VIII

Поскольку Ариунболд не появлялся, то до последней минуты было неясно, где взять транспорт, чтобы добраться до Эрдени-Дзу, до которого было восемь часов езды по бездорожью. Было много суеты и суматохи, в конце концов на Монгольской студии телевизионных фильмов предложили старый джип и на нем решили отправить вперед Пола и Байяра. В машину загрузили дюжину седел и всякие личные вещи, и на ней, не считая водителя, уехали Пол с Байяром и еще двое неизвестных мне монголов. Им было поручено отыскать подаренных лошадей, которые паслись где-то у Каракорума, и вовремя привести их к монастырю к прощальной церемонии. Я смотрел, как Пол, прижимая к себе камеры, втискивается на переднее сиденье рядом с Байяром, а тот бережно прижимал к груди недопитую бутылку водки. Наш бесшабашный монгольский кинооператор находился в состоянии блаженного и абсолютного опьянения. Он был в джинсовых куртке и штанах с нашитыми кожаными заплатками, что, по-видимому, будет его рабочей одеждой в экспедиции, и вид у него был как у подвыпившего китайца-рабочего.

…Слева, там, где к шоссе вплотную подходил лес, краски были уже желто-красными. Воздух был по-осеннему прозрачным, и звуки тоже стали осенними — гулкими и отрывистыми, непохожими на приглушенные голоса лета.

Слева, в глубине леса, мелькнули здания научного центра и среди них — вросший в землю кристалл Института времени. Андрей еще глубже вдавил педаль, и тогда ему показалось, что машина не мчится по пустому шоссе, а, приподнявшись над ним, летит.

Ариунболд всплыл на поверхность в тот же день, позже — и по-прежнему никак не объясняя своего отсутствия, — но к тому времени Док уже взял дело в свои руки и связался с министерством иностранных дел, где согласились на время одолжить нам еще один автомобиль повышенной проходимости. В Каракорум мы выехали втроем, четвертым пассажиром с нами отправилась привлекательная женщина, которая была, по всей очевидности, нынешней любовницей Ариунболда. У нее хватило ума большую часть поездки сохранять крайне смущенный вид и стараться вообще не попадаться на глаза во время остановок, потому что во второй машине нас сопровождал заместитель министра иностранных дел Монголии — на него возложили роль официального представителя на церемонии старта нашей экспедиции. Этот умный, проницательный человек был в высшей степени полезен на посту председателя Монгольского национального комитета проекта «Шелковый путь». Он явно был потрясен, когда увидел спутницу Ариунболда, и потом смотрел сквозь нее ледяным взглядом. Ситуацию усугубляло еще и то, что замминистра путешествовал с женой и престарелыми родителями, которые раньше никогда не бывали в монастыре Эрдени-Дзу и хотели своими глазами посмотреть на лам. Мне пришло в голову, что если член монгольского кабинета министров будет готов посетить религиозную службу в ламаистском монастыре Эрдени-Дзу, то колесо монгольской политики совершит полный оборот.

Он усмехнулся: машина как будто тоже стремилась к сверх-субсветовому пределу и никак не могла его перейти. А сам он это сделает. Поразительное чувство: знать, что совсем скоро Земля останется далеко и само Солнце станет звездой, ничем не выделяющейся среди тысяч других. И что еще немного, и он своими глазами увидит таинственный Теллус… должен увидеть,

Он сбавил скорость, потому что теперь шоссе должно было повернуть направо, и тогда сразу кончится лес, вместо него появятся длинные корпуса навигационной службы и громадное полупрозрачное здание управления.

Въехав на территорию порта, Андрей стал лавировать среди множества кораблей. У элегантного корпуса субсветовика экстракласса «Москва» он на мгновение притормозил. Корабль, его прежний корабль, проходящий профилактику, был сегодня пуст, безмолвен. На несколько десятков дней вернулся он на Землю и вскоре снова уйдет в космос с прежним экипажем и другим командиром. Надежный, верный испытанный корабль, характер которого он, Андрей Ростов, успел узнать, как, может быть, никто другой никогда не узнает.

Шли летние дожди. В это время года Монголия получает практически весь годовой объем осадков, и здесь часты внезапные и сильные ливни. Все было залито водой, реки вышли из берегов. На пути к Каракоруму не было ни одного моста, а большинство бродов были непреодолимы. С плеском разбрызгивая лужи и пробуксовывая, мы двигались сквозь ночь и наконец, почти под самое утро 16 июля, прибыли на место. Остановились мы в официальной городской гостинице, замминистра с семьей отправился в номер на верхнем этаже, а Ариунболд, решив отыскать наш непонятно где находящийся лагерь с дареными лошадьми, тактично исчез вместе со своей подружкой. Мне с Доком отвели комнату внизу. Там нас радушно встретил единственный постоялец, очень дружелюбный и разговорчивый монгол. Я предложил ему глоток виски и с опозданием сообразил, что мое предложение совершенно излишне. Он уже был совершенно пьян и вскоре завалился на свою кровать, шумно прохрапев остаток ночи.

Он вновь нажал педаль, и «Москва» осталась позади.

И вот он, самый дальний угол порта. Возле невзрачного корпуса «Альбатроса» стояли несколько машин, среди которых была и машина генерального директора. Все обычно, буднично. Это хорошо, подумал Андрей, что ушла в прошлое традиция, когда перед стартом к кораблям собирались десятки тысяч людей и всем участникам таких церемоний было, вероятно, не по себе. Теперь каждый новый старт — это не праздник, а прежде всего дело. Экипаж собирается прямо у корабля, корабль уже готов к старту, свидетели старта — лишь несколько человек, без присутствия которых не обойтись.

И снова была осень.

Пол появился на следующее утро, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. Он провел ночь в шести милях отсюда, где семья скотоводов присматривала за нашими дареными лошадьми. Походная пища вызвала у него серьезные желудочные колики, но корчился он не только от несварения желудка, но и от хохота. Оказалось, прошлым вечером ему показали знаменитую новую палатку, которой так хвастался Ариунболд. Раньше ничего в ней не проверяли и не испытывали, и неизбежно выяснилось, что ни одна из распорок не подходит, а вся конструкция — просто катастрофа. Палатка провисала и перекашивалась и выглядела как сдувшийся воздушный шар.

— Экспедиция с Теллуса вернулась! — взволнованно сказал один собеседник другому по видеосвязи. — Ты, наверное, и не

слышал об этом?! Ты ведь всегда узнаешь новости последним, потому что неделями не выходишь из лаборатории.

Когда днем того же дня мы отправились к монастырю, где была намечена официальная церемония старта, было холодно и ветрено и хлестал дождь. Миновав громадные деревянные ворота, мы увидели, что из-за мерзкой погоды собралось совсем немного народа. Пока замминистра произносил речь перед маленьким храмом, крытым зелено-голубой черепицей, что в народе был известен как «храм Угэдэя», собравшиеся ежились под зонтами и пластиковыми дождевиками. Здесь не было ни громкоговорителей, ни системы трансляции, ни ограждений, поэтому, чтобы получше расслышать речь, люди подходили все ближе и ближе, и вскоре участники экспедиции оказались в центре промокшей толпы. Затем мы прошлепали к ламаистской часовне, где с чувством благодарности укрылись от дождя и где монахи провели для нас особенный обряд благословения.

— Конечно, слышал, вся Земля говорит об этом! — ответил второй. — Я РАБОТАЛ… Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ, и вдруг эта новость — «Альбатрос» вернулся на Землю.

— Конечно, нам повезло, что первый полет на ТЕЛЛУС был при нас, — сказал первый. — Сейчас мне просто жаль, что наша работа не имеет никакого отношения к КОСМИЧЕСКИМ ЭКСПЕДИЦИЯМ…

— Ты знаешь-подробности?

Эту экзотичную церемонию проводов, происходившую в полумраке часовни, Вильям Рубрук непременно узнал бы. Два ряда высоких широких скамей образовывали центральный проход. На каждой скамье, лицом друг к другу и скрестив ноги, сидели рядком престарелые ламы в ярко-красных облачениях. Перед каждым из них лежали книги с мантрами и маленькие бронзовые молитвенные колокольчики. Они беспрестанно бормотали молитвы, каждая фраза повторялась вновь и вновь, постепенно повышаясь в тоне, пока наконец не достигала потрясающей кульминации. В этот миг самый старый, но очень энергичный лама в конце ряда схватил изогнутые барабанные палочки и резво застучал в барабан, висевший у него на левом плече, а остальные принялись дуть в трубы из раковин и звонить в бронзовые колокольчики. Эта оглушительная какофония звона, грохота и рева труб призвана была отогнать от нашего предприятия всех злых духов. Затем шум разом стих, и вновь зазвучало монотонно-напевное бормотание, теперь приглушенное, на низких тонах, и все повторилось сначала.

— Всех подробностей не знает пока никто. Но уже и сам факт… ЭТО ЧТО-ТО НЕВЕРОЯТНОЕ, НЕБЫВАЛОЕ. Впрочем, ждать осталось недолго: скоро мы узнаем больше. Расскажи теперь, как твой опыт?

— Да все то же, — ответил огорченный голос. — Пока сплошные неудачи. К тому же вышел из строя вспомогательный блок, и, значит, опять уйма времени ушла впустую.

— Это, конечно, очень ПЕЧАЛЬНО, — ответил собеседник, — ОЧЕНЬ… Сочувствую, ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, но все-таки в конце концов все получится, должно получиться.

Тем, кто отправлялся в путь, предназначались места во втором ряду скамей, позади монахов, и слуги-миряне в коричневых одеждах обнесли нас большими блюдами с кусками священного хлеба: этот сладкий хлеб пекли из белой муки, и его формовали так, чтобы наверху образовывалось маленькое углубление, которое заполняли кусками сахара и темно-желтыми кубиками сушеного варенья. Из громадного медного чайника наливали соленый чай. В честь нашего отбытия на маленьком алтаре мигали пламенем свечи, в металлической ванночке курился ладан. Все вокруг было красным: плащи монахов, выкрашенные красной краской столбы и потолок, свисавшие с потолка знамена, красные кисточки, красное пламя, красные отсветы, отражающиеся на сморщенных лицах лам и на их бритых блестящих черепах.

— Просто очередная НЕУДАЧА — только и всего. ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛО, надо будет восстановить вспомогательный блок… Расскажи-ка мне лучше… Я слышал, что кто-то ИЗ ЭКИПАЖА «АЛЬБАТРОСА» остался в системе Теллуса?

— Это правда. Мы ведь еще не знаем всех закономерностей эффекта сверхсубеветовой скорости, и поэтому «Альбатрос», собрав самую минимальную информацию, едва установив первый Контакт, уже должен был возвращаться. Сергей Крылов, один из экипажа, остался там с разрешения командира, чтобы установить с теллусийцами настоящую дружбу. ОН ОСТАЛСЯ ОДИН, но, как говорят, не будет чувствовать себя там одиноким. Он ОСТАЛСЯ ОДИН, как в древности исследователи оставались в открытых ими странах, чтобы узнать их больше. Впрочем, он ОСТАЛСЯ ОДИН ненадолго: теллусийцам эффект сверхсветовой скорости давно знаком. Они обещали скоро вернуть его на Землю, на своем корабле. Понимаешь, к нам прибудет целая экспедиция…

Настоятель вручил нам талисманы на счастье, дешевые бронзовые рамочки с изображениями индийских божеств, ничем не отличающиеся от тех, какие продаются в ларьках на базарах, и я повесил свой на шею под рубашку. Затем нас проводили через дверь часовни и через скопление любопытных, заглядывавших внутрь. Дождь ослабел, и хотя он по-прежнему моросил, возле наших лошадей, которых привела группа пастухов, собралась приличная толпа. Животные стояли в ряд, нервно переступая копытами, и монголка в национальном костюме предлагала по очереди каждому наезднику ковш кобыльего молока из деревянной бадьи. При этом она опускалась на колени в мокрую траву, потом, после того, как мы отпивали, вставала и окропляла молочным ручейком голову коню, потом — стремя, а затем — мокрый лошадиный круп. Мы сели в седла, и молоко по-прежнему капало с наших несчастных лошадей. Ведомая юным монахом-послушником, несущим ярко-красное знамя на древке, неровная колонна проехала через заросший травой монастырский комплекс к громадным двойным воротам под надвратной башней. Кто-то потянул за створки, открывая их, петли издали вполне уместный драматический скрежет и скрип, и мы направились по уклону сквозь очередную толпу зевак. Когда мы повернули направо, в счастливую сторону, еще один лама в красном окунул свой черпак в ведро с кобыльим молоком и плеснул им в небеса, дабы умилостивить духов. Смешавшиеся с дождинками капельки молока обрызгали нас.

Эрл Стенли Гарднер

Дело очаровательного призрака

Роман

Через десять минут небеса вновь разверзлись, и за сильным ливнем даже не было видно дорогу впереди. Мокрые и продрогшие, мы передали наших лошадей проводникам, а сами залезли в принадлежащий местной коммуне протекающий джип, который и отвез нас в лагерь. Нам с Полом хватило одного взгляда на новую официальную экспедиционную палатку, кособокую и обвисшую, чтобы счесть за лучшее снова установить нашу маленькую горную палатку, предварительно осушив для нее ровный участок земли. Там мы и пережидали дождь, пока нас не позвали в пастушеский гыр на пир. В качестве взноса в экспедиционные запасы Ариунболд просил меня взять четыре дюжины бутылок местной водки. «Пригодятся как подарки для проводников-пастухов», — сказал он мне, когда я заметил, что для вьючных пони четыре ящика водки будут тяжелым и очень хрупким грузом.



Волновался я напрасно. Этим вечером была выпита половина водочных запасов, предназначенных для всего путешествия. Наследующее утро монголы встали поздно и с жалким и недовольным видом слонялись по лагерю. Мы с Полом спать легли рано, поэтому были в сравнительно хорошем настроении. Остальные были вялыми и страдали от похмелья.

Глава 1

Именно Делла Стрит, личный секретарь Перри Мейсона, первой обратила внимание адвоката на очаровательного призрака.

Под ночным дождем знаменитая новая палатка Ариунболда осела еще больше, и вода просачивалась через ткань. По-видимому, перед тем как начать шить палатку, никому и в голову не пришло проверить, водонепроницаем ли сам материал. Как выяснилось, этим свойством он не обладал. Поэтому остаток следующего дня лагерь был украшен всем экспедиционным имуществом — повсюду развесили на просушку причудливые рубахи, дээлы, джинсовые куртки, с которых стекала краска. Все это отняло то малое время, какое Ариунболд отвел для последних приготовлений.

— Чему вы усмехаетесь? — спросил Мейсон, когда Делла Стрит, сложив газету, протянула ее адвокату.

— Вас это заинтересует.

Из всей монгольской команды только у Байяра средневековый костюм оказался сухим. О предварительной примерке никто в Улан-Баторе не побеспокоился, и в его случае с размером сильно промахнулись. Когда он оделся на церемонию проводов, рукава его дээла висели на фут ниже пальцев, а подолом он почти подметал землю. Байяр выглядел в точности как цирковой клоун в слишком большом наряде, а когда он попытался подпоясать дээл кожаным патронташем с карманчиками для батарей кинокамеры, это была пародия на тему «Монгол на Диком Западе». Скорчив гримасу и подмигнув мне с Полом, он снял нелепый наряд и больше ни разу его не надевал.

— Что «это»?

— Призрак, которого прошлой ночью видели в парке Сьерра Виста.

Мейсон взял газету, взглянул на заголовки.

Старт той части проекта, за которую отвечал Ариунболд, был омрачен сыростью и грязью, и я поймал себя на мысли, что гадаю, пойдут ли дела лучше, как было во время пробного похода по Хэнтэю, или нет. Ариунболд хвастался, что славные монгольские лошади доберутся до Баян-Улэгэя самое большее за четыре недели. Но я был полон сомнений. По моим оценкам, на дорогу должно уйти по меньшей мере два месяца, с учетом дней отдыха. Если только дилетантское поведение Ариунболда не изменится к лучшему, есть риск упустить драгоценную возможность для более глубокого изучения традиционной Монголии.

Глава 8. Сотня запасных лошадей


«Обнаженное привидение пугает влюбленных».
«Девушка угрожает гаечным ключом».
Заметка о происшествии была написана легко и даже с некоторым юмором:
«Прошлая ночь была колдовской. С небес струился свет луны, и легкие порывы ветерка нежно играли листвой деревьев и кустов.
Джордж Белмонт, 28 лет, проживающий на Вест Вудлейн-стрит, 1532, и Диана Фолей сидели в своей припаркованной машине, любуясь лунной ночью. Вдруг из тени возник прекрасный, почти обнаженный призрак, нагота которого была слегка прикрыта трепещущей прозрачной тканью, и направился прямо к автомашине.
По словам Джорджа, привидение двигалось в ритме классического танца. Диана, оскорбленная наготой, описала увиденное с меньшей изобретательностью, — в чем выразилось различие точек зрения влюбленных.
— Мы сидели в машине и разговаривали, — сообщила Диана офицеру патруля Стенли, — когда появилась девушка, на которой почти ничего не было. Затем она ни с того, ни с сего начала приставать к моему приятелю. Она совсем не танцевала.
Просто пригласила его пойти с ней.
— Она хотела соблазнить вашего друга?
— Можно назвать это и так, если вам угодно, — фыркнула Диана. — Но, по-моему, она просто хотела заполучить Джорджа.
— А что сделал Джордж? — спросил офицер Стенли.
— Он сказал: «Посмотри-ка на нее» — и хотел выйти из машины. Вот тогда я и вмешалась.
— А как вы поступили?
— Я схватила первое, что попало под руку, и бросилась к ней, закричав, что покажу ей, как шляться голой и красть чужих парней.
По заявлению полиции, «первым, что попало под руку», оказался увесистый разводной ключ.
Призрак попытался спастись бегством. Диана Фолей, движения которой была стеснены одеждой, все же долгое время преследовала его, издавая время от времени пронзительные вопли, чем привлекла внимание не только гулявших по парку граждан, но и вызвала около дюжины свистков дежурных полицейских патрулей.
То, что было названо «привидением», по словам Джорджа, имело «прямо-таки мировую фигуру», выиграло соревнование по бегу, а запыхавшаяся Диана возвратилась к машине.
Усилия полицейских и патрулей, сбежавшихся на свистки, вскоре увенчались успехом. Прочесав ближайшие окрестности парка, они задержали молодую женщину в прозрачном тесном плаще. Оказалось, что безоблачное небо и лунный свет создал иллюзию прозрачности ее одеяния.
Допрошенная полицией женщина не смогла назвать ни своего имени, ни адреса. Она сказала, что ничего не помнит.
В полицейском участке установили, что плащ практически был единственной ее одеждой, не считая обрывков тонкой дорогой ткани, похожей на вуаль.
В полиции понимали, что задержанную можно подвергнуть аресту, однако прямых доказательств какой-либо ее вины не было. Диана не смогла с уверенностью опознать в задержанной призрака, а Джорджу она запретила являться в полицию для дачи показаний.
В связи с вероятной потерей памяти «призрак» в настоящее время отправлен в больницу «Скором помощи», в то время как полиция пытается идентифицировать его личность».


Днем мы вернулись в буддистский монастырь, чтобы набрать запасных лошадей. Оказалось, что трое аратов, взятых нами в проводники, привели на территорию монастыря табун — более сотни лошадей. Теперь они вылавливали их в монастырском дворе, орудуя приспособлениями под названием «урга» — подобием удочки с кожаной петлей на конце. Ими ловили животных, чтобы оседлать. Для этого жертв гоняли до дальних храмов и обратно эффектным галопом. Развлечение было непредвиденным — этакое импровизированное родео, но против него не возражал никто, даже ламы. Полудикие лошадки брыкались, зачастую отказываясь подчиняться, даже когда петля сдавливала им горло. Тогда пастуху приходилось затягивать ремень до тех пор, пока полузадушенное животное не начинало хрипеть и дергаться. После чего пастух брал лошадь за ухо, чтобы та не могла убежать, и обуздывал.

— Та-ак… — протянул Мейсон. — Вопрос идентификации может осложниться. И если, не дай бог, она совершила еще какое-то преступление, тогда дело плохо.

— Не оплакивайте преждевременно свою удачливость, — возразила Делла Стрит. — Я бы не стала привлекать ваше внимание к этой заметке только ради того, чтобы развлечь вас. Дело в том, что сводная сестра этого очаровательного призрака ожидает вас в приемной.

Официальное разрешение куратора проекта «Шелковый путь» Ариунболда (а также небольшие субсидии) помогло воссоздать былое чудо Монгольской империи — систему орто, которая обеспечивала самое быстрое и надежное передвижение по Азии, пока не появились железные дороги. Эту систему придумал не Чингисхан и не его наследники — они позаимствовали ее у более древних культур, таких как кидани, но правители монголов развили систему настолько, что пользоваться ей мог чуть ли не любой оборванец. Монголы все пространство в 5000 миль, от Желтого моря до Черного, связали цепью пересадочных станций. На каждой станции путников, имеющих имперскую пайцзу, ожидали свежие лошади, готовые везти их дальше, а также повозки и тягловый скот. Чтобы эта система работала, потребовались громадные ресурсы, даже по меркам людей, которые привыкли владеть большим количеством лошадей. Было подсчитано, что работа орто в одной лишь Монголии потребовала резерва в три миллиона конских голов. А ведь на каждой станции требовались дополнительно начальник, конюхи, стойла, удобства, снабжение продовольствием и немалых размеров пастбище, где животные могут восстанавливать силы.

— Черт побери! — воскликнул Мейсон. — Что она хочет?

— Очевидно, родственники намерены просить вас взять на себя защиту призрака.

— А как имя этой сводной сестры?

— Миссис Уильям Кенсингтон Джордан, и выглядит она весьма богатой и респектабельной.

Высшее достижение системы орто и повод для величайшей за нее гордости — легкость и быстрота передачи сообщений гонцами. Эти люди мигом доставляли срочные правительственные депеши на такие расстояния, какие и не снились европейским почтовым службам. В отличие от почтальонов американской службы «Пони Экспресс», которые передавали сумки с почтой из одного сектора в другой, монгольские курьеры должны были сами проскакать весь путь, держа послание при себе и храня его в тайне. Скача день и ночь, они выматывали себя до полного изнеможения, лишь изредка останавливаясь для еды или отдыха. Им даже приходилось пристегиваться к седлу, чтобы не свалиться без сил. Можно рассмотреть и другие различия между орто и «Пони Экспресс». Американские наездники могли покрыть 2000 миль за 10 дней, делая пересадки через каждые 10–15 миль. За короткий период времени, длившийся всего 18 месяцев, было сделано 616 рейсов. Наездники орто обычно проезжали 50–70 миль в день, а если нужно, то и все 120. При крайней необходимости они проезжали в день 250 миль, и работала эта служба, по крайней мере в Монголии, на протяжении семи веков.

Мейсон нахмурился.

— Ваша оценка, Делла, прямо-таки великолепна. Во всяком случае, давайте сюда эту миссис Уильям Джордан.

Не кто иной, как Марко Поло в своей «Книге о разнообразии мира» познакомил европейцев с подробностями работы этой удивительной системы. Самому ему так и не удалось как следует осмотреть Монголию, но через 18 лет после путешествия Рубрука в Каракорум он проезжал более южным путем по западному краю китайской пустыни, направляясь в «Ханский город» в Пекине, к хану Хубилаю. Там он обнаружил, что монгольская династия не переняла китайскую культуру — Хубилай даже не говорил по-китайски, но повсюду в ходу была монгольская речь. При дворе Поло и слушал рассказы о Монголии от самих монголов и своими глазами видел орто в действии, когда Хубилай отправлял депеши в дальние концы империи.

Прежде чем войти в кабинет Мейсона, миссис Джордан на мгновение задержалась в дверях, устремив на адвоката изучающий взгляд. Делла Стрит представила их:


По какой бы дороге ни выехал из Канбалу гонец великого хана, через двадцать пять миль он приезжает на станцию, по-ихнему янб, а по-нашему конная почта… На каждой станции по четыреста лошадей; так великий хан приказал; лошади всегда тут наготове для гонцов, когда великий хан куда-либо посылает их… По всем главным областным дорогам через двадцать две мили, а где через тридцать, есть станции; на каждой станции от трехсот до четырехсот лошадей всегда наготове для гонцов; тут же дворцы, где гонцы пристают. Вот так-то ездят по всем областям и царствам великого хана… Когда нужно поскорее доложить великому хану о какой возмутившейся стране, или о каком князе, или о чем важном для великого хана, гонцы скачут по двести миль в день, а иной и по двести пятьдесят миль… Если гонцов двое, оба пускаются с места на добрых, сильных скакунах; перевязывают себе животы, обвязывают головы и пускаются, сколько мочи, вскачь, мчатся до тех пор, пока не проедут двадцать пять миль на станцию, тут им готовы другие лошади, свежие скакуны. Садятся они на них, не мешкая, тотчас же, и как сядут, пускаются вскачь, сколько у лошади есть мочи; скачут до следующей станции; тут им готовы новые лошади, на них они садятся и едут дальше, и так до вечера…


— Это — мистер Мейсон, миссис Джордан.

— Благодарю вас, — резко произнесла миссис Джордан, бросив взгляд на Деллу.

Система орто стала одной из глубинных причин успеха Монгольской империи. Чингисхан и его наследники без труда осознали тот факт, что быстрая и надежная связь дает преимущество перед врагом, а без такой связи огромная империя становится неуправляемой. В самом деле, система орто столь хорошо послужила на диких просторах Средней Азии, что в Монголии ею пользовались еще долго после того, как во всем остальном мире она ушла в историю. Некоторые почтовые станции сохранялись до 1949 года.

— Прошу садиться, — пригласил Мейсон, указывая клиентке на удобное кресло, — и расскажите, что привело вас ко мне.

— Вы читали сегодняшнюю газету? — спросила миссис Джордан, сев в кресло и тщательно оправив юбку на коленях.

Мейсон кивнул утвердительно.

Отставной дипломат Цевегмид, почтенный пожилой человек восьмидесяти лет, бывший представитель Монголии в Китае, которого я встречал в Улан-Баторе еще до поездки в Каракорум, рассказывал мне, как в юности ему разрешили воспользоваться услугами правительственного орто, чтобы добраться через всю страну к месту работы. Он был одним из первых в стране квалифицированных учителей, и его отправили составить отчет о положении в новой школе за 470 миль. С тех пор он сохранил официальный пропуск, написанный красными чернилами монгольским письмом. Документ предписывал на каждой станции давать подателю пропуска пищу, кров и провожатых, а также свободных лошадей. «Эта система служила прекрасно, — рассказывал он. — Богатые семейства в каждой местности по очереди предоставляли почтовой службе своих лошадей. Для них это было дело чести. В те годы у нас еще были бухи — профессиональные наездники-гонцы. Он были лучшими из всех наездников, отборные молодые парни, очень сильные и выносливые. Обычно они были родом из довольно бедных семей, потому что служба их очень и очень тяжелая. Доставляя важные правительственные депеши, они могли скакать от станции к станции без передышки, даже не касаясь ногами земли, лишь перепрыгивая с одной лошади на другую. Во время скачки они так выматывались, что носили бандаж. Об этом писал еще Марко Поло. Они туго перепоясывали тело кожаными или тряпичными поясами, чтобы держаться в седле прямо на протяжении нескольких дней».

— Отлично, — сказала она. — Значит, вы прочли и об этом призраке, этой эксгибиционистке из парка Сьерра Виста, которая устроила стриптиз при лунном свете.

Мейсон кивнул опять, затем сказал, обращаясь к миссис Джордан:

Наша экспедиция не ставила целью пересечь Монголию в столь эффектной манере, но мы все же планировали раз за разом менять лошадей в духе средневековых путешественников, наделенных императорской пайцзой. Наши пересадочные станции располагались в маленьких административных центрах, так называемых центрах сомонов (сумов), к западу от Каракорума, вдоль древнего имперского пути. Ариунболд предполагал посещение центра каждого сомона и распорядился, чтобы в каждом нас ожидали сменные лошади и пара проводников.

— Из ваших слов я понял, что вы не верите в сверхъестественные силы.

— Нет, не верю, если это касается Элеонор.

— А кто такал Элеонор?

Выезжая из ворот монастыря со всеми нашими лошадьми, мы смотрелись скорее как небольшой отряд армии Чингисхана, чем как почтовые курьеры, поскольку наши провожатые вели в поводу по меньшей мере сотню лошадей, включая нескольких кобыл с жеребятами. К счастью, мы снова повернули направо, и, едва мы обогнули монастырскую стену, нашим взорам открылась достопримечательность, разрешения посетить которую я особо добивался. Это одна из крупнейших и самых примечательных реликвий того времени, когда Каракорум был центром Монгольской империи. Она представляет собой массивную каменную статую черепахи, высеченную из гранита и поставленную в полумиле от города к северо-западу, на плоской равнине. На спине черепахи была приделана каменная табличка, надпись на ней запечатлела повеления Великого хана или, по другой версии, заклинание, охраняющее от потопа. Теперь надписи нет, а спина и голова черепахи завалены камушками, которые приносят сюда монголы в качестве подношения духам-хранителям места. Как писали русские археологи в докладе, напечатанном в 1965 году, эта черепаха — последняя уцелевшая из тех, что стояли парами у двух главных ворот в Каракорум в то время, когда туда приезжал Рубрук.

— Призрак. Моя сводная сестра.

— Вы сообщили об этом полиции? — спросил Мейсон.

— Нет.

Рубрук нашел, что Каракорум поразительно мал для столицы мира. Он оказался не больше, чем парижское предместье Сен-Дени, хотя, по словам Рубрука, придворных там находилось так много, что для одного только пира в честь гостей кагана потребовалось 105 повозок, груженых выпивкой. Единственной причиной существования города был примыкавший к нему и отделенный от него тройной стеной ханский анклав. Здесь Рубруку нашлось, на что подивиться. Доминантой царской территории был огромный шатер, построенный на возвышении из утоптанной земли. Внутри, как пишет путешественник, шатер походил на огромную церковь с центральным нефом, окруженным рядами колонн. Посетители входили в него через одну из трех дверей на южной стороне и оказывались в уходящем вдаль огромном зале, в конце которого виднелось тронное возвышение. Там в величественной позе на шкуре пантеры восседал Великий Хан. Справа от него, на подобном балкону возвышении, занимали места его сын и братья. Напротив них, слева от Великого Хана, таким же образом располагались его жены и «фрейлины». На возвышение с ханским троном вели две лестницы, по которым взбирался «дворецкий», поднося царственным особам кубки, поскольку этот шатер был всего лишь пиршественным залом. Великий Хан остался кочевником и пользовался этим залом лишь дважды в год, когда проезжал Каракорум во время ежегодного кочевья от одного сезонного пастбища к другому. Раскопки русских археологов подтвердили, что зал был поистине огромен, 165 на 135 футов, его пол покрывала светло-зеленая глазурованная плитка, а колонны стояли на расписанных и полированных гранитных цоколях.

— Почему?

— Я… мне бы хотелось прежде узнать, стоит ли это делать…

Главный предмет убранства зала был столь необычен и прекрасен, что слава о нем доходила до самой Персии. Он был изготовлен и затейливо украшен французским ювелиром по имени Гильом, захваченным в плен в Венгрии, а затем жившим в Каракоруме. Размещался сей предмет вблизи главного входа и представлял собой дерево, все части которого были отлиты из серебра — ствол, листья, ветви, плоды. На самом же деле это было устройство для разлива укрепляющих напитков. В его основании четыре серебряных льва извергали белые струи кобыльего молока, над ними на четырех ветвях извивались серебряные змеи, готовые наполнить кубок вином, напитком из молока кобыл, медом или китайским рисовым вином. Когда требовались эти напитки, главный кравчий давал знак человеку, спрятанному внутри устройства, и тот дул в трубу, ведущую к механическому ангелу, сидящему на вершине дерева. Ангел поднимал трубу и издавал трубный звук. Это было сигналом для слуг, находящихся вне пределов зала. Те заливали требуемый напиток в соответствующую трубку, подведенную к дереву, и далее напиток стекал в серебряную чашу.

— Насколько я понял, — сказал Мейсон, — на газетной фотографии в женщине, которая лишилась памяти, вы узнали свою…

— Память — чепуха! — перебила она Мейсона. — Элеонор потеряла не больше памяти, чем я сама. Она однажды уже попадала в переплет, и тогда, чтобы выпутаться, решила прибегнуть к симуляции потери памяти. Она и сейчас изображает нечто подобное, рассчитывая вызвать к себе симпатию, чтобы вернуться в объятия семьи.

— Прошу вас, — попросил Мейсон, — рассказать все обстоятельства дела.

Несомненно, Гильом был единственным уроженцем Западной Европы, жившим в Каракоруме в то время. К ханскому двору прибивало обломки великих монгольских войн — здесь были пленники, рабы, наемники, переводчики. Из европейцев Рубрук встречал русских, мадьяр, грузин и армян, а кроме того, китайских купцов, тибетских священников, арабских и персидских торговцев, послов из Средней Азии. Каракорум казался такой многонациональной ярмаркой, что Рубрук выглядел лишь одним из множества заморских гостей. Он привлекал внимание только тогда, когда, как монах, пытался ходить босиком. В условиях сурового климата Монголии это смотрелось странно, и удивленные прохожие бурно обсуждали чудака. Но, как вскоре сам Рубрук убедился, временами погода становилась холодной настолько, что грозила оставить его без ног, так что пришлось ему носить обувь, как всякому при дворе.

— Около двух недель назад, — начала миссис Джордан, — Элеонор сбежала с Дугласом Хепнером.

— А кто такой Дуглас Хепнер?

— Бродяга, путешественник, ловец фортуны. Он насквозь фальшивый, как трехдолларовая банкнота.

Вместе с сотней лошадей наш отряд обошел загадочно улыбавшуюся каменную черепаху — на удачу: мы с Полом, Ариунболд, Герел, который только сегодня смог освободиться из-под груза дел и присоединиться к нам, и трое крепких пастухов-провожатых. Байяр и Док отправились вперед, к первой почтовой станции, в сопровождении друзей и добровольцев. Постоянным участником нашей команды был Делгер Сайхан, молодой человек, присматривавший за лошадями, подаренными нам возле Каракорума. Мы с Полом сами выделили его во время первой поездки на Бурхан-Халдун. Делгер, один из самых молодых и деятельных пастухов, проявил себя неутомимым и старательным помощником. Его имя означает «широкий добрый», и было ему около семнадцати лет, хотя выглядел он едва ли на пятнадцать. Его отец проживал в Улан-Баторе, но сам он переехал за город, к бабушке. Герел и Ариунболд наняли его для ухода за нашим маленьким эскадроном из подаренных лошадей. Предполагалось, что кони, которых мы будем получать на пересадочных станциях, поручаются заботам пастухов-провожатых. В своем потрепанном дээле, с мокрым носом, чумазой физиономией и конским запахом, исходившим от его тела, Делгер был самым безобидным и приветливым парнем в мире.

— Она сбежала, чтобы выйти замуж?

— Так, по крайней мере, она нас оповестила.

— Вы не были на церемонии бракосочетания?

Пока праздновали отправление, пока приходили в себя после застолья, пока сушили промокшие пожитки, а затем собирали запасных лошадей, время не ждало: в Каракорум мы прибыли поздно, и выступить удалось только на следующее утро, 18 июля. Мы направились к западу, к первому центру сомона, где нас ожидала смена лошадей. Мы снова выбивались из графика и потому снова поскакали с сумасшедшей скоростью.

— Конечно, нет. Они просто сбежали. Мой муж, мой отец и я уезжали на уик-энд. Когда мы вернулись, то нашли дома телеграмму, в которой сообщалось, что они поженились.

— Откуда была телеграмма?

— Из Юмы, штат Аризона.

— Так вы не думаете, что они действительно поженились?

Вместо скитаний по мерзлому, коричневому ландшафту Хэнтэя, каким он бывает в конце мая, мы добрались до центральномонгольского горного массива Хангай в начале лета. Большей разницы вообразить нельзя. Погода напоминала весенние деньки в Англии, вся местность окрасилась в ярко-зеленые цвета, миллионы диких цветов расстилались ковром. Казалось, природа изо всех сил торопится расти, цвести и созревать, чтобы успеть насладиться коротким монгольским летом. Цветение было столь бурным, что цветы казались чем-то грубым, избыточным, несмотря на тот факт, что росли они естественно и в своих природных соотношениях. Они образовывали колонии, местами виднелись цветные пятна, от светло-желтого до пурпурного с редкими вкраплениями бледно-фиолетового и темно-красного. В те моменты, когда мы не пересекали это безумие красок, копыта лошадей утопали в сочной зелени травы или топтали душистые заросли тимьяна и мяты.

— Я не знаю, что и подумать, мистер Мейсон. Я уже давно перестала понимать Элеонор. А тут еще эта фотография в газете… ее многие узнают… Вот почему я так спешила к вам. Да-да, конечно, — заторопилась миссис Джордан. — Элеонор уже раз пять подпадала в переделки. И каждый раз кто-нибудь приходил ей на помощь и выручал ее. Больше всех ей потворствовал отец и… одним словом, она его любимица. Но она сильно испортилась. Элеонор считает, что может окрутить любого мужчину. Она ведь очень привлекательна и пользуется этим!

— Вы ненавидите ее, не так ли? — сухо спросил Мейсон.

— Да, вы правы, я не люблю ее, — вспыхнула миссис Джордан. — Она уже с пятилетнего возраста оказывает разрушительное воздействие на отца.

Беатрис Балстрод посчастливилось увидеть подобную картину, когда она описывала поездку в Ургу. «Одна горная терраса открывалась за другой, по мере того как мы поднимались среди прекрасных россыпей диких цветов. Пионы, розы, дельфиниум, японские анемоны, синий водосбор, красные и желтые лилии — на темном фоне соснового леса, а вдалеке, над ними, голубые горы, окруженные ватой кучевых облаков».

— Ваша мать жива?

Она отрицательно покачала головой.

— Вы сказали, что Элеонор — ваша сводная сестра?

Мы начали путь по хорошо обжитой долине, где, вдоль речного берега, местами встречались группы по три-четыре юрты (гыра). Половодье затопило берега, создав затоны и временные пруды. В небе слышались раскаты грома, а когда сквозь тучи пробивались лучи солнца, на зеленых пастбищах ярко выделялись белые хлопья овечьих стад. У каждого гыра паслись лоснящиеся, отъевшиеся кони, морды всех животных скрывались в сочной траве, словно они спешили возместить долгий зимний голод. Всюду гулял молодняк — телята, ягнята, жеребята. За белыми журавлями, похожими на огромных цесарок, которые стремительно убирались с нашего пути, следовали выводки птенцов. Если мы пересекали небольшой поток, от нас спасались утята, следуя за своими потревоженными родителями.

— Я объясню вам, мистер Мейсон. Я родилась, когда отцу было тридцать лет. Сейчас мне двадцать… вернее, тридцать. Отцу — шестьдесят. Мать умерла, когда мне было пять лет. Затем, когда мне исполнилось восемь, в жизнь отца вошла эта Салли Ливен.

— Мать Элеонор?

— Да. И с того самого момента, когда она встретила моего отца, у нее появилась совершенно конкретная, четкая идея. Она вцепилась в него всеми когтями и выжала из него все, что могла. Она пела отцу дифирамбы и кричала на каждом шагу, что обожает каждый волосок на его голове. Она хотела иметь свою семью, и Элеонор явилась результатом этой затеи не потому, что Салли Ливен была привязана к семье, а просто она хорошо уяснила себе, что, покуда у отца есть я, она не сможет верховодить. Только ребенок ее и отца…

Поначалу поездка была очень зрелищной. Непрестанный топот копыт сотни лошадей, крики табунщиков, спешащий живой поток, стремящийся вперед, летящий по нетоптанным лугам… По мере того, как с боков долину обступали горы, слева все чаще появлялись скалистые утесы. На скалах сидели крупные птицы, коршуны кружились над речкой, которая теперь, сильнее сжатая в своем русле, превратилась в опасный поток. Если какая-нибудь из лошадей пыталась выбраться на берег, пастух догонял ее и возвращал назад, не давая животному упасть в воду и утонуть.

— Она умерла?

— Да, причем совершенно неожиданно. Скажу вам честно, мистер Мейсон, я не лицемерка. Когда мне исполнилось одиннадцать, и уже разбиралась в жизни примерно так, как сейчас. И я была рада, что она умерла. Рада и сейчас.

— А после этого вы с Элеонор росли вместе?

Конечно, после трех-четырех часов такой скачки начало болеть все. Сперва неуютно почувствовали себя колени, затем поясница и наконец ребра. С возникновением каждого нового источника боль становилась все сильнее, как бы я ни пытался менять положение в седле. Неровный, тряский бег монгольских коней оказался мучительным, и пятиминутная передышка облегчения не приносила. Я понял, почему монгольские наездники-курьеры туго перевязывали себе тела, и мысль о том, что наши лошади взяты из табунов Хэнтэя, где пастухи медлительны, не помогала. Пастухов было пятеро, и они ехали группой, всегда позади, так что из всех участников отряда были самыми медленными и неторопливыми. Они представляли собой жуткое зрелище: у двоих на глазах бельма, один очень стар, и ни одного из них нельзя было назвать ладно сложенным.

— Да, и я старалась быть старшей сестрой и матерью. В то время я еще любила Элеонор. Я ненавидела ее мать, но против Элеонор ничего не имела.

— Ненависть пришла позже? — спросил Мейсон.

— Да, позже.

Все утро мы держали такой темп, днем же темп еще увеличился. Во время дневной передышки я начал подозревать, что Ариунболд решил наверстать время. Ему не пошел впрок опыт, приобретенный нами в Хэнтэе, когда мы едва не загнали коней на второй день пути. Теперь, когда мы отставали от графика на два дня, он решил покрыть за день двойное расстояние. Не было смысла говорить, что мы опять рискуем потерять лошадей, особенно с учетом того, что животные не подготовлены для этой местности. Ариунболд упорно рвался вперед, подавая пример табунщикам. Мы вернулись в седла и поскакали дальше, но сперва я улучил минутку, оказался рядом с Ариунболдом и негромко сказал ему, что если он не будет более снисходителен, я могу не увидеть, как экспедиция доберется до более густонаселенных районов, и до Франции вести отряд придется ему самому. Я предупредил, что предприятие выглядит весьма непрофессионально и что лучше немного сбавить темп и больше внимания уделить деталям. Ариунболд отреагировал удивленным взглядом, словно бы не понимая моих слов.

— Когда позже? — попытался уточнить Мейсон, бросив мимоходом взгляд на Деллу Стрит.

— Не так уж поздно, — призналась миссис Джордан. — Примерно к тому времени, когда Элеонор исполнилось пять лет и стало ясно, что она дочь своей матери. У нее были красивые большие голубые глаза, светлые волосы, придававшие ее внешности впечатление невинности. С тех пор она сознательно отрабатывала ангельское выражение лица: такая, видите ли, милая бедная сиротка, что у людей невольно возникало желание помочь ей. Она пользовалась этим и позже в общении с мужчинами и уже не могла остановиться… Если бы отец знал о ней все, его наверняка хватил бы удар. Но он не знал подробностей. Да и мы с Биллом, мужем, всячески скрывали их. Попросту мы врали ему в глаза.

Мы добрались до места, где скальный выступ врезался в узкую долину и отклонял русло реки. Берег стал обрывистым, и нам пришлось от него отдалиться. Мы устроили маневр, загнав табун на вершину крутого холма, а затем спустившись по другому склону, глинистому и скользкому. Где бы мы ни находили кусочек плоской местности у реки, каким бы маленьким он ни был, на этом крошечном лужку непременно ютился гыр, и нам приходилось отклонять курс грохочущего табуна, чтобы не мешать повседневным делам кочевников. Но сторожевые псы все равно выскакивали с лаем и рычанием, за ними появлялись обитатели гыра, глядя из-под руки на необычное зрелище — сотню лошадей, уносящихся прочь.

— Ваш отец любит ее?

— Он был загипнотизирован ею, как, впрочем, и ее матерью. Но я думаю, что сейчас отец начинает понемногу прозревать.

— Так вы полагаете, что Элеонор и есть тот самый призрак, который?..

Сперва я думал, что к нашему табуну неизбежно будут прибиваться отдельные лошади хозяев гыров. Но словно косяк рыбы, пересекающий море, наши лошади и местные, казалось, сохраняли чувство принадлежности. Местные пробегали с табуном несколько сот ярдов, затем отбегали в сторону и возвращались на свое пастбище. Только главный жеребец стана предъявлял какие-то претензии. Защищая свою территорию, на которую мы заехали, он вызывал на поединок наших коней, а затем бежал за нами с видом победителя, изгнавшего пришельцев.

— Я знаю это, — перебила она. — Я была почти убеждена, даже если бы не видела этой фотографии. Это — ее почерк. Очень соответствует ей. Она сбежала с Дугласом Хепнером. Бог знает, что там произошло. Но что бы там ни было, можно ожидать самого худшего. Ну ладно, допустим, она вернулась бы домой, к семье. Из страха перед случившимся ей пришлось бы изворачиваться, придумывать оправдания, подмазываться к отцу. пользуясь его слабостью.

По мере того как все глубже заезжали в горы Хангая, мы видели свидетельства того, что этот горный массив Центральной Монголии взращивал империи кочевников задолго до Чингисхана. Один раз нам встретился серый каменный столб, установленный так, что его было видно на фоне неба с огромного расстояния. Этот камень, нешлифованный, побитый временем, поставили, вероятно, еще в те времена, когда тюркские кочевники впервые восхищались этой землей. Тюрки и гунны — скотоводы, разводившие коней и крупный рогатый скот, подобно монголам, — пасли свои стада в этой далекой долине прежде. По неведомым причинам они ощутили необходимость уйти отсюда и обрушиться жестокой волной на окрестные оседлые народы. Долина реки Орхон, по которой мы ехали, стала колыбелью этого потока, а в ее ландшафте за последние 2000 лет ничего не изменилось.

Но она поступает иначе: выбирает лунную ночь, устраивает спектакль с танцами, добивается того, что попадает в полицию, смотрит на полицейских своими большими голубыми глазищами и заявляет, что не знает своего имени и не имеет ни малейшего представления о своем прошлом. Исчезла память. Тогда полиция отправляет ев в больницу, в газете появляется фотография, а затем ей на помощь устремляются родственники. Происходит воссоединение с семьей. Семья ищет психиатра, который сумел бы вернуть ей память, а затем пускается в ход обаяние, этакая чарующая беспомощность, и ев прощают.

Мейсон, прищурив глаза, изучающе наблюдал за гостьей.

До сих пор это сказочная страна кочевников Шангри-Ла — тучные пастбища, пресная вода. Мы проезжали мимо знаков, поставленных кочевыми племенами, которые хотели оставить о себе память. Аспидно-черные надгробные камни тюркских вождей вставали со дна долины, а у ее края нам открылся вид на целое кладбище какого-то забытого среднеазиатского племени. Отъехав в сторону, чтобы осмотреться получше, мы обнаружили, что при устройстве надгробий были использованы естественные обломки скальных пород, которые притащили от близлежащего утеса. Там было не меньше сорока надгробий, и над ними потрудились разорители могил. Явственно виднелись следы раскопок, многие надгробия были повалены на землю или перевернуты. Но на грубом камне отчетливо проступали вытесанные рисунки классического среднеазиатского образца двухсотлетней давности — оленьи рога и переплетенные листья.

— Я приехала к вам, мистер Мейсон, отчасти потому, — продолжала миссис Джордан, — что устала от всего этого, а еще и затем, чтобы оградить отца от неприятностей. Я боюсь, боюсь, не натворила ли Элеонор на этот раз что-нибудь серьезное.

Была уже половина четвертого, так что мы, должно быть, прошли не меньше тридцати миль ухабистого пути. И перед нами открылся вид, в котором я предположил место назначения. Несколько палаток и гыров стояло вплотную к тому месту, где Орхон, несясь на огромной скорости, менял русло под острым углом. С противоположной стороны в него впадал приток, образуя мыс, подобный театральной декорации. Палатки сильно отличались от тех, что нам доводилось видеть прежде. Их было шесть, все старомодной квадратной формы, напоминавшей миниатюрный шатер. Некоторые из них имели бело-голубую раскраску, другие были раскрашены в желтую полоску. Стояли они в две линии возле новенького гыра, гораздо более крупного и красивого, чем обычно бывает. Его белую войлочную крышу украшал крупный красный узор. Скаты палаточных крыш были отделаны бахромой, которую трепал ветер. На каждом углу этого причудливого ансамбля красовался шест с малиновым флагом, тоже трепетавшим на ветру. Далекая и почти безлюдная долина наводила на мысль о приготовлениях к средневековому турниру.

— Каким образом?

Мы радостно проехали последние десятки ярдов, привязали наших коней к низкой ограде и расседлали. Измучены были все — и кони, и всадники.

— Я… мне кажется, что Элеонор слишком далеко зашла.

Оказалось, что этот экзотический лагерь организовал местный сельскохозяйственный кооператив. Выяснилось, что эта местность славится изготовителями палаток, потому местный комитет и решил устроить такую выставку. Они определенно выбрали очень красивое место, но шансы привлечь потенциального покупателя здесь практически равнялись нулю. Трудно представить себе, чтобы здесь проезжали больше дюжины человек в неделю. Тем не менее комитет назначил местное семейство на роль смотрителей, продавцов сувениров для туристов, а также выделил большой гыр в качестве постоялого двора. Внутри пол был застелен рукодельными коврами, на стенах висели старинные седла и предметы упряжи, а на низком столике стояли ручной работы кувшины для кобыльего молока. Молодой человек, работавший смотрителем, справился с удивлением при виде нас и пригласил войти, отдохнуть и подкрепить силы. Быстро натянув полный национальный костюм, он появился вместе со своей женой и протянул нам кувшины с кислым кобыльим молоком и сладости. Затем все участники экспедиции вытянулись на коврах, в окружении неожиданно богатой обстановки и, совершенно измученные, заснули. Только трое наших проводников, как всегда, остались смотреть за лошадьми.

— А от меня вы чего хотите ?

— Мне бы хотелось, чтоб вы поехали со мной в больницу, Я хочу, чтобы вы присутствовали при опознании и взяли на себя это дело. Вы знаете, что нужно делать, чтобы не допустить огласки. Знаете, как вести себя с репортерами; а кроме того, мне очень хочется, чтобы вы встретились с Элеонор и заставили ее рассказать, чего она опасается, от чего ей пришлось бежать, что произошло, что вынудило ее использовать столь нелепый способ вызвать к себе сочувствие и каким путем вернуться к семье.

Примерно через два часа нас разбудили два джипа, на которых приехали Байяр, Док, семейство Герела, госпожа Ариунболд и несколько зевак. Последовало довольно сумбурное обсуждение, и джипы уехали. Док пояснил мне, что Ариунболд не смог обеспечить продовольствие, поэтому джипы направились к ближайшему поселению, чтобы выяснить, чем можно разжиться. Они возвратились через час с известием, что еды нет, зато свояченица Ариунболда, которая живет в следующем поселении, за 10 миль отсюда, ждет нас в гости. Тогда Ариунболд объявил, что пора по коням; двигаемся дальше.

— Ну а потом?

— А потом, — добавила они, — мне бы хотелось, что бы вы попробовали поставить все на свои места и разобрались в этом хаосе, с тем, ну… чтобы газеты оставили нас в покое и чтобы отец не очень переживал,

— Ваш отец здоров?

Я едва верил своим ушам. Только глупец мог пренебречь тем фактом, что лошади и всадники находились на пределе сил. Для первого дня мы проехали слишком много. Продолжать путь было глупо вдвойне. Лошадь, которая сорвет спину, обречена. Я дал понять Ариунболду, что лучше воспользоваться джипами, чтобы доставить продукты от свояченицы сюда. Тогда вся команда сможет отдохнуть в гостеприимном гыре и продолжить путь с утра. Но Ариунболд был непреклонен. Нам следовало ехать дальше. Те, кто не хочет или не может продолжать путь верхом, пересядут в джип. И Пол, и я не могли доставить Ариунболду такого удовольствия, признав собственную слабость. Герел, однако, это сделал — сердито насупился, отошел в сторону, выражая досаду, а затем забрался в джип.

— Физически он еще крепок, но положение его весьма щекотливо. Дело в том, что отец занимается оптовой торговлей драгоценными камнями. Специализируется на алмазах. Люди верят ему. Его слово стоит больше письменной гарантии. И если что-нибудь случится, если произойдет крупный семейный скандал — это его сразит, просто уничтожит, Мейсон колебался.

— Я понимаю, мистер Мейсон, вы занятый и высокооплачиваемый юрист. Поэтому я приготовила для вас чек на две с половиной тысячи долларов.

Ариунболд подозвал табунщиков, демонстративно не участвовавших в обсуждении, и приказал им двигаться вперед. Они выглядели злыми и тут же начали ворчать. Ариунболд сел на коня. Мы с Полом угрюмо последовали за ним, соблюдая приличную дистанцию между нами и нашим безумным вождем. Ариунболд поглядывал через плечо, затем остановился. Мы смотрели, как он скачет обратно, к пастухам, оживленно махая руками и объясняя, что они должны сию же минуту вскочить на коней и ехать за ним. Ничего подобного они не сделали, только развернулись к нему спиной. Это был откровенный бунт. На ночь они разбили собственный лагерь и увели пастись своих лошадей. Они отошли от нашего лагеря так далеко, как им хотелось. Если учитывать сговорчивую натуру монгольских аратов, их обычное согласие следовать любому плану, такое поведение должно было означать очень серьезное недовольство. Стало очевидно, что Ариунболд здесь больше не командует, и как он ни кричал, как ни махал руками, его продолжали игнорировать.

— Миссис Джордан открыла сумочку и вынула продолговатый листок бумаги.

— Мне бы хотелось заинтересовать вас.

Брови Мейсона поднялись от удивления.

Поехали втроем: Пол, Ариунболд и я. Наши лошади так устали, что следующие два часа пути до центра сомона мы ехали медленно, и Ариунболд просто кипел от гнева. Я же старался завершить скачку на сверхдлинную дистанцию, причиняя себе как можно меньше боли. На полпути до центра нам встретился еще один приток. Он разлился, и Ариунболд, который ехал во главе отряда, направил лошадь прямо в поток — наугад, ведь мутная коричневая вода могла скрывать достаточно глубокие ямы; впрочем, лошадь Ариунболда, а затем еще девять перебрались невредимыми. Конь Пола двигался осторожно и медленно, позади всех. Пол решил повернуть вверх по течению, надеясь отыскать более удобное место для переправы. Он отыскал место, которое казалось менее опасным, и вошел в воду. Внезапно конь словно обмяк, его потянуло наискось, вниз по течению. Бороться с течением не было сил, и животное плыло, как придется. Когда они добрались до противоположного берега, конь не смог выбраться из воды, лишь слабо ударял по берегу передними ногами. Пол выпал из седла и буквально выполз на траву, держа поводья. Затем, бредя по течению вместе с измученным животным, он смог найти пологое место, где коня удалось вытянуть из воды. Мокрый, изможденный, тот опустил голову и выглядел откровенно жалко.

— Обычно, — сказал он, — клиенты, обращаясь к адвокату, спрашивают, сколько…

— Я знаю, — ответила миссис Джордан, — но это другой случай. Случай крайней необходимости.

— Вы хотите, — спросил Мейсон, — чтобы я поехал с вами в больницу, а дальше?

В этот миг вернулся Ариунболд и сообщил, что ехать осталось пять или шесть миль. Пол потерял терпение и сорвался на крик. Разве Ариунболд не видит, что лошадь чуть жива и на ногах не держится? Или он собрался гнать животных, пока те не передохнут? Хуже организовать первый день экспедиции просто невозможно. Ариунболд уклонялся от ответов, делая вид, что плохо понимает. Постепенно Пол остыл, но продолжал ворчать, мол, он предпочтет пройти остаток пути пешком, ведя коня в поводу. Ариунболд с пристыженным видом уехал.

— Я опознаю Элеонор, а затем вы поговорите с ней наедине.

— И она мне все расскажет? — усмехнулся Мейсон.

— Не знаю. Но вам следует обязательно побеседовать с ней и попытаться найти ключ к разгадке. Если вам потребуются детективы, мы оплатим все расходы.

Ариунболд сумел добиться почти невозможного. Руководя экспедицией, с рекордной быстротой, в первый же день он потерял уважение пастухов, которые не пожелали идти с ним, растратил энтузиазм своих монгольских компаньонов, уехавших вперед, сократил группу путешественников до двух иностранцев, один из которых сейчас находился в ярости. Короче говоря, он растерял всякое доверие. Интересно, думал я, все ли выпускники Высшей партийной школы, избранные за свои семейные связи, так беспомощны и неэффективны? Но я знал, что нам предстоит работать с ним. Именно он организовал всю цепочку пересадочных станций, и именно ему проект «Шелковый путь» поручил вести нас через этот сектор. Если мы хотим, чтобы экспедиция на Запад продолжалась, нужно сделать все, чтобы восстановить мир, снова собрать злосчастную команду и лелеять надежду, что дальше дела пойдут лучше. Это все еще монгольский проект на монгольской территории, а мы с Полом — наблюдатели, которые старались извлечь из своего участия максимальную пользу.

— А как, вы полагаете, поступит Элеонор при нашем появлении? — спросил Мейсон.

— Я скажу вам точно, что она сделает. Она взглянет на нас и отвернется с безразличием во взгляде — бедное дитя, не знающее своего имени и не ведающее о своем прошлом. А затем я спрошу ее: «Элеонор, неужели ты не узнаешь меня?»

Она посмотрит на меня своими большими голубыми глазами, затем вдруг они начнут расширяться. Потом начнут светиться. Она дважды судорожно глотнет воздух. Потом на ее лице мелькнет слабая улыбка, память внезапно вернется к ней, и она бросится мне навстречу с возгласом: «Ольга! Ольга моя дорогая» и обовьет руками мою шею, приникнет ко мае, словно хватающийся за бревно утопающий. Затем она, конечно, спросит об отце. Причем вопросы будет задавать с тайм расчетом, чтобы дать понять, что ее бедный маленький мозг перестал работать именно две недели назад. Она прямо таки будет потрясена, когда я скажу, что из ее памяти выпали целых две недели.

Но чтобы почувствовать неладное, не нужно быть иностранцем. На следующее утро Герел тоже высказал Ариунболду, что думает о его организаторских способностях. Стоя перед гыром его свояченицы, он публично дал волю своему гневу, обложил напарника вдоль и поперек; самое мягкое определение звучало как «самодур, неспособный справиться с делом». Никого уже не удивило, когда оказалось, что обеспечение свежими лошадьми, которое Ариунболд возложил на местные власти, не было организовано, и нам пришлось ждать. Раздраженный Герел развернулся и ушел.

— Думаете, она так и не вспомнит, что с ней произошло? Даже тот спектакль в парке?

— Естественно! Она будет с поразительным доверием слушать о том, что написали о ней газетные репортеры.

— Но ведь для того, чтобы сыграть подобную сцену, нужно превосходно владеть искусством перевоплощения, — усомнился Мейсон. — Вы думаете, она способна сыграть настолько убедительно?

Глава 9. Через горы Хангая

— Она сможет надуть кого угодно на свете. Обманет и вас, — в голосе женщины звучала уверенность. — Сначала обманет, а затем, иногда поймет, зачем вы здесь, еще и загипнотизирует. И вы уподобитесь всем остальным мужчинам. Вам захочется защитить ее. Но поймите меня правильно. Я хочу, чтобы вы защитили ее только для того, чтобы помочь отцу сохранить честь его имени и его дела.

Глава 2

Это неловкое положение разрешилось, по крайней мере, на какое-то время, благодаря политическим амбициям Ариунболда и его чувству собственной важности. Вскоре после полудня, когда прибыли двое новых табунщиков со сменой лошадей, его нигде не оказалось. Док сказал, что он уехал, чтобы проверить слух, будто поблизости появился какой-то корреспондент из русского агентства ТАСС. Ариунболду хотелось найти этого журналиста и дать ему интервью о нашей экспедиции. «Для него это возможность сделать себе рекламу, — фыркнул Док, у которого разыгралась сенная лихорадка от пыльцы бесчисленных цветов. — Думаю, мы отправимся без него». Герел, который, казалось, искренне рад временно избавиться от Ариунболда, помогал нам разбирать седла и прочую оснастку. В тот же день Герел был вынужден нас покинуть и вернуться в свою студию в Улан-Баторе, где ему предстояло принимать государственную комиссию, которая собиралась оценивать знаменитую конную статую монгольского революционера Сухэ-Батора. Этот герой восседает на коне посреди главной площади города; статуя сделана второпях и из такого низкосортного материала, что она начала крошиться. Герелу и группе скульпторов предстояло заменить ее более прочной каменной копией.

— О, миссис Джордан! Хорошо, что вы приехали! — воскликнула старшая медсестра, встретившая посетителей. — Вот уже час, как полиция повсюду разыскивает вас. Они полагают, что вы сможете опознать нашу пациентку.

— Вы знаете, многое говорит за то, что это моя сестра, — ответила миссис Джордан. — Я чувствую, что это она.

Мне было жаль расставаться с Герелом, он очень пригодился нам в пути через Хэнтэй, его авторитет сослужил добрую службу, а если у Ариунболда дела пойдут совсем плохо, он мог бы его поставить на место или заменить. Байяр не был достаточно влиятелен для этого, он зависел от своего начальства с монгольской киностудии, и в любой момент ему могли поручить какую-нибудь работу. Да и по своей природе он не претендовал на роль посредника. Зато он был прекрасным работником, всегда приветливым, но никогда не стремился в лидеры.

— Да, очевидно. После публикации фотографии в газетах нам позвонили несколько человек, заявивших, что это Элеонор Корбин.

— Элеонор Хепнер, — поправила миссис Джордан. — Около двух недель назад она вышла замуж.

Док властью не обладал, поскольку формально в группу включен не был и шел как переводчик, чтобы помогать нам с Полом. Я даже опасался, что Док может больше всех пострадать, если окажется, что Ариунболд совсем невменяем. Роль переводчика ставила Дока в особенно уязвимое положение, поскольку Ариунболд имел привычку притворяться, что не понимает нас с Полом, если мы пытались давать советы, которые ему не нравились. В этом случае Доку следовало переводить все досконально и медленно — только затем, чтобы Ариунболд его проигнорировал. Сам Док, человек тонкой души, прекрасно видел, когда и что делается неправильно, и конечно, мучился от того, что оценка действий находилась не в его компетенции. От него требовалось лишь переводить. В нашем разговоре с пастухами он вставлял короткие комментарии, подкрепляя перевод дополнительными сведениями из своей богатой копилки знаний о стране.

— О, понимаю. Ну что же, тогда пройдемте со мной, миссис Джордан. Доктор распорядился, чтобы вас пропустили без задержки. Он рассчитывает, что эмоциональный шок от встречи с вами благотворно скажется на восстановлении памяти пациентки.

Я решил, что наша маленькая группа прекрасно обойдется в пути без таких развлечений, как журналист ТАСС, а когда все уладится и Ариунболд снова возьмется за работу, дела наши пойдут получше.

— Но со мной будет мистер Мейсон, — предупредила Ольга Джордан.

— Хорошо, — согласилась сестра. — Но вы, конечно, понимаете, миссис Джордан, что о предстоящей встрече не следует в дальнейшем распространяться. Дежурная сестра передаст вам некоторые указания. А вот и она. Мирна, проводите их, пожалуйста, наверх.

Прежде чем уехать, Герел представил нам двух новых проводников — Пьяницу и Тихого.

Сестра кивнула, повернулась к двери и коротко бросила:

— Прошу.

На кровати лежала женщина в больничной одежде. Ее немигающий взгляд был обращен в потолок.

Тихий говорил редко, зато смотрел пристальным взглядом и никогда ничего не упускал из вида. Лицо у него было дружелюбное и какое-то заостренное, как морда лисицы, темно-коричневого цвета, изборожденное глубокими морщинами. Он всегда держался в стороне, одевался неряшливо, в старый, цвета хаки, дээл и того же цвета берет, который носил на макушке плоской нашлепкой. Еще он оказался мастером изготавливать гыры. В одиночку он справлялся с работой, которую обычно выполняли четверо — делал боковые решетки, дверь, крышу, вообще все деревянные детали, покрашенные и готовые к установке и затягиванию войлоком. Комитет местного сомона попросил его обеспечить нас лошадьми и сопроводить через следующий сектор пути по Хангаю.

Ольга Джордан приблизилась к ней.

Взгляд голубых глаз пациентки слегка сместился в сторону, остановился на посетителях, затем вернулся в прежнее положение.

Пьяница, его компаньон, был полной противоположностью Тихому — шумный, доброжелательный, экспрессивный; местный комитет просил нас проследить, чтобы он не прикладывался к бутылке. У него оказались отменное чувство юмора, добрая ухмылка и кассетный плеер с радио, который он вешал себе на грудь. Мы выехали, ведомые Пьяницей, замыкал колонну Тихий. Шествие сопровождала невнятная музыка, звучавшая с груди Пьяницы. В такт ей он слегка покачивался в седле. Вдруг музыка прекратилась, но ненадолго. Батарейки, свободно болтавшиеся в плеере, полетели на землю. Их собрали и укрепили желтой кинолентой, которую предоставил Пол. Затем гениальный Пьяница умудрился усовершенствовать свой стек, что, разумеется, тоже потребовало кусочка ленты. Наконец он выпросил целую катушку для своего плаща и кусок тесьмы в разноцветную полоску, все у того же Пола. После чего, цветной в полосочку, загарцевал, нестройно распевая монгольские песни.

Вдруг женщина снова взглянула на Ольгу, некоторое время всматриваясь в ее лицо. Потом глаза ее расширились, шея напряглась, и она приподняла голову.

— Элеонор, — тихо произнесла миссис Джордан.

На какое-то мгновение в глазах молодой женщины мелькнуло недоверие, потом веки дрогнули, словно пробуждаясь ото сна, и, наконец, Элеонор приподнялась и села на кровати.

Теоретически для серьезной экспедиции через всю страну это было плохо, но после событий предыдущего дня смотрелось просто чудесно — лошади шли неторопливой рысью, светило солнце, Хангай был прекрасен, Ариунболда нигде не видно. Самый счастливый и беззаботный этап нашего пути.

— Ольга! — воскликнула она. — Ольга! Родная! О милая, милая Ольга! Я так рада тебя видеть.

Она протянула навстречу сестре руки.

Ольга заключила Элеонор в свои объятия.

Вечером мы встали лагерем на Орхонском водопаде, где река с грохотом и пеной низвергается со скалы высотой 60 футов в каменистое ущелье, сверкая на солнце маленькими радугами водяной пыли. Это один из самых знаменитых видов Монголии — природное явление, которое нисколько не наводит на мысли о древних монгольских верованиях в духов воды, камней и неба. По краю была протянута жалкая веревочка с табличкой, чтобы уберечь туристов от падения в пропасть, а лучшей точкой обзора представлялся плоский валун. На его вершине виднелись остатки подношений божествам-хранителям места. Это был алтарь точно того же типа, какой мы видели перед «вигвамом» у подножья Бурхан-Халдуна. На противоположном краю расщелины, едва видимые за водяной пылью, проступали характерные конические очертания другой пирамиды обо, а когда я спустился, чтобы посмотреть на водопад снизу, то нашел третье обо — большую ветвь дерева, которая располагалась точно напротив скалы у подножия каскада. С каждой из побелевших веток свисали ленточки и тряпочки, такие же, какие мы видели у «вигвама». Взглянув вверх, я увидел, что на краю обрыва стоит одинокий монгол. Это был путешественник, возможно, турист. Пока я смотрел, он сложил перед собой руки и поклонился.

— Бедняжка, — произнесла она. — Бедная, бедная моя девочка! — Ее голос дрожал от волнения.

— О, Ольга, мне кажется, я не видела тебя вечность, хотя расстались… расстались всего час или два назад. Ольга, где я? Эта комната?..

Элеонор с удивлением смотрела по сторонам, разглядывая комнату. Внезапно она заметила Перри Мейсона.

Местность, по которой мы ехали на следующий день, была самым прекрасным зрелищем, какое я когда-либо видел. Пейзаж совершенно альпийский, только не испорченный признаками цивилизации. Так могли выглядеть австрийские и швейцарские горы тысячу лет назад. Склоны гор устилали цветы, раскрашивая их так, что милю мы ехали через пурпур, затем склон мог стать желтым, потом проезжали по белому склону, столь густо усыпанному эдельвейсами, что издалека он казался заснеженным. Попадались цветы всех видов, от высоченных свечек-соцветий до крошечных, как незабудки. Шесть часов мы ехали по цветочному ковру, лишь изредка наши кони перебирались через завалы застывшей лавы, потоки которой спустились в долину и замерли, оставив участки лунного пейзажа и темно-коричневые скалы.

— Кто это? — спросила она.

— Это Перри Мейсон, адвокат, он пришел помочь тебе.

— Адвокат? А чем мне поможет адвокат?

За лавовым потоком образовалось озерцо, там мы остановились на обеденный привал. У воды стояла группа из четырех гыров, и Пьяница повел коней прямо к ним, зная, что мы можем рассчитывать на гостеприимство. Нам оказали такой же прием, как повсюду в этом летнем походе — позволили войти, предложили немного пищи, огромное количество кобыльего молока и спиртное. Пора вареной баранины и холодного пустого чая — признаков голодного сезона — благополучно минула. Наступило короткое время летнего изобилия, когда стада и лошади дают вдоволь молока, и рацион монголов состоит из него чуть ли не полностью. Отказать в приюте путнику в такое время просто немыслимо. Гостеприимство дается и принимается. Лично я хотел остаться снаружи и подождать, пока нас пригласят войти, но наши монгольские компаньоны не дали мне времени на размышления. Они сразу же направили коней к веревке, натянутой между двумя шестами, привязали их, двинулись к самому большому гыру, откинули полог и вошли, как к себе домой.

— Мы думали, что он может понадобиться.

— Ну ладно, где бы я ни была н что бы все это ни значило, — заявила Элеонор, — мне нужна какая-нибудь одежда, чтобы уехать отсюда.

Резким движением она откинула одеяло, обнажив при этом стройные бедра. Но, заметив свою оплошность, быстро запахнула халат, натянув его полы на колени.

Обстановка внутри была обычной. Железная печка, примерно в половину высоты гыра и формой, как бочка из-под бензина, стояла напротив входа; труба выходила через дымоход в верхней точке крыши. Три-четыре кровати располагались полукругом у задней и боковых стен гыра, а пространство между ними было заполнено ящиками с одеждой, оранжевого цвета с цветными полосками. Место хозяина находилось с противоположной от входа стороны, самый важный из гостей размещался справа, прочие гости сидели на кроватях или устраивались на полу, у низкого столика, стоявшего перед хозяином. На столике всегда было наготове блюдо с кусками сахара, твердыми бисквитами и высушенными на солнце кусочками сыра. Этот сыр — настоящее испытание для зубов. По словам Рубрука, он «тверд, как куски окалины».

Ольга нежно положила руки на плечи девушки.

— Тебе придется недолго побыть еще здесь, Элеонор.

Обычно, когда мы заходили в дом, женщины уже успевали развести огонь, чтобы поставить кипятиться молоко и воду для соленого чая. Но наши спутники не желали ничего, кроме айрака — кобыльего молока, которое они поглощали десятками литров. «Кобылье молоко — вот и все, что их заботит», — коротко замечает Рубрук. Объемы айрака, которые поглощали наши спутники, казались просто невероятными. Для них было обычным делом выпить за день 17–20 пинт, а поскольку правила вежливости предписывали каждому гостю выпить три чашки айрака прежде, чем он покинет гыр, ни Пол, ни я не избегли этой молочной попойки. Айрак хранят в бочонках, а чаще в кожаных мехах, висящих на перекладине сразу за дверью. Пьется он не свежим, а наполовину ферментированным, поэтому на вкус он кислый и как бы слегка газированный. Время от времени женщины брались за ручки деревянных лопаток, торчавшие из мехов, и взбивали содержимое, ускоряя процесс брожения.

— Где это — здесь, и почему я долина остаться?

Со времен Рубрука ничего не изменилось. Согласно его заметкам, кобылье молоко готовится следующим образом.

— Это больница, дорогая.

— Больница?! — воскликнула Элеонор.


Между двумя кольями, вбитыми в землю, натягивают длинную веревку. Около третьего часа [в девять часов] к ней привязывают жеребят. Когда кобылы стоят возле своих жеребят, они спокойно позволяют себя доить. Если какая-нибудь из них начинает противиться, отвязывают жеребенка, подводят к ней и дают ему немного пососать молока, затем его отводят в сторону, и его место занимает человек.
Так собирают премного молока, которое в свежем виде на вкус сладкое и подобно коровьему. Его наливают в большой кожаный мех и начинают перемешивать его с помощью ударов специальной дубинкой, толстый конец которой в обхвате сравним с головой человека. Вскоре молоко начинает бурлить, как молодое вино. Перемешивание продолжают, пока не собьют масло.
На следующий день молоко пробуют и, когда вкус его становится умеренно резким, пьют. Когда его пьешь, оно щиплет язык, подобно вину из неспелых ягод, но когда прекращаешь пить, на языке остается вкус миндального молока. В утробе оно создает очень приятные ощущения и может даже опьянить того, кто не крепок головой. Также оно значительно увеличивает выделение мочи.


Ольга утвердительно кивнула головой.

— А почему я в больнице? Ведь это же абсурд? Ведь я только что из дома. Я… хотя, одну минутку. О, да. Я же попала в автокатастрофу. Какой сегодня день?

— Вторник.

Два этих предположения Рубрука, что айрак «значительно увеличивает выделение мочи» и что от него можно опьянеть, до сих пор можно услышать от монголов и иностранцев. Но, по моим наблюдениям, оба утверждения справедливы лишь отчасти. Главная причина обильных выделений кроется, пожалуй, в огромных количествах выпиваемого молока. Поэтому неудивительно, что наша небольшая группа, скачущая от гыра к гыру, в каждом из которых всякому предстояло выпить по пяти-шести пинт за один присест, подъезжая к очередной стоянке, избавлялась от лишнего. Может, айрак и служит диуретиком, но не в том масштабе, как ему приписывается.

— Ну, правильно, — согласилась Элеонор. — Вчера был понедельник. Мы выехали в понедельник вечером, второго.

— Где Дуглас? — спросила Ольга.

— Дуглас? Боже, где Дуг? Он же вел машину. Что произошло? Он пострадал? Скажи мне, Ольга? Не бойся сказать правду! Где он?

Точно так же обстоит дело и с пресловутым опьяняющим действием айрака. Может быть, кислое кобылье молоко и содержит немного спирта, но даже если выпить его в таком количестве, чтобы это сказалось, опьянение будет слабым и незаметным. Мы пили молоко каждый день галлонами и никакого опьянения не чувствовали. Всего час езды верхом по свежему воздуху отрезвит любого пьяницу, хотя такое же количество выпитого в спокойном состоянии вызывает сонливость.

— Мы не знаем, дорогая, — ответила Ольга. — Сегодня вторник, но вторник — семнадцатое, а не третье. Мы получили из Юмы телеграмму и несколько открыток, в которых ты сообщила, что вышла замуж.

— Тогда они были посланы после катастрофы, и, значит, с Дугом все в порядке.

И все-таки монголы известны как прирожденные пьянчуги. Еще скромные табунщики Великого Хана снискали себе эту дурную славу. По миру ходят разнообразные истории о проспиртованных оборванцах на улицах Урги XIX века и о том, что последний Хутагта, Жэбзэн Дамба, мог не просыхать неделю подряд, а каган Угэдэй был столь привержен пьянству, что его брат Чага-тай предупредил кагана: если тот не ограничит себя в питье, то погубит свою жизнь. Напуганный хан пообещал, что впредь будет выпивать лишь половину от обычного количества кубков крепкого спиртного. Он даже согласился завести особого слугу, который должен был следить за количеством выпитых кубков. При этом хан стал пользоваться кубком вдвое глубже. Если принимать во внимание монгольскую наивность, история выглядит вполне правдоподобной. Несмотря на благие намерения, Угэдэй умер от пьянства, как и его наследник, каган Гуюк.

— О какой катастрофе ты говоришь, дорогая?

— Это было вечером в понедельник. Огромные, ослепительно яркие фары вырвалась из тьмы, а затем… о, это было ужасно…

Она разрыдалась и спрятался лицо в ладонях, Ольга похлопала ее по плечу.

При этом некоторые комментаторы замечают, что монголы имеют легкий доступ к источнику спирта, которым у них является кобылье молоко, и с удовольствием употребляют этот спирт. Видимо, он и служит причиной репутации завзятых алкоголиков. Рубрук упоминает о прозрачном и очень крепком напитке под названием «черный козмос», который есть у зажиточных монголов. Он считал, что это перебродившее кобылье молоко, очищенное от всех твердых примесей, но на самом деле это почти наверняка напиток, который современные монголы зовут «шимин архи» (эссенция архи), в отличие от промышленно изготавливаемой водки, которую они называют просто «архи». За городом мы почти в каждой семье видели, как его готовят из кобыльего молока путем простой дистилляции, в открытой чашке на железной печке. На чашку надевают вертикальную широкую трубу, сверху ставят чашку с водой, вычерпывают нагретую воду и добавляют холодной. Пары кипящего молока конденсируются на донышке холодной чашки, и капли конденсата падают в другую чашку, подвешенную в середине трубы.

— Ну успокойся, успокойся же, дорогая, не нужно волноваться.

— Ничего, все в порядке, — сказала наконец Элеонор. Она пригладила ладонями растрепавшиеся золотистые локоны, повернулась к Мейсону, посмотрела на него откровенно оценивающим взглядом, а затем попросила:

— Я прошу вас выйти из комнаты или отвернуться, пока я буду одеваться.

В этом перегонном кубе можно перерабатывать разные виды молока. Мы пили шимин архи из молока верблюдиц, яков, коз и кобыл. Этот напиток можно перегнать еще раз, чтобы повысить его крепость. У всякого вида архи свои особенности. Считается, что лучший напиток получается из коровьего, а самый крепкий — из кобыльего молока. Насчет архи из верблюжьего и козьего молока мне говорили, что этот напиток «сладкий и хорошо идет». Шимин архи, бесцветный и освежающий, мне казался не крепче шерри или другого крепленого вина. Двух-трех чашек хватало для состояния приятной расслабленности, большая доза уже вызывала настоящее опьянение. Для кочевых монголов выпивка дешева и доступна в количествах, практически неограниченных. Из семнадцати пинт молока получают почти полный стакан архи. Конечно, наш голосистый спутник с готовностью выпивал бы ее по полпинты за раз.

— Одну минуточку, — перебил ее Мейсон. — Вам следует еще полежать здесь: у вас было не все в порядке с памятью.

— Да, это, наверное, после нокаута, — согласилась Элеонор и засмеялась. — Но это ничего. Такое случалось со многими. А что пишут о катастрофе? Кто налетел на нас?

Его пьянство не встречало осуждения. Араты вообще очень спокойно относятся к такому поведению. Они не видят в пьянстве ничего плохого. Во время нашей дневной остановки какой-то несомненный пьяница ввалился в дверь гыра и, шатаясь, присоединился к нашему кругу. Он был так пьян, что стоять уже не мог, и тяжело бухнулся на пол, перевел дух, пристально всматриваясь в пришельцев, и встрял в разговор. Все его внимательно слушали и терпеливо отвечали на вопросы, даже если он повторял те по три-четыре раза. Никто не пытался выпроводить его или заставить замолчать. «Он пьян еще с ночи, — тихо сказал мне Док. — Похоже они с друзьями выпивают регулярно, они пьяны почти все время». Наш Пьяница обрел родственную душу. Когда мы покинули этот гыр и продолжили путь, он исчез. Его завлекли в другой шатер, и он примкнул к очередному распитию архи. Через полчаса он, едва в сознании, нагнал нас на одной из наших лошадей. Док сказал, что беспокоиться за него не нужно — монгол, пьяный или трезвый, в седле удержится всегда, а лошади все равно. «Вполне обычное дело, если два монгола возвращаются домой за 10 миль, после посиделок в гостях, держась друг за друга, чтобы не упасть, в то время как лошади скачут в потемках бок о бок».

— Мы ни о какой катастрофе не слыхали, дорогая, — ответила Ольга.

— Странно. Ведь должно же быть какое-то сообщение. А как же ты оказалась здесь, если не знала о катастрофе?

Бедному Доку не повезло. Он отправился с нами как переводчик, на тот момент он лучше всех подходил на эту работу. Но по своим привычкам и предпочтениям он был городским жителем и неважным наездником. Поэтому он больше всех страдал от усталости, неудобных седел и прочих «прелестей» дороги и полевых стоянок. Хуже всего, что в заросшей цветами местности, где ветер носил пыльцу, до крайности обострилась его сенная лихорадка. Слезы целый день бежали из его глаз. Он непрестанно сморкался в огромные платки, нос его распух и покраснел. Глядя на него, было невозможно удержаться от жалости — и от восхищения. Его энтузиазм не иссякал, он был счастлив, что может познакомиться с обычаями монголов. В пути он пытался защитить измученный нос белой медицинской маской, которая вместе с серой шляпой делала его похожим на бродягу-неудачника с Дикого Запада.

— Я видела в газете твою фотографию.

— Мое фото?..

Теперь численность нашей команды стала постоянной — Герела мы не увидим до самого возвращения в Улан-Батор. Остались Ариунболд, который дал интервью журналисту ТАСС и вернулся, Байяр, Делгер, Док, Пол, я и двое проводников, выделенных для этого сектора — Пьяница и Тихий. Ариунболд снова, казалось, не мог находиться рядом со всеми и держался в стороне. Это сулило хоть какое-то облегчение, пока остальные складывали лагерь, готовили еду и так далее.

— Мы рассчитывали, что вы расскажете нам о том, что произошло, — вмешался Мейсон.

— Мне помнится только то, что Дуг и я ехали в Юму, чтобы поженится… Потом прямо прямо нами возникли два ярких огня, я почувствовала страшный удар и… вот я здесь, в больнице. О том, что это больница, я узнала от вас.

Пять подаренных нам лошадей вид имели весьма потрепанный. Мы редко на них ехали и даже как вьючных использовали редко, чтобы не перегружать. «Не волнуйся, мы хоть всю дорогу можем ехать на лошадях табунщиков, — цинично сказал Ариунболд. — Если их лошади падут, это не наша проблема». Делгер вел жалкую кучку дареных коней медленно, покрикивая, посвистывая и подгоняя их длинным прутом, который срезал в лесу. Я начал сомневаться, что они способны пройти остаток пути, даже если их не подгонять. Все были старыми и слабыми, а худшие из них, казалось, не в силах пройти ни шага.

— Послушай, Элеонор, дорогая, — сказала Ольга. — Прошлой ночью полицая задержала тебя в тот момент, когда ты разгуливала по парку без одежды, в одном плаще…

— Я, в парке, без одежды?! Чертовщина какая-то! — воскликнула Элеонор.

Дорога забирала выше по мере того, как мы заходили все дальше в Хангайские горы. Пики вокруг достигали высотой 9000 футов. Ночь мы провели у другого озера, расположившись на этот раз на чудесном травянистом склоне. К югу от нас лежало озеро, на котором кормились дикие утки. Они относились к тому виду ржаво-коричневой и белой расцветки, который монголы за цвет зовут «утки-ламы». На них не охотятся, считается, что убить такую утку — к большому несчастью. А в центре предыдущего сомона нам досталась еще и священная овца. Половина ее туши ехала с нами, из грубого мешка с нее капала на землю кровь. Мы сварили ее в обычном котле. Для походной печки у нас не было дров, поэтому Пьяница вскочил в седло и поскакал к отдаленному гыру. Вернулся он с охапкой дров на луке седла. Он отыскал там новых друзей и вскоре снова пропал, отправившись на очередное распитие архи. Байяр, чьи приветливость и походные навыки становились для нас все более и более ценными, взял на себя роль повара. Ариунболд пошел прилечь в палатку, наказав, чтобы его позвали, когда еда будет готова.

— Скажите, что вы помните о событиях последних двух недель? — спросил Мейсон.

— После автомобильной катастрофы я ничего не помню.

Мы с Полом надеялись отведать новое наваристое блюдо. Вместе с Доком мы развлекались, собирая грибы, которые приметили по дороге. Типично монгольский всплеск плодородия был в самом разгаре, и грибов выросло столько, сколько я не видел ни в одной другой стране. Сотни обычных шампиньонов разрослись правильными кругами, отдельные грибы достигали гигантских размеров, до 15 дюймов в диаметре. Мясистыми крупными шариками стояли дождевики, а еще было множество красноватых грибов, которые смотрелись так декоративно, что к ним не хватало только садового гнома. Наши монгольские спутники их игнорировали и были просто потрясены, когда я сорвал один такой гриб и откусил от него. Но Док подтвердил, что этот вид съедобен, и мы набрали их 11 или 12 фунтов и стали ждать, что скажет Байяр. Нужно было знать наверняка. А он, когда вода закипела, просто бросил их в бульон. Наши монгольские проводники отошли в сторону и, чтобы только случайно не съесть их, тщательно и брезгливо выуживали грибы из мисок. Я вспомнил записки Пржевальского, который рассказывал: когда монголы увидели, как он ест жареную утку, то едва не лишились чувств.

— Значит, катастрофа произошла недели две назад, — в голосе Мейсона прозвучало утверждение.

— Да. Все, что я помню, это то, что я лежала здесь, в голове ужасная пустота. А какие-то люди скользили мимо, я взглянула вверх и вдруг увидела Ольгу. А потом что-то произошло в голове, я ощутила какое-то кружение и внезапно проснулась, Чувствую я себя прекрасно. Но помню только то, что, было до того момента, когда нам навстречу вылетел автомобиль.

— Тогда не будем предаваться воспоминаниям, — сказал Мейсон. — Просто лежите и отдыхайте.

Отдыхая после ужина под тентом, я размышлял, как мало здесь изменилась жизнь со времен Рубрука и Карпини. В одном углу Байяр шумно глодал жирный овечий хвост. Большую часть мяса он уже отправил себе в рот и теперь отковыривал остатки с помощью ножа, едва не задевая лезвием свой вздернутый нос. Когда он с аппетитом жевал, поглядывая на нас и моргая, жир стекал по его щеке и слышалось, как под натиском мощных зубов хрустят мелкие кости. Док, проглотивший столько антигистаминных таблеток, что храпел во сне и не мог проснуться, лежал чуть ли не в коме. Ариунболд начищал свою личную серебряную чашку. Делгер чинил упряжь. Тихий просто сидел и смотрел. Когда на ясном небе взошла луна, в потрепанном брезенте палатки обнаружилось столько дыр, что нам предстало изумительное зрелище в японском стиле — казалось, звезд на небе вдвое больше обычного.

— Спасибо, а то снова появилась легкая усталость.