты это раньше, в капище, при надлежащих условиях, — заметил Транд, словно проговаривая вслух свои мысли. — Некоторым прорицателям везет. Видения приходят к ним так легко, что нужно только найти какое-то спокойное место, закрыть глаза, очистить ум — и видения являются в их сознание. Иным же приходится напиться хмельного или нажеваться дурманной травы, или надышаться дымом священного огня, или слушать и слушать одни и те же священные песни, покуда дух их не вольется свободно в его плоть.

Он встал и пошел туда, где на крюке, вбитом в стену, висели его меч и шлем. Вернулся и показал мне лезвие меча.

— Что это означает? — спросил он.

Руны читались легко, и смысл их был ясен.

— «Сделал Ульберт», — ответил я.

— Ну а это как? — продолжал он, протянув мне свой древний шлем с необычными наглазниками. Он перевернул шлем вверх дном, так что я мог заглянуть в эту железную миску. В центре был насечен простой тонкий крест, каждый луч которого завершался наконечником стрелы, указующим назад, в точку пересечения.

— Это cegishjaLm, — сказал я. — Шлем ужаса.

— Да, — ответил Транд, — но что ты скажешь о метах по краю?

Я вгляделся. Изнутри по краям шлема я увидел черточки. Они почти истерлись, но то были не случайные насечки. Видимые были начертанием рун, другие же не поддавались взгляду. Я провел пальцем по краю, ощупывая их, как научил меня Тюркир. Некоторые оказались рунами, которыми, по словам Тюркира, сейчас уже почти не пользуются. Все же мне удалось разгадать их.

— Не знаю, что это значит, но попытаюсь прочесть, что-то вроде… agmoddenjulhuptfur… но я не уверен.

Транд задумался.

— В Исландии не найдется и полудюжины человек, читающих древние руны, — сказал он. — Это galdrastafir — руническое заклинание. Его начертали на шлеме, как только его выковали, и с этими начертаниями шлем стал оберегом для всякого, кто его висит, оберегом и защитой. Я не променяю этот древний шлем ни на какой нынешний. Кто учил тебя древним рунам?

— В Гренландии, один старик-германец, кузнец по имени Тюркир, он учил меня, как читать и резать руны.

Транд молвил важно:

— Понимать сочетание рун куда важнее, чем знать каждую по отдельности. Очень немногие могут вырезать свое имя, но только посвященные знают начертания заговоров, чар и проклятий. Начертанию рун людей научил Один, нам же остается передавать эти знания от одного человека другому.

Казалось, он принял какое-то решение и, обратившись ко мне так, как если бы я был взрослым человеком, а не четырнадцатилетним подростком, продолжил:

— Величайшие и самые глубокие постижения требуют страданья и жертвы. Ведь Один отдал глаз ради того, чтобы напиться из источника Мимира и постичь тайную мудрость, которая позволяет богам быть. А еще он, надевшись на копье, провисел девять дней на Иггдрасиле, мировом древе, чтобы познать тайну рун. Только через жертву и боль мог он раскрыть свой разум и дух для мудрости. Вот чем мы отличаемся от христиан. Они верят, что душа живет в сердце, мы же считаем, что она обитает в разуме, и когда разум освобождается, дух тоже обретает свободу.

Неразумно я поступил, постаравшись своим знанием рун произвести впечатление на Транда — это возымело болезненные последствия. Собираясь вернуться на свой хутор, он предложил Снорри отпустить и меня с ним, чтобы стал я его учеником в ведовском искусстве. Снорри позвал меня и, глядя своими спокойными серыми глазами, сказал:

— Транд хочет взять тебя в ученики. Я думаю, это пойдет на пользу дару, с которым ты родился и через который, может статься, воздастся тебе за все невзгоды твоего детства. Посему я закрываю для тебя мой дом и отсылаю тебя отсюда.

Так я получил первый урок, давший мне понять, что для обретения знаний и вправду нужно пройти через боль и потери, ибо сердце у меня разрывалось от разлуки с моей обожаемой Халлберой. Годы спустя, давно покинув дом Снорри, я узнал, что она вышла замуж и мужем ее стал человек весьма сподручный — сын соседа-землевладельца, в чьей помощи на Альтинге нуждался Снорри. Супруг ее был человек отменный — уважаемый, с хорошими связями, надежный. И еще он был решительно глуп. И я не сомневаюсь, что Халлбера была с ним счастлива. Последнее, что я слышал, это что у них родилось то ли семь, то ли восемь детей и что живут они на благополучном хуторе в Вестфьорде, а еще — что подыскивают подходящих супругов своим многочисленным чадам. Вспоминая себя — что случается крайне редко — тем юношей, за которого могла бы выйти замуж Халлбера, я задаюсь вопросом, сама ли она, по своей ли воле, ради благоустроенного будущего выбрала себе в мужья сего достойного человека, или в это дело снова вмешался Один, дабы я для семьи Снорри остался всего лишь приятным и кратковременным развлечением их четвертой дочери?



Лето, проведенное мною на хуторе Транда на нагорье за Лаксдалем, стало, пожалуй, важнейшим временем в моей жизни, образовавшим меня. Транд жил бобылем на маленькой усадьбе, состоявшей из одного жилья и сарая по соседству. В его жилище не было никакой обстановки, только два стула, две деревянные койки, железный котел для варки и сковорода с ручкой — он сам на себя готовил, — да несколько больших ларей с припасами, всегда запертых. Стены голые, если не считать нескольких заморских ковров со стран ными рисунками, которые я поначалу не мог понять, да ряда крюков, на которых висело оружие, разные сумы и тряпочные свертки, в которых хранились ведовские принадлежности. В доме был такой порядок, что это изумляло, и в порядке этом выражался характер хозяина. Учитель был замкнут и суров, и понять его было трудно. Думаю, неприветливость его не была умышленной, но когда, собравшись с духом, я задавал какой-нибудь вопрос, ответа порой приходилось ждать так долго, что я пугался, не сморозил ли какой глупости или, может быть, он не расслышал вопроса. Когда же я получал ответ — получал же я его всегда, хотя порой приходилось ждать до следующего дня, — тот был сжатым, точным и ясным. Нескоро я смог привязаться к Транду, но уважал его с самого начала.

Учил он последовательно, терпеливо, основываясь на тех знаниях, которые передали мне Тюркир и Торвалль. Время от времени ему приходилось исправлять их ошибки. Прежние мои наставники порой сами путались в семейных делах асов, а то и я неверно понимал их уроки. Транд сперва привел в некий порядок мои разрозненные знания, потом стал расширять и углублять их, прежде всего знания о главных богах и богинях, асах и ванах, пока не представил мне весь сонм, и это не считая норн, и светлых альвов, и темных альвов, и цвергов, и инеистых великанов, и обитателей иных миров, и ролей, которые они играли в сотворении вселенной.

— Все взаимосвязано, — любил говорить Транд. — Представь себе переплетенные корни Мирового Древа, где один корень свивается с другим, потом дотягивается до третьего и вновь загибается назад и завязывается на себе, и ветви, раскинувшиеся сверху, с которыми происходит то же. И у каждого корня и ветки есть свое назначение. Они поддерживают Иггдрасиль, и они же и есть Иггдрасиль. Вот как оно происходит по древней вере. Когда у тебя есть основные знания, ты можешь двигаться по тропе одного корня или одной ветки, или обернуться и увидеть весь узор.

Запоминалось все это на удивление легко. Казалось, каждое деяние, каждое божество, всякая подробность — все вплетено в язык, набегающий волнами, которые увлекают тебя за собою, или, как в перечислениях имен, звучащий мереной поступью. Даже теперь, полвека спустя, я могу перечислить все сорок восемь имен Одина — Бальейг, Харбард, Хель-блинди, Херьян, Хьяльмбери, Текк, Триди, Тунд, Уд, Игг… От иных же у меня сердце бьется, когда я повторяю их про себя, вот они: Alfodr — Всеотец, Draugardrottin — Повелитель мертвых, Grimnir — Тот, кто в личине, FarmognuBr — Творец путей и Gangleri — Странник.

Тюркир с Торваллем делились со мной простейшими рассказами о том, что делают боги — земля дрожит, когда Локи корчится в своих цепях, буря начинается — это взмахнул крылами огромный орел Хресвельг, а молния — это удар Мьелльнира, когда Тор швыряет свой молот. Транд же говорил об этом как о малой части общего. Он толковал мне, как связаны деяния прошлого с теми, которым еще предстоит быть, и что сегодняшнее творится на их скрещенье. И всегда упирал на то, что все взаимозавязано, и одаренные вторым зрением могут прозреть грядущее, но не могут предотвратить то, что предопределено норнами. Эти три сверхъестественные жены обладают высшей властью, ибо они решили судьбу всякого живого существа и даже самих богов.

— Великий узор не может быть изменен, — наставлял меня Транд. — Даже боги знают, что Последней Битвы и гибели мира не избежать. При всей их мощи они способны только оттянуть роковой конец, но не отменить его. Насколько же меньше у нас, у простых смертных, возможностей изменить сеть, которую сплели норны, или руны, которыми отмечена жизнь каждого.

Транд твердо верил в гадание. Если судьба определена, ее можно постичь при умелом толковании. У него имелся набор костяшек из китовой кости, пожелтевшей от времени, с нанесенными на них рунами. Он расстилал белую ткань и бросал их, как игральные кости, размышлял над тем, что выпало, вычитывая весть в их беспорядочных узорах, а затем объяснял мне, что они значат. Часто значение было смутно, еще чаще — противоречиво. Но это, как он мне объяснял, заложено в самой природе рун. Каждая имеет по меньшей мере два смысла, и эти смыслы противоположны; оказывались ли они в темной или светлой связи, определяет, какой из смыслов верен. Все это мне казалось слишком путаным, однако суть усвоить удалось.

Рунические заклинания были внятнее и напоминали мне кузнечные, которым научил меня Тюркир. Транд резал их на дощечках, показывая мне правильную последовательность рун, выстраивая уроки последовательной чередой: руны мудрости — на знание, руны моря на благополучное плавание, руны телесных членов на исцеление, руны речи во избежание мщения, руны для родовспоможения.

— Не удивляйся, не всегда они действуют, — предупреждал он. — Сам Один постиг всего восемнадцать, когда висел на Иггдрасиле, и было бы дерзостью полагать, что мы способны на большее.

Он твердил, что чисто резать руны — это еще не все. Каждая черта сопровождается словами, которые следует произносить, нанося ее, и Транд заставлял меня повторять эти слова, пока я не достигал совершенства.

— Произноси слова правильно, — говорил Транд, — и тебе не придется, чтобы усилить заклятье, смешивать помет с собственной кровью или прибегать к другим уловкам. Оставь это тем, кто предпочитает вредотворные заклятья благотворным.

А еще Транд предостерегал:

— Коль руническое заклятье сотворено худо, оно, скорее всего, подействует обратным образом. Причина же тому в двоякой и супротивной природе рун, в двусмысленности дара Одина. Так, целительная руна, предназначенная для уврачевания хворого, может сильно повредить его здоровью, коль начертать ее неверно.

Транд, считавший, что все на свете совершается к лучшему, отказался научать меня рунам проклинающим. А еще из предосторожности в конце каждого урока по его настоянию мы бросали все начертанное в пламя и сжигали учебные дощечки дотла, дабы не попали они в злонамеренные руки. И пока огонь пожирал дерево, Транд, как я приметил, стоял, не отрывая взгляда от дотлевающих углей. И мне казалось, что в мыслях он уносился куда-то далеко, в какую-то неведомую страну. Он никогда не рассказывал мне о своем прошлом.

ГЛАВА 13

Конец моего пребывания у Транда был отмечен боем жеребцов. Уже несколько месяцев все в округе только и ждали этого лошадиного поединка. И мы с Трандом отправились посмотреть на него. Для поединка выбрали место, которое ни один из жеребцов не считал своим. А чтобы их раззадорить, в загон возле голой площадки, на которой должны были биться кони, завели табунок кобыл. Само собой, собралась немалая толпа, и многие бились об заклад и делали ставки. Мы с Трандом подоспели, когда хозяева жеребцов уже стояли друг перед другом, удерживая животных за недоуздки. А жеребцы уже были в пене, пронзительно ржали, вырывались и становились на дыбы, желая броситься друг на друга. Кто-то из пришлых — он, надо полгать, поставил на этого жеребца — смело зашел сзади и тыкал коню в ятра короткой палкой, чтобы еще больше разъярить его, на что Транд заметил:

— Он не стал бы этого делать, когда бы владел знанием. Он может вызвать враждебность Локи, и это принесет ему несчастье.

Я не понял, говорит ли Транд об истории, в которой Локи превратился в кобылу, дабы соблазнить злобного великана в обличье огромного жеребца, или о комической сцене в Вальгалле, когда Локи потребовалось развеселить великаншу Скади. Локи разделся, привязал один конец веревки к бороде козла, а другой — ксвоимятрам, и эта парочка таскала друг друга взад-вперед по залу, и оба вопили во всю глотку, пока обычно угрюмая великанша не разразилась хохотом.

Толпа вдруг зашумела — жеребцов отпустили, они стремглав бросились друг на друга и схватились, оскалив зубы и фыркая от ярости. Гневное ржание сменилось бешеным ревом, они сталкивались, вставали на дыбы и бились копытами, или, изогнувшись и раскрыв пасти, пытались укусить друг друга в шею. Все глаза были устремлены на происходящее, и тут я почувствовал, как кто-то тихонько потянул меня за рукав, и, обернувшись, увидел скромно одетого, не знакомого мне человека. Он кивком головы позвал меня, и мы немного отошли от толпы, радостно задорящей жеребцов, вступивших в кровопролитный бой.

— Кари послал меня с вестью, — сказал незнакомец. — Он собирается на Оркнеи и договорился отплыть на судне, которое выходит из Эйрара через две недели, начиная с этого дня. Он говорит, что ты, если хочешь, можешь поехать с ним. Если ты и впрямь решишься на это путешествие, найди дорогу в Эйрар и спроси там корабль Кольбейна Черного. Это человек сам с Оркнеев, он старый друг Кари.

У меня не было вестей от Кари с того самого дня, когда он отказался на Альтинге от предложения годи помириться с поджигателями. Однако слухов доходило достаточно. Похоже, Кари сразу по окончании Альтинга приступил к самоличной смертоносной и кровавой мести. Он перехватил отряд поджигателей, когда те ехали верхами домой с Альтинга, и вызвал их на бой. Они приняли вызов, потому что у Кари был только один спутник, человек по имени Торгейр, а поджигателей было восьмеро. Но Кари и Торгейр бились так умело, что трое поджигателей полегли на месте, остальные же в страхе бежали. Вожак их, Флоси, вновь предложил окончить кровную месть и заплатить хорошую виру за сожжение Ньяля. Но Кари был непримирим. Он убедил своего соратника Торгейра принять это предложение, сказав, что тот напрямую не замешан в кровной мести, но что он, Кари, еще не отдал долг чести своим мертвым родичам.

Теперь Кари был вне закона, и каждый человек был против него, но он не хотел отказаться от задуманной мести. Движимый северным понятием чести, о котором я говорил ранее, он месяцами скрывался, живя либо на пустошах, либо у расположенных к нему людей. Он нашел еще одного товарища по оружию — то был Бьерн Белый, хозяин маленького хутора, и о нем даже подумать такого никто не мог, потому что все его знали как хвастуна, который много болтает да мало делает. На самом деле Бьерн слыл таким трусом, что даже его жена не думала, что у него хватит отваги ввязаться в драку. Но Кари, прирожденный вождь, вдохновил Бьерна на подвиги. Они вдвоем рыскали по Исландии, выслеживали поджигателей и бились с ними. И всякий раз союз Кари и Бьерна брал верх. Бьерн охранял Кари с тыла, пока этот умелый воитель сражался с поджигателями. Погибло уже пятнадцать из них, остальные же решили, что разумнее будет отправиться до срока в изгнание и покинуть Исландию, чем стать дичью для Кари. На исходе лета последний из поджигателей уплыл из Исландии в Норвегию, и большее о них ничего не слышали. Теперь, так я подумал, Кари тоже решил уйти в изгнание.

Я рассказал Транду о предложении Кари, как только мы вернулись на его хутор. Ответ моего наставника был тверд:

— Разумеется, ты должен отправиться с Кари, — сказал он. — Вас связывает обязательство. Кари не забыл обещания, данного тебе на Альтинге. Предложив довезти тебя до Оркнеев, он выполняет свое обещание. Ты, в свою очередь, должен признать благородство его духа, принять его предложение и поехать с ним.

Потом добавил, и его слова доказали, что все это время он понимал, что меня тревожит:

— Если и есть последнее назидание, которым я хотел бы напутствовать тебя в дорогу, то вот оно: будь всегда честен сам со всяким мужчиной и со всякой женщиной, коль выкажут они такую же веру в тебя, и тогда убедишься, что ты воистину не одинок.



Кольбейн Черный отплыл на юг из Эйрара в конце ноября. Для плавания время было позднее, но нам повезло с погодой, и все прошло без происшествий. По пути на Оркнейские острова Кари попросил сделать остановку на острове Красивом, который лежит между Оркнейскими и Шетландскими островами, поскольку хотел побывать у еще одного своего друга, Давида Белого, которого знал еще с тех дней, когда оба служили ярлу Сигурду Оркнейскому. И вот пока мы стояли на острове Красивом, некий рыбак привез весть о том, что поджигатели находятся по соседству, на Мейнланде, как называется главный из Оркнейских островов. Они отплыли из Исландии на две недели прежде нас, но нам погода благоприятствовала, их же встретил сильный шторм. Судно сбилось с курса, и в тумане его выбросило на скалы Мейнланда, так что корабельщикам только и удалось, что выбраться на берег. Это несчастье поставило Флоси и его спутников в трудное положение. Один из погибших при сожжении, Хельги, сын Ньяля, был прежде дружинником ярла Сигурда. А стало быть, коль скоро их схватят люди ярла, то ярл, скорее всего, покарает их смертью за убийство одного из присягнувших ему воинов. Поджигатели испугались и весь день скрывались в расщелинах скал, прикрываясь мхом и водорослями, пока Флоси не решил, что нет у них иного выбора, как только пересечь остров и добраться до большого двора Сигурда, предстать перед правителем Оркнеев и отдаться на его милость.

Едва они пришли, ярл Сигурд сразу же узнал, кто они такие. Весь север говорил о сожжении Ньяля. Ярл же был известен своим бешеным нравом и, как и боялись поджигатели, впал в ярость и поначалу велел схватить прибывших. Но Флоси отважно обратился к нему, признал свою вину в смерти Хельги, сына Ньяля, и согласно старому северному обычаю, предложил занять место Хельги в дружине ярла. Поворчал Сигурд, поворчал да и согласился. Поджигатели присягнули ярлу и теперь находились под его защитой.

Сигурд Храбрый, как все его называли, был язычником-норвежцем на старый лад и гордился этим. Воинственные люди всегда стекались к нему. Говорили, будто его любимые времена года — весна да осень, ибо при первых же признаках весны он спускал свои корабли на воду и приступал к набегам на соседей. Потом возвращался на лето домой, чтобы собрать урожай, а как только страда завершалась, тут же вновь выходил в море как викинг на поиски добычи. Всем известен был боевой стяг, на котором мать Сигурда, прославленная вельва, вышила знак Одина — черного ворона. Считалось, что всякая дружина, вступив битву под этим стягом, непременно победит. Однако, в согласье с причудливым нравом Одина, знаменосец дружины, выигравшей битву, обречен на гибель. Посему неудивительно, что только вернейшие из дружинников ярла Сигурда готовы были стать знаменосцами.

Мать ярла Сигурда, Эйтни, которая вышила стяг, и была той самой женщиной, подругой моей матери в те времена, когда в длинном доме на Берсее Торгунна любилась с моим отцом Лейвом Счастливчиком. По словам рыбака, принесшего нам вести о поджигателях, мать ярла была уже очень стара, но все еще весьма деятельна.

Кари решил, что явиться на Мейнланд ко двору Сигурда в праздник Йоль — в дни, когда все пируют, празднуют и кладут обеты — будет нам в самый раз. Сигурд живет по-прежнему и празднует на старый лад. Начинается день с того, что огромного кабана, посвященного плодовитости богини Фрейи, водят по обширным ярловым владеньям, чтобы всякий желающий мог коснуться щетины его и дать обет на весь грядущий год. Тем же вечером обетный кабан, уже зажаренный, подается на стол в великом пиршестве, на котором ярл со всей щедростью потчует своих дружинников и гостей, и мед и пиво льются рекой. Этот праздник Сигурд устраивает во славу Йольнира — вот еще одно имя Одина, — не мешая, однако, христианам сочетать языческий праздник Йоль с их собственным, коль скоро они, христиане, в свою очередь не станут вмешиваться в распорядок еды, питья, застольных сказаний и гуляний. И подумалось мне тогда, что, быть может, именно в эти дни, пятнадцать лет назад, я и был зачат.

Кораблю Кольбейна сопутствовал ветер, и он перенес нас через море между островом Красивым и Мейнландом меньше чем за десять часов. Кольбейн знал одно тихое место с песчаной отмелью, подходящее для высадки, и вот — он, Кари и я отправились на берег в челноке, на борту же остались сторожевые люди. Не менее получаса шли мы по покатым песчаным дюнам, пока не добрались до длинного дома ярла, но пришли еще засветлЪ, так что я еще успел разглядеть эти хоромы. Много слышал я о богатстве и могуществе ярла, равных коим нет в Исландии, и по правде сказать, был немало разочарован. Представлялся мне преогромный дворец с башнями и башенками и стены каменные. А увидел я все тот лее длинный дом, каковых насмотрелся в Винланде и в Исландии. И вся разница была только в том, что дом ярла Сигурда оказался много больше тех. Он был раза в три больше наибольшего из длинных домов, мною виденных, и наружные стены его толщиной были фута в четыре. В остальном же, от каменно-дерновых стен до деревянных опор и до крыши, поросшей травою, был он точно таким же, как то жилье, в котором прожил я всю свою жизнь. И внутри огромное здание оказалось таким же мрачным, дымным и плохо освещенным, как его меньшие родичи. Потому-то Кари, Кольбейн и я смогли замешаться в толпу гостей незамеченными и занять место неподалеку от входа. Оттуда мы могли видеть весь просторный зал и издали — главный очаг, где сидели Сигурд, его ближние и почетные гости. В полутемном зале, в тесной толпе гостей вряд ли кто-нибудь мог узнать Кари.

Не следовало бы забывать о чрезмерном чувстве чести Кари. Мы явились в промежутке между вождением обетного кабана и тем временем, когда его подадут на стол с яблоком в пасти. Промежуток этот длится часа три, а покуда гостей по обычаю развлекают жонглеры, акробаты и музыканты. И еще по обычаю хозяин Йольского пиршества вызывает почетных гостей сказывать в очередь о своих подвигах. Едва мы, трое, нашли себе местечко, как ярл Сигурд вызвал одного из поджигателей, высокого, нескладного человека по имени Гуннар, сын Ламби, чтобы тот рассказал в подробностях историю гибели Ньяля и о событиях, ей предшествовавших. Надо думать, ярл Сигурд полагал, что рассказ об этих известных и свежих еще событиях из уст одного из главных участников произведет впечатление на гостей.

Едва Гуннар, сын Ламби, заговорил, как стало ясно, что рассказчик выбран неудачно. Когда дело доходит до слов, исландцы бывают многоречивы, но Гуннар оказался особенно тяжеловесен. От его скрипучего голоса скребло в ушах, и он часто терял нить рассказа. А еще перекроил он историю так, чтобы вывести поджигателей в самом выгодном свете. По словам Гуннара выходило, будто сыновья

Ньяля сами накликали на себя такую участь и вполне заслужили смерти в собственном доме от огня и дыма. Когда Гуннар завершил рассказ, знатнейший из гостей Сигурда, богато одетый вождь с сияющей бородой, спросил, как семья Ньяля вела себя в свой последний час. Гуннар же небрежно отвечал, мол, они поначалу неплохо дрались, а потом начали кричать, молить о пощаде — так он сказал. Этого Кари уже не мог стерпеть. Я стоял рядом с ним и слышал его гневное сопение все то время, пока Гуннар продолжал свой ужасный рассказ. Но тут Кари испустил яростный крик, выскочил из нашей тесной кучки и бросился на середину зала. Как и все, я стоял столбом, пока Кари, перепрыгивая через вытянутые ноги сидевших на боковых скамьях, не поравнялся с Гуннаром, сыном Ламби, который, садясь, только и успел обернуться на шум. Все были столь поражены, что никто и двинуться не успел. В руке Кари был его славный меч Ногорез. Одним махом Кари отрубил голову Гуннару, сыну Ламби.

Первым опомнился Сигурд, старый воин.

— Схватить этого человека! — крикнул он, указав на Кари, стоявшего перед толпой (у ног его расползалась лужа гуннаровой крови). Послышался ропот, и вновь настало неловкое молчание. Никто не двинулся с места. На пирах принято оставлять оружие снаружи для обережения от пьяных драк, которые могут завершиться кроволитием. Кари удалось пронести Ногорез в зал только потому, что пришли мы поздно, привратники были уже пьяны и не удосужились обыскать его. А было оружие только у телохранителей Сигурда, но эти люди прежде служили вместе с Кари и знали, каков он в битве. Кари посмотрел прямо на Сигурда и громко сказал:

— Кое-кто скажет, что я всего лишь сослужил тебе службу, убив убийцу твоего прежнего дружинника Хельги, сына Ньяля.

Зрители одобрительно зашептались, а Флоси, предводитель поджигателей, встал. Он тоже обратился к Сигурду и сказал:

— Я скажу от имени поджигателей. Кари не сделал ничего дурного. Он не принял предложенную мною виру за его родичей и всегда говорил прилюдно, что продолжит кровную месть. Он только выполнил свой долг.

Сигурд сразу уловил настроение общества.

— Кари! — загремел он. — Ты грубо оскорбил наше гостеприимство, но прав по делу. Позволяю тебе покинуть этот дом безнаказанно. Но говорю тебе, по делам твоим приговариваю тебя к таковому же изгнанию, к каковому приговорен ты в Исландии. По сему случаю ты должен немедля покинуть Оркнеи и не возвращаться, покуда не истечет срок твоего изгнания.

Кари ничего не сказал, повернулся на месте и с окровавленным мечом в руке спокойно пошел по залу туда, где стояли Кольбейн и я. Прошел мимо, и мы оба двинулись было за ним к выходу. Кари кивнул Кольбейну и тихо сказал:

— Пошли. — Мне же молвил твердо: — Ты должен остаться. Я привез тебя на Оркнеи, как обещал, но у тебя еще не было времени сделать то, что ты задумал. Надеюсь, у тебя все получится. Может быть, мы еще как-нибудь встретимся.

И сказав это, он вышел за дверь во мрак ночи. Я смотрел им вслед, ему и Кольбейну, смотрел до тех пор, пока они не растаяли в темноте.

Ярл же, едва телохранители унесли труп Гуннара, сына Ламби, снова стал радушным хозяином, приказал принести еще питья, и вот уж он кричит на стряпух, желая узнать, сколько еще нужно ждать, чтобы подали обетного кабана. Мне-то думается, что втайне он был рад, ибо эти события сделают праздник Йоля в его доме памятным на долгие годы. Служанки и рабы вымыли столы, и к чести Флоси должно сказать, что он, вставши, громким голосом спросил у ярла, дозволено ли будет ему поведать заново о сожжении Ньяля и его семьи. Ярл махнул рукой в знак согласия, и Флоси, повернувшись к гостям, заявил, что начнет все с самого начала. Все одобрительно закивали и уселись, приготовившись к долгой повести. Не только норвежцы отличаются неутолимой жаждой к подобным повествованиям, и чем чаще звучит рассказ, тем больше он им нравится.

Флоси уже начал, когда управляющий Сигурда протолкался ко мне сквозь толпу.

— Ты тот юноша, который прибыл с Кари, сыном Сель-мунда? — спросил он. — Пойдешь со мной. Ярл желает поговорить с тобою, а также и его почетный гость.

Я пошел за управляющим через толпу гостей и оказался перед высоким местом ярла.

Сигурд оглядел меня с ног до головы и спросил мое имя.

— Торгильс, — ответил я.

— Давно ли ты знаешь Кари? — спросил ярл.

— Не слишком давно, — почтительно ответил я. — Помогал ему в прошлом году перед Альтингом, но всего пару дней. Потом он пригласил меня поехать вместе с ним на Оркнеи.

— Это зачем? — спросил Сигурд.

— Потому что знал, что я хотел приехать сюда разузнать о моих родных.

Прежде чем ярл Сигурд успел спросить, что я имею в виду, вмешался человек, сидевший по правую руку от него.

— Какой замечательный человек этот Кари, — сказал он. — Взять вот так и войти, осуществить у нас под носом кровную месть, совершенно не думая о своей безопасности. Большой храбрец.

— Кари всегда славился храбростью, — отозвался Сигурд, и его заметно почтительный тон заставил меня внимательней присмотреться к его гостю.

Столь богато одетого человека я еще не встречал. На каждой руке у него было по три золотых запястья, не меньше, и перстни на пальцах сверкали великолепными самоцветами. Каждая часть его одежды был из лучшей, яркого цвета ткани. Башмаки из мягкой кожи. Даже пахло от него хорошо — то был первый встреченный мною человек, который пользовался духами. Небесно-голубой плащ был оторочен широкой полосой золотого шитья с затейливым узором, а уж дорогая фибула, заколотая на левом плече плаща, была и вовсе удивительна. Вообще-то она была вполне обычная: булавка, закрепленная на кольце, воткнешь булавку в ткань, повернешь кольцо, и вот уже фибула на месте. Но даже у моего отца Лейва не было ничего похожего на эту фибулу, которую гость Сигурда столь хвастливо выставлял напоказ. Она была огромная. Булавка длиной почти с мое предплечье, а плоское кольцо в поперечнике шириной с мою кисть. И сама булавка — точнее сказать, пика, — и плоское кольцо кованы из тяжелого золота. А еще чудесней был затейливый бесконечный узор на золотом кольце и созвездье драгоценных камней, в него вставленных и по цвету ладно подобранных, — аметисты синие, желтые, а иные красных оттенков от карминного до рубинового. Не фибула, а искусное творение и художество. Мне подумалось, что подобной красы больше на свете нет. Эта, думал я, превосходная вещь, подобающая королю.

Ярл Сигурд уже повернулся к своему щеголеватому гостю и не слушал дальнейших объяснений, чего ради мне понадобилось побывать на Оркнеях. Он был занят беседой с гостем, и я поймал хмурый взгляд его управителя, что стоял чуть позади. Сообразив, что мое присутствие у высокого места более нежелательно, я спокойно вернулся к управляющему.

— Нечего подслушивать государевы тайны, — прорычал он, и на мгновение показалось мне, будто знает он, как я был соглядатаем на Альтинге.

— Кто этот человек, на котором такая замечательная фибула? — спросил я у него.

— Это Сигтрюгг, конунг Дублина, а прибыл он ради переговоров с ярлом Сигурдом. Конунг ищет союзников для похода на ирландского короля Бриана. А я, зная Сигурда Смелого, не думаю, чтобы он упустил возможность взять добычу, не считая другой приманки — тут в дело замешана баба, Корм лед.

Однако, заметив, что я мало что понимаю из его речей, управляющий подозвал одного из слуг.

— Эй, ты, присмотри за этим малым. Найди ему что-нибудь поесть и местечко на ночь. А потом — какую-нибудь работу.

И с этими словами от меня отпустил.

Йоль завершился обрядным тушением йольского бревна — большого горящего полена, которое залили элем, чтобы год выдался плодородным. Гости разъехались, а меня приставили к домашним делам. После двенадцати дней непрерывных пиршеств в большом зале и вокруг царил беспорядок. Мне велели выметать мусор, собирать и жечь всякую дрянь, валявшуюся на полу, чистить длинный очаг, драить лавки и выкапывать мокрую землю там, где гости облегчались, не утруждая себя походом в отхожее место. Пожалуй, думал я, скотина в коровниках Браттахлида держит себя опрятнее.

Конуг Сигтрюгг все еще оставался здесь и вел какие-то переговоры — я заметил, что они с Сигурдом Смелым проводили немало времени в палате совета и нередко с ними сидели советники. А среди советников была мать Сигурда Эйтни. Я уже говорил, что эта известная вельва на редкость хорошо сохранилась для своего преклонного возраста. Должно быть, ей перевалило за семьдесят, но не ветхую согбенную старуху я увидел, как ожидал, а небольшого росточка, довольно тучную старицу, полную сил. Она сновала повсюду, появлялась всегда внезапно, и от ее быстрых глаз мало что могло скрыться из того, что происходило вокруг. О возрасте ее говорили только редкие седые волосы. Эйтни была почти лысая, и у нее была привычка то и дело поправлять головной платок, чтобы никто не увидел ее лысины.

Ее уши, как и глаза, не упускали ничего. Едва я начал выспрашивать слуг, тех, что постарше, не помнят ли они некоей Торгунны, которая прожила на Берсее одну зиму, и было то пятнадцать лет назад, как вдруг меня опять вызвали. На сей раз — в горницу Эйтни в задней части длинного дома. Мать ярла встала так, что свет из маленького оконца пал прямо на меня, когда я вошел. В норвежском доме окно чаще всего — не более чем дыра в стене, которую в ненастье или стужу закрывают ставнями, но благодаря богатству и положению Сигурда окно в комнате его матери было затянуто прозрачными пластинами из коровьего рога, и тусклый унылый свет северной зимы глянул мне в лицо.

— Мне сказали, что ты выспрашиваешь о Торгунне, которая была здесь много лет назад, — сказала Эйтни. — Наверное, ты ее сын.

Должно быть, я раскрыл рот от удивления, поскольку она продолжала:

— Не удивляйся. Глаза у тебя такого же цвета, и кожа как у нее, и, пожалуй, в лице есть сходство.

— Я не помню своей матери, — сказал я. — Она отослала меня к отцу, когда я был совсем младенцем, а когда я вернулся туда, где она жила, ее уже не было в живых.

— Где же она умерла? — спросила Эйтни.

— В Исландии, во Фродривере, — ответил я. — Она умерла там, когда мне было три года.

— Ах да, я слышала об этом, — бодро прервала меня эта тучная маленькая женщина.

— Говорят, незадолго до ее смерти были знамения, а потом приходили призраки, — рискнул я. — Это было как-то связано с ее добром, с вещами, которые она привезла с собой, одеждой и кроватными занавесями. По крайней мере, мне так сказали. Когда эти вещи сожгли, все успокоилось.

Эйтни фыркнула.

— О чем же они думали! Нечему тут удивляться! Коль наложили лапы на священные вещи вельвы — жди беды.

Она снова фыркнула.

— Может, твоя мать и была с виду неприглядна, но в другом была мастерица, и я говорю не только о рукодельи. Между прочим, те кроватные занавеси она привезла с собой из Ирландии, она сама их вышивала и пела над ними заговорные слова.

— Ты имеешь в виду, как когда режут руны? — заметил я.

Эйтни бросила на меня испытующий взгляд.

— Да, вроде того, но по-другому. Мужчины и женщины умеют резать руны, но женщины предпочитают вышивать свои знаки. В некотором смысле это труднее и более действенно. Простыни, занавесы и одежда, о которых так заботилась твоя мать, были сильным колдовством. В чужих руках оно действовало так, что духам стало не по себе.

Я уже было раскрыл рот, чтобы высказаться насчет таинственного стяга ярла с вороном, но вовремя передумал.

— Мне говорили, что ты и моя мать проводили немало времени вместе, вот я и подумал, не будешь ли ты так добра, не расскажешь ли мне о ней. Я хотел бы знать все, что можно.

— Чаще мы обсуждали обычные дела — или дела, которые не касаются мужчин, — ответила она. — Твоя мать, пока жила у нас, держалась замкнуто. Женщина она была дородная — это тебе, полагаю, известно — и довольно свирепая, так что люди тоже сторонились ее. Я же с ней общалась чаще других, потому что мы могли поговорить по-ирландски, и, конечно же, она поняла, что у меня есть зрение, как я поняла, что она вельва.

— Откуда лее она родом? Кто ее родители? — не унимался я. — Мне бы узнать, и тогда, может быть, я узнаю, есть ли у меня ныне здравствующие родственники.

Эйтни посмотрела на меня с некоторой жалостью.

— Не жди слишком многого. Каждый мечтает оказаться знатного рода, князем или великим правителем. Но предки наши были простые люди. Я же знаю только то, что мать твоя прекрасно говорила по-ирландски и манеры имела хорошие, когда не бывала в дурном настроении, а это признак, что родом она из семьи довольно знатной. Правда, однажды она обмолвилась, что клан ее живет где-то в самой сердцевине островной Ирландии. Не припомню, как она назвала, то ли Уа Руарк, то ли Уа Руанаид, или что-то вроде этого. Но ведь ирландские роды любят присваивать себе новые титулы и названия, хотя бы при смене места жительства. Ирландцы — народ беспокойный, бродячий. Я прожила на Оркнеях так долго, что мне совсем не известно, что там творится. Может быть, конунг Сигтрюгг знает клан твоей матери. А с другой стороны, может статься, и он ничего не знает об этом. Даром, что он конунг Дублина и живет там, сам-то он с ног до головы норвежец. Посоветовали бы тебе самому добраться до Ирландии, да там и приняться за розыски, так было бы лучше. Впрочем, не спеши, на западе уже война, а скоро станет еще хуже. И зачем я говорю тебе все это? Ты же знаешь или скоро узнаешь.

Опять я, наверное, смутился, старуха глянула на меня и сказала:

— А, может быть, и нет. Ты еще очень юн. Как бы то ни было, я могу устроить так, чтобы ты поехал с Сигтрюггом, когда он отправится восвояси, и очень скоро — это можно предсказать и без второго зрения. Он и его люди — попросту саранча. Они сожрут все, что припасли мы на зиму, если Си-гурд не даст им понять, что пора бы и честь знать. Я ему посоветовала подавать им снедь поскуднее, да еще воскресить вяленую рыбу, наполовину сгнившую оттого, что по осени дождем залило у нас кладовую. Если вонь не выгонит их, значит, их ничем уже не выгнать.

Старая оказалась права, и военная хитрость со снедью подействовала. Сигтрюгг и его спутники покинули Берсей спустя двое суток, и меня прихватили по особой просьбе матери ярла. О Торгунне я больше ничего не узнал, но был рад покинуть Оркнеи, ибо заметил, что один из поджигателей стал поглядывать на меня как-то странно, будто пытаясь вспомнить, где он видел меня раньше. Я же признал в нем одного из тех людей, кого я подслушивал на Альтинге, и меня беспокоило, что он может догадаться. В таком случае мне в конце концов перерезали бы горло.

ГЛАВА 14

Корабль Сигтрюгга был под стать его великолепной фибуле. Пусть норвежцы не умеют ткать тонкие шелка для роскошных одежд или возводить огромные здания с черепичными крышами и дворцы с башнями, какие мне еще доведется увидеть в моих странствиях, но в строительстве кораблей нет им равных. Корабль Сигтрюгга — драккар — гладкий, зловещий, быстрый, дивное творение корабельных мастеров. Корабельщики все время похвалялись, что построен он был на берегу Черной речки в Ирландии. Здесь люди с запада — так норвежцы, осевшие в Ирландии, называют себя — строят корабли не хуже, чем в Норвегии и Дании, тем более что лучшего корабельного леса не найти во всех северных странах. Я же, пришелец из земель, где высокие деревья столь редки, что из них не построишь большого морского судна, едва только вскарабкавшись на драккар, не удержался и провел ладонью по отборным дубовым брусьям и прекрасно подогнанным стыкам обшивки. И только полный невежда не оценил бы изящных стремительных очертаний длинного, окрашенного в черный цвет корпуса и дивный порядок рядов металлических скреп, искусную резьбу на мачте и реях и ту явную любовь, которую корабельщики изливали на свой корабль. Драккар — назывался он «Пенящий море» — был нарочито украшен. Над палубой был растянут нарядный шатер, сшитый из пяти полос wadmol разного цвета, так что казалось, будто по водам плывет ярмарочная палатка. Выйдя в море на ветер, поставили главный парус соответствующей шатру расцветки, и драккар, вспенивая волны, стал подобен яркой заморской птице. Ибо «Пенящий море», как королевский корабль, был весь изукрашен дивной резьбой и расцвечен. На выгнутом носу — драконья голова с раскрытой пастью и доски, украшенные затейливой резьбой, синие, золотые и красные шевроны на лопастях весел, а затейливо витые канаты ежедневно белили мелом. Даже металлический флюгер был позолочен. «Пенящий море» должен был производить впечатление, меня же он просто ошеломил.

Я заметил, что большинство мореходов, выйдя в плавание, испытывают некое расслабление. Это случается в первый час после того, как судно, благополучно отчалив от берега, выходит в открытое море. Вот тогда-то раздается общий вздох облегчения, ибо они вновь попали в свой замкнутый мирок, маленький, родной и знакомый. Это чувство особенно сильно, коль корабельщики и раньше плавали вместе, сошли на берег на несколько дней и вновь собрались на корабле. Им не терпится восстановить свое единение, и вот тут-то они теряют бдительность. Когда последний канат натянут и корабль взял курс, начинаются разговоры о том, кто как провел время на берегу, обсуждают и сравнивают все, что видели и слышали и, конечно, похваляются женщинами, с которыми имели дело, и рассуждают о том, что их ждет. И все это не скрываясь. Так вот, «Пенящий море» благополучно покинул Оркнеи и шел по морю, а корабельщики, давно плавающие вместе, упустили из виду, что среди них объявился чужак. Слишком я был мелкая сошка, чтобы меня замечать, я же слышал их неосторожные рассуждения об успешном посещении Берсея, о предстоящей войне и уловках их господина и повелителя, конунга Сигтрюгга.

То, что я услышал, привело меня в замешательство. Владение Сигтрюгга в Дублине маленькое, но оно самое богатое и удобно расположенное из всех норвежских владений, разбросанных на берегах Ирландии, и Сигтрюгг не преминул воспользоваться его процветанием в полную силу. Бурно растущая торговля Дублина стала дойной коровой, снабжавшей его деньгами на роскошь, которую он столь любил — драгоценности, красивая одежда, великолепный корабль, лучшая еда и вина, привозимые из Франции. Воистину, его доход от налогов, наложенных на дублинцев, был столь велик, что Сигтрюгг предпринял невиданное дело — стал чеканить свою монету. Ни один другой правитель в Ирландии, даже король, не был настолько богат, чтобы осмелиться на такое. Я же видел, как один из корабельщиков драккара вынул кожаный кошель и пересчитал свой заработок, кучку серебряных монет, начеканенных монетчиками Сигтрюгга.

Чем больше похвал я слышал о богатстве конунга, тем более необдуманным мне представлялось то, что он собирается рискнуть столь удобной синекурой, подняв мятеж против седого бывалого воина, который именовал себя «Королем всех ирландцев ». Это был тот самый король Бриан, о котором упоминал управитель Сигурда, тот самый военачальник, который свирепствовал во всех концах страны, имея большое войско, навязывая свою власть и выигрывая одно сражение за другим.

Бриан Борома заявлял, что он изгоняет чужеземных захватчиков из своей страны. При этом большую часть его войска составляли чужеземцы, в основном люди с запада, и единственное его отличие заключалось в том, что был он столь же непреклонным христианином, как Святой Олав в Норвегии. Повсюду его сопровождала свора священников Белого Христа. Бешеные с виду, они были уверены в собственной непобедимости, как какой-нибудь берсерк. Сии святые ирландцы, судя по рассказам одного из корабельщиков, ни в коей мере не отличались миролюбием, как полагалось бы им по их вере. Этот корабельщик жил в Дублине лет пятнадцать назад, когда Бриан Борома вошел в город и приказал срубить священную рощу, посвященную Тору. Приверженцы исконной веры стали на пути тех, кто шел рубить деревья, и тогда ирландские святые люди набросились на них и прогнали их ударами своих тяжелых деревянных посохов, использовав их как дубинки. Слова корабельщика о священной роще Тора напомнили мне о Снорри — он был жрецом и правителем одновременно, и я подумал, что этот ирландский король, совмещавший власть церковную и мирскую, был увеличенным подобием моего знакомого годи, впрочем, пожалуй, более безжалостным.

Соглядатаи конунга Сигтрюгга предупреждали, что Борома, начав новую войну, намерен вновь захватить Дублин и подчинить себе правителя провинции Лейнстер. Сигтрюгг торопился найти побольше союзников, чтобы отразить возможное нападение. Он, используя свою немалую казну, брал наемников и искал помощи за морем. На Берсее, судя по словам корабельщиков, он устроил хитрую ловушку. Он обещал Сигурду Смелому устроить ему брак с Кормлед, бывшей женой Бриана Борома, коль скоро ярл придет ему на помощь. Эта Кормлед оказалась наживкой, перед которой трудно устоять. Она была не только разведенная жена короля, но также сестра ирландского правителя Лейнстера. Тот, кто женится на ней, говорил Сигтрюгг, сможет притязать на свободный престол Ирландии после поражения Бриана Борома, и эти притязания поддержат племена Лейнстера. Однако я заметил, что, толкуя об этом, все на драккаре посмеивались и отпускали язвительные шутки. И мне показалось, что леди Кормлед не будет столь мягкой и сговорчивой женой, как было сообщено Сигурду, да и сам Сигтрюгг, похоже, не очень-то верит в свое собственное обещание.

Тор послал нашему драккару тот ветер, который был ему по душе, — хороший бриз с кормы, и корабль благополучно пронес нас мимо мысов, одолел приливные и отливные течения и вошел в устье реки, на которой стоит Дублин, так, что не понадобилось перекладывать парус и даже мочить весла в грязной речной воде на последнем участке пути к деревянной пристани, куда чалились конунговы суда.

Я никогда еще не видел поселков, не говоря уже о городах, и зрелище Дублина меня ошеломило. В Гренландии, в Исландии и на Оркнеях нет ни селений, ни городов, и вдруг передо мной оказалась большое, серо-бурое беспорядочное скопище домов, лавок, улиц, крыш, все это сбегало вниз по склону горы к якорной стоянке на реке. Я и вообразить себе не мог подобного количества людей, тем более живущих вместе, бок о бок. Сами дома были невелики, немногим превосходя размерами большие хижины, со стенами из плетня и глины, с крышами из соломы или дранки. Но их было так много, они стояли так тесно, что казалось, что людей в этом месте на южном берегу реки живет больше, чем во всей Исландии. Меня поразил не только вид города. Поразил еще и запах. Речной берег был топью, гниющей, дурно пахнущей, и было ясно, что горожане пользуются улицей как отхожим местом. Помимо гнилостной вони несло дымом и гарью. Было это в начале января, под вечер, и мореходы, стоящие на якоре, и владельцы домов в Дублине разводили огонь, чтобы согреться. Дым от очагов выходил через отверстия в крыше, а зачастую и просто сочился сквозь соломенные кровли, так что казалось, что весь город дымится. Начал моросить дождь, он прижал к земле дым и гарь, так что запах этот бил в нос.

Управитель Сигтрюгга ждал на берегу, дабы поклониться своему господину. Он повел нас вверх по склону к конунгову жилищу. Улица была вымощена деревянными плашками, грязь загачена плетенкам, однако ноги время от времени разъезжались на осклизлой мокрой поверхности. Через распахнутые двери я мельком видел внутренности домов, мерцающий огонь в открытых очагах, смутные фигуры людей, сидевших на боковых скамьях, или женщин, стоявших над котелками с варевом, мрачные лица детей, высовывавшихся в двери и глазевших на нас, пока невидимая рука не втаскивала их обратно в полумрак. Сигтрюгга и его приближенных здесь недолюбливали. Встречали конунга Дублина весьма и весьма сдержанно.

Мы прошли через ворота в городской стене, которой я раньше не заметил, ибо скопление домов закрывало собой защитный вал Дублина. Наконец мы добрались до центра города, где дома стояли просторней и где находились палаты Сигтрюгга, очертаниями и размером похожие на дом ярла Си-гурда, хотя выстроенные больше из леса, чем из торфа. Чуть сзади и справа от дома Сигтрюгга возвышался странный, довольно крутой травянистый холм.

— Холм Тора, — заметив, что я смотрю в ту сторону, пробормотал Эйнар, корабельщик, тот самый, что рассказывал о воинственных ирландских священниках. — Эти безумные изуверы срубили священные деревья, но чтобы избавиться от его присутствия, мало просто помахать топором. Шелковая Борода до сих пор приносит здесь жертвы, время от времени, когда очень нужна удача, хотя по-настоящему он поклоняется Фрейе. Золотые слезы — вот что ему по нраву.

Тюркир когда-то давно в Винланде поведал мне, что эта богиня богатства проливает золотые слезы по своему супругу, однако, кто такой Шелковая Борода, я не знал, и все же рискнул показать свою догадливость. В ответ на мою догадку корабельщик загоготал.

— Ты и впрямь явился из внешних пределов, а? Шелковая Борода — это вон тот щеголь, наш вождь. Он любит свою одежду, духи, башмаки из тонкой кожи, кольца, и разве ты не заметил, сколько времени он проводит, расчесывая, гладя и холя свою бороду и бакенбарды?

Но я почти и не услышал его ответа. Я замер на месте, гладя на женщину, стоявшую при входе в дом Сигтрюгга среди кучки женщин и слуг, вышедших по обычаю навстречу конунгу. Ей, наверное, было лет пятьдесят. Она была в необычайно богатом одеянии — в длинном синем платье и таком же шелковом шарфе. Очевидно, то была особа важная, ибо стояла впереди всех, рядом с молодой женщиной, которая, как я догадывался, была женой Сигтрюгга. Но внимание мое привлекло не платье старшей женщины, а то, как она стояла и как смотрела на Сигтрюгга, который уже подходил к ней. На лице у нее было разочарование и решимость. Я прежде уже видел именно такое выражение и такую же позу. Я почувствовал, что вижу перед собой не эту седовласую матрону, но другого человека. От этого воспоминания мне стало тошно. Точно такое же выражение я помню на лице Фрейдис, дочери Эйрика.

— Иди и не таращи глаза, — сказал у меня за спиной Эйнар.

— Кто эта седовласая женщина, что стоит впереди всех? — спросил я.

— Это мать Сигтрюгга Кормлед, ирландцы зовут ее Гормлайт.

Я совершенно смешался.

— Но разве не на ней собирается жениться ярд Сигурд в награду за помощь Сигтрюггу? Это она поможет ему стать королем?

— Вот именно. До прошлого года она была женой короля Бриана, но он развелся с ней после какой-то ссоры. Теперь она говорит, что Бриан не заслуживает своего трона. Она так его ненавидит, что готова поддержать любого, кто женится на ней, обещав скинуть Бриана. За ней большая сила, потому что она еще и сестра Морта, конунга Лейнстера, и даже побывала замужем за Малахи, еще одним важным ирландским вождем, который немало лет потратил на козни и войны против Бриана, желая сам стать королем. Что бы ни случилось среди правителей в здешних краях, можешь быть уверен, в этом замешана Кормлед. А теперь ступай-ка лучше к управляющему Сигтрюгга и спроси, не найдется ли у него местечка для тебя.

Кетиль, управляющий, сердито уставился на меня, когда мне наконец удалось обратить на себя его внимание. Он сновал там и сям с очень важным видом, распоряжаясь разгрузкой множества ящиков и тюков, привезенных с Оркнеев посольством его господина, крича, чтобы из кухни несли снедь и накрыли столы, и вообще стараясь произвести впечатление, будто без него в хозяйстве конунга все пойдет вкривь да вкось, хотя на самом деле, похоже, только путался у всех под ногами.

— На время будешь псарем, — бросил он мне. — Один из ирландских вождей, с которым конунг вел переговоры, прислал пару лохматых волкодавов в подарок. Очевидно, это любезность, хотя по мне — только лишняя тягота. Мне сказали, что этими зверюгами имеют право обмениваться только конунги и вожди кланов, так что ты должен позаботиться о них на тот случай, если даритель приедет погостить. Сперва корми их, потом уж сам ешь.

И он отпустил меня, махнув рукой, а мгновение спустя уже выговаривал одному из слуг за то, что тот поставил не те кубки для трапезы конунга.

Моих подопечных нельзя было не заметить. Они находились в задней части дома — длинноногие, лохматые твари в полном смятении скакали из угла в угол. Опыта в обращении с собаками у меня не было никакого. Но по тому, как они поджали хвосты и прижали к головам большие висячие уши, далее я понял, что им не по себе в новой обстановке. В Исландии я видел несколько собак такой породы, куда их привозили так же, как ирландских рабов, и поэтому знал, что они не так опасны, как кажутся. Мне удалось выманить их из дома конунга и дать объедков, которые я выпросил у кухонной прислуги. Псы печально посмотрели на меня, большие темные глаза блеснули сквозь завесу шерсти, они явно узнали во мне человека, не сведущего в собачьем деле, но с добрыми намерениями. Я был признателен этим долговязым зверям — они позволяли мне оставаться в тени и делать вид, что я занят делом. Кто бы ни посмотрел в мою сторону, всякий видел, как я расчесываю их жесткую шерсть, а собаки были настолько любезны, что позволяли мне это делать, хотя я не мог не задаваться вопросом, не улучат ли они удобный момент и, пользуясь моей неосведомленностью, не вцепятся ли в меня.

К счастью, моя роль королевского псаря ни разу не подверглась настоящему испытанию. Конунг Сигтрюгг на самом деле не очень любил этих животных, видя в них лишь некое украшение, вроде своей тонкой обуви и прочей роскоши. На деле единственная моя обязанность состояла том, чтобы обе собаки красиво выглядели, сидя или лежа по сторонам его высокого места, когда он вершил суд или сидел за трапезой.

Королева же мать, Гормлайт, страшила меня, и не только потому, что слишком походила на Фрейдис, устроившую резню в Винланде. В ней была расчетливая холодность, которая время от времени проглядывала из-под изящных манер. Она все еще была очень красива, стройна, изящна и сохранила молодую грацию, так что со своими зелеными глазами и надменным видом напоминала мне презрительную кошку. Манеры у нее были прекрасные — она снисходила даже до низкого мальчишки-псаря, порою бросая ему слово, — но в ее вопросах крылась суровая жесткость, и коль скоро ответ ее не устраивал, она привычно не замечала его и давила на человека до тех пор, пока не получала другой, желаемый ответ. Я видел, что она любит козни, расчетлива и может заставить своего сына, ослепительного Сигтрюгга, поступить именно так, как ей нужно.

А нужна ей была власть. Подслушивая разговоры за высоким столом и расспрашивая исподтишка других слуг, я узнал, что Гормлайт не столько не соответствовала своим притязаниям, которые были всем известны, сколько ей не дали развернуться.

— Она вышла за Бриана, надеясь управлять королем Ирландии, — сказал мне кто-то из слуг. — Но это не получилось. У Бриана оказались свои представления о том, как должно править страной, и скоро ему так надело ее вмешательство, что он посадил жену под замок на три месяца. Пусть Бриан уже стар, но это не значит, что он позволит управлять собой.

— А что, королева-мать действительно столь властолюбива? — спросил я.

— Подожди — и увидишь, — ответил слуга, ухмыляясь. — Она отправила сына на Оркнеи, чтобы заручиться поддержкой Сигурда Толстого, предложив себя как наживку на крючке. Она сделает все, лишь бы посчитаться с королем.

Только в самой середине марта, почти семь недель спустя, я понял, что имел в виду слуга. Все это время я как домочадец Сигтрюгга выполнял работы по дому, учился говорить по-ирландски с рабами и низшими слугами, а также кормил и обучал двух собак, бывших под моей опекой. Коль скоро из моего рассказа можно сделать вывод, будто норвежцы народ неблаговоспитанный, будто все они неумытые дикари, славные только шумными попойками и грубыми замашками, стало быть, мое описание неверно. Норвежцы становятся чистоплотны, как только появляется такая возможность, и, как это ни невероятно, мужчины их — большие щеголи. И, само собой разумеется, конунг Сигтрюгг вообразил себя законодателем хорошего вкуса и манер. А мне в итоге то и дело приходилось гладить тяжелым, гладким камнем одежды его придворных, расправлять швы многочисленных парадных одеяний и плащей, которые они часто меняли, и расчесывать не только грубую шерсть двух собак, но еще и головы конунговых советников. Все они были очень внимательны к своим прическам, и даже точно установили длину и толщину зубьев расчесок. В Дублине была особая лавка, куда меня посылали покупать расчески на смену, требуя, чтобы сделаны они были из рогов красного оленя, а не из обыкновенных коровьих.

За полуденной трапезой, однажды в начале весны, мне открылась вся полнота притязаний Гормлайт и как безжалостно она прокладывала путь к достижению своей цели. Я ввел в большой дом своих двух волкодавов, усадил их подле сидения конунга и стал сзади, чтобы следить за ними. Конунг Сигтрюгг чрезвычайно блюл свое конунгово достоинство, и меньше всего на свете мне хотелось, чтобы один из этих больших серых псов, вдруг вскочив, вырвал еду из его конунговой руки, покуда конунг трапезует.

— Ты уверен, что Сигурд намерен сдержать свое слово? — спрашивала у него Гормлайт.

— Совершенно, — отвечал ее сын, грызя куриную ногу зубами и пытаясь не закапать жиром свою парчовую рубаху. — Он старого склада, у него только одна радость — дай задумать и осуществить набег. Ну, и хитер тоже. У него при дворе собрались крепкие ребята — исландцы, беглые норвежцы и прочие. И он прекрасно понимает, что война в Ирландии надолго займет их, так что им будет не до заговоров против него самого на Оркнеях.

— А как ты думаешь, сколько человек сможет он привести?

— Сможет поднять от восьми сотен до тысячи, так он сказал.

— Но ты не уверен?

— Ну, матушка, я гостил там не так долго, чтобы пересчитать их, — ответил Сигтрюгг обидчиво, вытирая руки о льняное полотенце, которое держал перед ним паж. Сигтрюгг много заимствовал из иноземного чина.

— По моим сведениям, ярл Оркнеев сможет, пожалуй, поднять сотен пять или, может быть, шесть, не больше. А этого недостаточно, — сказала она.

Было очевидно, что мать конунга уже знает ответ на свой вопрос.

Сигтрюгг хрюкнул. Он заметил в голосе матери суровую нотку и знал, что сейчас последует приказание.

— Нам нужно больше войска, чтобы наверняка сладить с этим выжившим из ума Брианом, — твердо продолжала Гормлайт.

— И где ты думаешь найти их?

— Недавно с острова Мэн прибыл купец, и он сообщил мне сегодня поутру, что там на якоре стоит большой флот викингов. Они действуют под началом двух опытных вожаков. Одного зовут Бродир, другого — Оспак Косоглазый.

Сигтрюгг вздохнул.

— Да, матушка. Я знаю их обоих. С Бродиром познакомился два года назад. Свирепый с виду. Волосы носит столь длинные, что затыкает их за пояс. Конечно, привержен старой вере. Говорят, что сам он — ведун.

— Я полагаю, тебе необходимо залучить их обоих вместе с их людьми в наше войско, — твердо сказала его мать.

Сигтрюгг сперва заупрямился, по нему это было видно, но потом решил согласиться. Полагаю, он давно уже отказался от попыток оспаривать мнение своей матери, ибо прекрасно знал, чем это закончится.

— Хорошо, — сказала она. — Отсюда до Мэна меньше дня пути.

Мне показалось даже, что вот сейчас конунг найдет какое-нибудь возражение, но он лишь помолчал немного, потом раздраженно бросил куриную кость собакам и, забыв про пажа с полотенцем, утер рот полой и, нарочито отвернувшись, завел разговор с женой.

Желание Гормлайт для Кетиля было приказом. Управитель страшился ее, и в тот вечер он суетился особенно, подгоняя придворную прислугу. На рассвете «Пенящий море» должен был быть готов к отплытию. Сигтрюгг отправлялся на Мэн.

— И ты, — со злобой сказал Кетиль, — ты тоже отправишься. Вместе с этими псами. Конунг решил, что они будут неплохим подарком тем двум разбойникам. Полагаю, он скажет, будто это боевые собаки, наученные биться. Я-то знаю, им больше по нраву валяться весь день на подстилках и ловить блох. Но, по крайней мере, мы от них избавимся.

Было холодно, сыро, и плавание длилось в два раза дольше ожиданного. Мои подопечные были в самом жалком состоянии. Они скреблись о покатые борта, дрожали, их рвало, и, рухнув на днище в который раз, они лежали там, как при последнем издыхании, когда «Пенящий море» обогнул южную оконечность острова Мэн и на веслах медленно вошел в закрытый залив, где стоял на якоре флот викингов. Мы подходили осторожно, все щиты висели на бортах, корабельщики старательно выказывали свою покорность, а Сигтрюгг с телохранителями стоял на носу, все безоружные и без доспехов, давая понять, что они идут с миром. «Пенящий море» был явно самым большим кораблем в заливе, но и он не выдержал бы совместного нападения викингов. Оспак и Бродир собрали три десятка судов.

Стороны не настолько доверяли друг другу, чтобы вести переговоры на одном из судов, поэтому совет держали на берегу в палатке. Ясное дело, Сигтрюгг захотел, чтобы его собаки были выставлены напоказ. Я притащил двух ослабевших от морской болезни псов, да и мне самому было почти так же холодно и худо, как им, когда я занял свое место в свите. Не обращая ни малейшего внимания на резкий ветер и дождь-косохлест, время о времени стучавший по палатке, Оспак и Бродир стоя слушали предложение Сигтрюгга. Теперь я уже достаточно его знал, чтобы понять происходящее. Он обстоятельно описал величину и богатство владений ирландского короля и прибавил, что Бриан Борома слишком стар, чтобы успешно защищать имущество королевства. В пример его слабеющих сил Сигтрюгг привел то, как он дурно обошелся со своей женой Гормлайт. Он посадил ее под замок на три месяца, не помыслив, что это оскорбление ее роду, дому конунгов Лейнстера. Бриан Борома стар и немощен, хватка у него ослабла. Понадобится только хорошо подготовленное нападение, чтобы лишить его власти и открыть Ирландию для грабежа.

Оба викинга внимали безучастно. Из них двоих Бродир был наиболее представительный. Оспак же складнее и обыкновеннее, если не считать странного разворота его левой глазницы, от чего и пошло его прозвище, Косоглазый. Бродир же был огромен, почти на голову выше товарища. Все в нем было большим. Крупное грубое лицо, ноги как столбы, таких больших кистей и стоп я никогда не видел. Однако самым примечательным были волосы. Как сказал Сигтрюгг своей матери, Бродир отрастил их такими длинными, что они доходили до пояса, и приходилось засовывать их за кушак. Этот великолепный водопад волос был необычного для северянина аспидно-черного цвета.

Встреча не привела к какому-либо твердому решению. И Оспак, и Бродир сказали, что им нужно посоветоваться со своими кормчими и что Сигтрюгг узнает их решение завтра утром. Однако, когда мы шли обратно по усыпанному галькой берегу к нашей лодке, Сигтрюгг отвел Бродира в сторону и предложил ему продолжить обсуждение наедине. Часом позже великан-викинг поднялся на борт «Пенящего море» и, пригнувшись, вошел под полосатый навес шатра, поставленного для защиты от непогоды. Бродир провел там почти час, беседуя с Сигтрюггом. На тесном корабле невозможно уединиться, и каждое слово их было слышно сидевшим по соседству на скамьях. Бродир хотел узнать побольше о положении в Ирландии, о том, кто поддерживает верховного короля и как будет поделена добыча. В своих ответах Сигтрюгг смягчал условия предлагаемого союза. Он обещал Бродиру первый выбор при дележке всего награбленного, обещал, что тот получит особую награду, и что его доля будет, скорее всего, больше, чем у Оспака, потому что под началом у Бродира больше кораблей и больше людей. Наконец, поскольку Бродир все еще не решался ввязаться в эту распрю, Сигтрюгг поставил на кон то же, что и на Оркнеях: он обещал Бродиру, что Гормлайт выйдет за него, коль скоро с Брианом Борома будет покончено, и это откроет Бродиру путь к королевскому престолу. И я заметил, что кое-кто из наших корабельщиков отвернулся, пряча лицо, когда конунг давал это пустое обещание.

Но и Бродир был не простак.

— Полагаю, ты совсем недавно то лее самое предложил Оркнейскому ярлу, — прогрохотал он.

Сигтрюгг не смутился.

— Ну да, так оно и было, но когда я вернулся в Дублин, оказалось, что Гормлайт передумала. Она сказала, что предпочла бы взять в мужья тебя, а не Сигурда Смелого — хотя он тоже из лучших мужей, — и мы договорились, что Сигурду ни к чему знать о перемене в наших намерениях.

Именно в этот момент Сигтрюгг заметил меня. Я сидел, притулившись к борту корабля, с одной из собак, которая уныло лизала мне руку. С запозданием Сигтрюггу пришло в голову, что я мог быть соглядатаем Оркнейского ярла.

— В знак моей дружбы, — ровным голосом продолжал он, — мне бы хотелось оставить тебе этих двух великолепных ирландских волкодавов. Пусть они напоминают тебе о роде твоей будущей жены. Давай же заключим эту сделку и скрепим ее этим даром. — Он протянул ладонь, схватил Бродира за правую мускулистую руку, и они дали клятву дружбы. — Ты должен прийти в Дублин со своими кораблями в течение месяца и постараться уговорить Оспака.

Бродир встал. Такой он был великан, что приходилось ему наклоняться, дабы не обтирать черной головой мокрую ткань шатра. Уходя, он обернулся и сказал мне:

— Эй ты, пошли.

И мне снова пришлось тащить несчастных псов к борту драккара. А когда они, не желая прыгать, заскулили и уперлись на краю бездны, разделявшей корабль и лодку, Бродир, шедший впереди, просто ухватил собак за шкирки и швырнул вниз, словно щенят.

На другое утро я проснулся после ночи, проведенной между двумя собаками на носу корабля Бродира, и посмотрел туда, где «Пенящий море» стоял на якоре. Большого драккара не было. Сигтрюгг решил, что дело сделано, и ускользнул ночью, взяв курс на Дублин, вне всяких сомнений, чтобы доложить матери, что теперь она предложена двум горделивым вождям.

Ближе к вечеру Бродир поманил меня к себе. Он сидел у подножия мачты, держа в одной руке толстый кусок высушенной на ветру баранины, а в другой — нож. Отрезая пласты мяса, он совал их в рот, скрытый в роскошной бороде, и рассматривал меня весьма внимательно. Наверное, он полагал, что я соглядатай, приставленный к нему Сигтрюггом.

— Как твое имя и откуда ты? — спросил он.

— Торгильс, господин. Я родился на Оркнеях, но вырос в Гренландии и провел некоторое время в месте, которое называют Вин ланд.

— Никогда не слыхивал о таком, — хрюкнул он