— Хорошая гостиница, — сказал Санчес.

Глава 13

АСУНСЬОН

Зарегистрировавшись в гостинице «Эксельсиор» и пообедав, Фолькманн заказал такси, чтобы поехать осмотреть квартиру Руди Эрнандеса.

Когда они приехали туда, было около восьми. На улице уже стемнело. Фолькманн нашел пульт кондиционера и включил его — жара в маленькой квартирке стояла невероятная.

Это была типичная квартира холостяка: спальня, кухня, гостиная и крошечная ванная. На письменном столе возле окна стояла старая портативная печатная машинка. Над столом — захламленная книжная полка, а на столе в рамке — изображение старой дрезины, приводимой в движение паровым двигателем. Кроме того, там была и большая фотография в рамке — снимок разобранного участка Берлинской стены неподалеку от Бранденбургских ворот, а вокруг толпы восторженных людей размахивали федеральными флагами. Еще на одном снимке была запечатлена разрушенная резиденция кайзера. Также Фолькманн увидел несколько резных изделий индейцев. С потолка над письменным столом на крюке свисал электровентилятор.

На одной из книжных полок стояло с полдюжины фотографий в серебряных рамках. «Должно быть, это семья Эрнандеса», — подумал Фолькманн. Он обратил внимание на снимок блондинки и типичного испанца. Мужчина широко улыбался, а лицо женщины было серьезным. Еще был снимок Эрики в баварской таверне. Выглядела она намного моложе, чем сейчас. На фотографии у нее были длинные волосы, и она смеялась прямо в камеру, зажав в руке кружку с пивом и обнимая молодого улыбающегося красавчика.

Фолькманн посмотрел на девушку. Она явно очень устала. Долгий перелет, разница во времени в семь часов между Франкфуртом и Асунсьоном давали о себе знать. Она, должно быть, думала о своем последнем посещении этой квартиры. Он увидел, что девушка взяла с полки фотографию и молча стала рассматривать ее.

— Это Руди? — спросил Фолькманн.

Она подняла голову, и он заметил, что тушь на глазах у нее размазалась.

— Да.

Девушка поставила фотографию на место и молча села на диван, а Фолькманн стал осматривать квартиру. Полицейские поработали неаккуратно. В спальне ящики комода были выдвинуты, было заметно, что в одежде рылись. В кухне остались распахнутыми настежь дверцы серванта. Там стояла пустая бутылка из-под скотча, нетронутая четвертинка водки и еще несколько бутылок с менее крепкими напитками.

Когда Фолькманн вернулся в комнату, девушка молча стояла у окна. За стеклом мерцали огни города — отсюда открывался роскошный вид на Рио-Парагвай, в сгущающейся тьме по реке плыли в разных направлениях паромы.

Фолькманн подошел ближе, девушка обернулась, и он увидел, что она плачет. Через мгновение она уже уткнулась лицом ему в грудь, а ее тело сотрясалось от рыданий. Он обнял ее и так стоял, пока она немного не успокоилась. Наконец она медленно отстранилась от него.

— Простите. Я… я никак не могу отогнать от себя воспоминания. О том, как я ночевала в этой квартире в последний раз. И о том, что рассказал сегодня детектив… как умер Руди.

— Сегодня был тяжелый день. Может быть, выпьем?

Девушка кивнула. Фолькманн отправился в кухню.



Водка и безалкогольные напитки стояли на кофейном столике, а между ними находилась мисочка со льдом. На лбу Эрики Кранц выступили мелкие капельки пота. Она сняла туфли, и Фолькманн не мог отвести глаз от ее длинных гладких ног, от ее идеальной фигуры. Тело девушки возбуждало его, и он разглядывал ее большие тугие груди, изгибы бедер, такую же загорелую до черноты кожу, как и у некоторых южноамериканских девушек. Он постарался выбросить эти мысли из головы.

— Расскажите мне о Руди.

— А что бы вам хотелось узнать?

— Все, что вы сочтете возможным мне рассказать.

Лицо девушки опять болезненно исказилось.

— Он был хорошим и добрым человеком и к тому же отличным журналистом. Он любил жизнь. У Руди всегда было отличное настроение — независимо от того, как обстояли дела. — Девушка пожала плечами. — Я действительно не знаю, что еще вам рассказать.

В папке, которую дал Фолькманну Санчес, собственно, мало что было: два листа тонкой бумаги с текстом на английском языке, специально переведенном для этого случая. Подробности личной жизни, политические предпочтения, возраст, семья. Но Фолькманну хотелось выслушать мнение девушки, узнать что-то еще. Тайны. Что-то личное. Нечто такое, что все мужчины держат при себе и чем иногда делятся с женщиной. Какую-нибудь зацепку, зацепочку, что-то, что могло бы пролить свет на это преступление.

Вытащив из кармана пачку сигарет, он предложил девушке закурить и поднес огонь сначала ей, а потом прикурил свою сигарету.

— Расскажите мне о родных Руди.

— Вы имеете в виду его семью?

— Да, его семью.

Девушка взглянула на стакан, а потом посмотрела Фолькманну в глаза.

— Наши с Руди мамы были сестрами. После войны, когда они еще были детьми, мои дедушка и бабушка привезли их в Аргентину. Через много лет мама Руди познакомилась с парагвайцем. Он учился в университете в Буэнос-Айресе, а после того, как он окончил университет, они поженились и переехали в Асунсьон, где Руди и родился. Он был их единственным ребенком.

Девушка повертела стакан в руках и посмотрела на фотографии на полке.

— Руди был очень похож на отца. Всегда смеялся над жизнью. Мать Руди была очень серьезной. Мне кажется, она была несчастлива.

Фолькманн посмотрел на фотографию хорошенькой блондинки. Хорошенькой, но неулыбчивой.

— Почему?

Эрика Кранц заправила прядь волос за ухо и посмотрела на Фолькманна.

— Однажды моя мама рассказала мне одну историю. Во время войны, когда они еще были детьми, они с сестрой жили в Гамбурге. В одну из ночей город бомбили. Это была одна из самых жутких воздушных атак. Люди сидели в бомбоубежищах и молились. Всем было страшно. Когда неподалеку упала бомба, закачались стены и погас свет. Люди начали паниковать. Мама Руди была тогда еще ребенком, и она очень испугалась. Она в панике выбежала из бомбоубежища, но через секунду увидела на улице настолько ужасную картину, что она навсегда осталась в ее памяти. Пылающие здания, трупы — настоящий ад. То была кошмарная ночь. Ее друзья детства и родственники… многие из них погибли. После этого она стала очень замкнутой. Она была чувствительным ребенком, и та ночь произвела на нее жуткое впечатление. Руди говорил, что всю свою жизнь она вновь и вновь проживала ту ужасную ночь. Она всегда была очень грустной.

— А родители Руди… как они умерли?

— Мой дядя часто брал с собой семью, отправляясь в экспедиции. Самолет, на котором они летели, разбился в районе Южной Амазонки. Руди тоже был пассажиром этого самолета, но он выжил. Его нашли через четыре дня в состоянии шока, он истекал кровью. На его лице так и остались шрамы. Он долго не мог оправиться от этой травмы. Он стал чаще приезжать к нам в Германию, ведь мы были его единственными родственниками. Но он говорил, что не может там жить, хоть и хорошо владел немецким языком. Мне кажется, Руди считал немцев слишком строгими людьми, слишком серьезными. Его народом были парагвайцы. — Девушка взглянула на свой пустой стакан. — А можно мне еще выпить?

Фолькманн налил им еще и бросил в стаканы кубики льда.

— А почему ваша семья вернулась в Германию?

Фолькманн внимательно смотрел на девушку. Та сделала глоток, сжимая стакан обеими руками.

— Моя мама познакомилась с отцом в Буэнос-Айресе и вышла за него замуж. Он был бизнесменом, немецким эмигрантом. Отец был намного старше ее. Но он умер, когда мне было всего три года, так что я его не помню. Дедушка и бабушка тоже умерли, после чего, как мне кажется, мама стала чувствовать себя как-то неуютно. Она продала бизнес отца и решила вернуться в Германию. У нее там остались родственники, и она считала, что мне лучше учиться там. После того как я окончила университет, она снова вышла замуж и переехала в Гамбург, и мы стали с ней меньше общаться. Как, собственно, и с другими родственниками. Но мы с Руди всегда переписывались. Он был для меня старшим братом.

Девушка отвернулась, ее глаза опять наполнились слезами. Отпив из стакана, Фолькманн посмотрел на девушку. Ему хотелось протянуть руку, коснуться ее, утешить, но он не знал, как она отреагирует на это.

— Дитер Винтер, молодой человек, которого Руди якобы видел у того дома… Руди не сказал, о чем они говорили при встрече в Гейдельберге?

Эрика Кранц нахмурилась.

— Я задала Руди тот же вопрос. Он сказал, что вначале они просто обменялись любезностями. Винтер был очень пьян, он пренебрежительно высказался по поводу происхождения Руди, имея в виду, что он был только наполовину немцем и родом из Южной Америки. Именно поэтому Руди показалось странным, что он встретил Винтера в Асунсьоне. На вечеринке Винтер спросил у Руди, сумел ли он адаптироваться в немецкой общине Парагвая. Руди сказал, что с немцами ему скучно и что он предпочитает приветливых испанцев. Очевидно, Винтеру не понравилось это замечание, он воспринял его как личное оскорбление и стал вести себя очень агрессивно.

— Именно поэтому он так не понравился Руди?

Девушка пожала плечами.

— Руди он показался надутым болтуном. К тому же Винтер сказал ему, что, если уж Руди так не нравятся немцы, пусть уезжает к себе. Так должны поступать все немецкие иммигранты, сказал Винтер. Еще один полукровка Германии не нужен.

Она поставила стакан на стол.

— Все дело в этом слове. Я уверена, что вам известно… оно оскорбительно. Так называют человека, который является немцем только наполовину. Лишь наполовину ариец.

Фолькманн кивнул.

Жара в маленькой квартирке усиливалась, несмотря на кондиционер. Поднявшись, Фолькманн поставил пустой стакан на стол и посмотрел на девушку.

— Санчес сказал, что заедет завтра утром, чтобы отвезти вас на кладбище, где похоронен Руди.

— А вы поедете с нами?

— Как вам будет угодно.

Девушка кивнула.

— Да, если это вас не затруднит. Спасибо, герр Фолькманн.

— Называйте меня Джо. — Он указал на телефон. — Вы не могли бы вызвать такси? Пора возвращаться в гостиницу.

Эрика Кранц кивнула.

Фолькманн собрал посуду с кофейного столика и пошел в кухню.



Они вернулись в «Эксельсиор» после восьми. В одном из залов гостиницы проходила предрождественская вечеринка. В холле стояли мужчины в смокингах и смуглые красивые женщины в вечерних платьях. Собравшись вокруг рождественской елки с зажженными гирляндами, они пили шампанское.

Эрика резко выделялась на фоне этой толпы. Она выглядела усталой, под глазами у нее размазалась тушь. Когда такси проезжало мимо здания редакции газеты «Ла-Тард», девушка внезапно начала плакать. В тускло освещенном салоне такси Фолькманн потянулся к ней и сжал ее руку, она прислонилась к его плечу, и он вдохнул запах ее духов. Ее светлые волосы касались его щеки, а девушка смотрела в окно машины и вытирала слезы, не выпуская его руки, пока они не подъехали к гостинице.

Поднявшись на лифте на шестой этаж, Фолькманн открыл дверь в двухкомнатный номер.

— Если вы не сможете уснуть или захотите поговорить, я в соседней комнате.

— Спасибо, Джо. Вы очень добры ко мне. Простите меня за слезы. Сегодня был очень тяжелый день.

Подождав, пока девушка закроет дверь в свою комнату, Фолькманн направился к себе. Кондиционер был включен, но в комнате было жарко и душно. Медленно раздевшись, он, абсолютно голый, лег на кровать.

В комнате было темно.

Все еще чувствуя запах ее духов, он закрыл глаза и уснул.



Через час в комнате Фолькманна зазвонил телефон. Включив бра, Фолькманн поднял трубку и услышал знакомый голос. Еще не до конца проснувшись, Фолькманн пытался разобрать английские слова, произносимые с сильным акцентом.

— Это Санчес, сеньор Фолькманн. Я вас разбудил? Прошу прощения… разница во времени… Я вспомнил об этом, только когда вы уже взяли трубку.

— Что-то случилось?

— Да нет, в общем-то ничего. Просто подвернулась кое-какая информация. О том человеке, который вас интересует… ну, о том немце.

— О Винтере.

— Si. О нем. И еще кое-что. Сантандер, тот человек, о котором я вам говорил. Который работал с Родригесом. Сегодня вечером его в Сан-Игнасио задержала полиция. Это недалеко от границы с Аргентиной. Этой ночью его привезут в Асунсьон. Было бы замечательно, если бы вы приехали ко мне в офис.

— Я сейчас вызову такси, — сказал Фолькманн.

— Да нет, вам лучше пока отдохнуть. Моим людям необходимо сначала проверить кое-какую информацию. Мне нужно немного времени. Я пришлю за вами машину к гостинице в полночь. Если хотите, берите с собой девушку.

— В полночь, — повторил Фолькманн.

— Si. Спокойного сна, друг мой, — сказал Санчес и положил трубку.

Глава 14

СЕВЕРО-ВОСТОК ЧАКО, ПАРАГВАЙ

Крюгер стоял на веранде и курил сигарету, наблюдая за тем, как работают его люди. Уже темнело, и тучи закрывали луну. Между ними, словно крошечные светящиеся булавочные головки, кое-где проглядывали звезды южного полушария, а внизу темнели джунгли.

Потоки света от генераторов заливали все имение, захватывая часть джунглей, возле которых стоял огромный грузовик и маленький пикап. От света ярко-зеленые листья тропических растений, посаженных возле гравийной дорожки, сияли, как отполированные.

Дождь уже давно прекратился, но воздух все еще был влажным. Крюгер расстегнул ворот своей синей хлопковой рубашки. На груди и под мышками проступили темные пятна пота.

Шмидт наблюдал, как трое его людей переносят в грузовик тяжелые ящики, и сам помогал им, перенося по два ящика за раз из гаража в грузовик.

Крюгер наблюдал за ним. Шмидтом следовало управлять, указывать ему нужное направление. Скажи ему убить — и он убьет. Скажи уйти — и он молча уйдет. Гора мышц и полное отсутствие мозгов. Но он очень полезен. Очень.

Крюгер провел рукой по черным волосам и взглянул на часы, а потом на гараж. Через открытую дверь лился свет. Гараж был заполнен деревянными и металлическими ящиками и картонными коробками. Нужно было еще много чего сделать. Все документы перевозились в Мехико отдельно, в стальных огнеупорных ящиках. Все шло по плану. До утра дом будет пуст. Единственная проблема, которая могла возникнуть, так это то, что коробки не влезут в грузовик, но Франц заверил его, что все поместится.

Он снова посмотрел на Шмидта, его мускулы выпирали из-под синего комбинезона. Казалось, что гигант был высечен из скалы.

Краем глаза Крюгер уловил какое-то движение и резко повернулся. Занавески в соседней комнате шевельнулись. Он увидел смуглое лицо Лопеса. Через мгновение появилось лицо и второго мальчика, Эмилио.

Каждому из них было не больше пятнадцати лет. Они были рады тому, что у них есть кров и пища, и если их вышколить, они станут отличными слугами. Никто не объяснил им, что происходит, и они с любопытством наблюдали за тем, как вещи переносили в грузовик. Их нежные лица напоминали лица молоденьких девушек — преданных, невинных, любопытных. Они смотрели, как мужчины ходят туда-сюда между гаражом и грузовиком. Сами они никогда бы не спросили о том, что происходит, зная свое место, ощущая благодарность за то, что они сыты. Один из них, Эмилио, посмотрел на Крюгера и улыбнулся. Крюгер улыбнулся в ответ. Лица детей скрылись, занавеску задернули.

Вскоре Крюгер услышал шаги в коридоре. Выпустив дым, Крюгер бросил сигарету на пол веранды и затоптал окурок.

К нему подошел седовласый мужчина. На нем поверх пижамы был легкий хлопковый халат: он собирался ложиться спать.

— Погрузку закончим до полуночи. Все, что мы не берем с собой, Шмидт сожжет, — сказал Крюгер.

Мужчина молча кивнул и положил руку Крюгеру на плечо, глядя на джунгли.

— Ты рад, что мы уезжаем, Ганс?

Крюгер улыбнулся.

— Прошло столько времени… Мы так давно здесь.

— Но ты не будешь скучать?

Крюгер покачал головой.

— Для меня это была тюрьма. — Он пожал плечами. — Когда я был моложе, все это не казалось мне адом, не вызывало приступов клаустрофобии. Но сейчас я рад, что уезжаю. — Он взглянул на седовласого, и тот убрал руку с его плеча. — А вы?

Седовласый чуть заметно улыбнулся.

— С этим местом у меня связано много воспоминаний, Ганс. Приятных воспоминаний.

Он помолчал, глядя на своих сотрудников в синих комбинезонах. Те ловко двигались, перенося металлические и деревянные ящики из гаража в грузовик. В них было упаковано все, что представляло для него ценность: личные вещи, документы в папках, накопившиеся за годы тяжкого труда.

— А мальчики? — тихо спросил он у Крюгера.

— Мы со Шмидтом отведем их в джунгли.

На этот раз седовласый пристально посмотрел на Крюгера и легко коснулся его руки. В его голосе прозвучало сострадание.

— Сделайте это быстро, Ганс. Я не хочу, чтобы они мучились. Никакой боли, ты понял?

Крюгер кивнул, и тень чего-то, напоминавшего печаль, промелькнула на его красивом лице. Седовласый отвернулся, прошел по веранде к двери и вошел в дом.

Крюгер подождал, пока шаги в коридоре затихнут, и снова принялся наблюдать за Шмидтом.

СЕВЕРО-ВОСТОК ЧАКО. ПОНЕДЕЛЬНИК, 5 ДЕКАБРЯ, 23:57

На дороге, кроме пикапа, не было машин. Он медленно пробирался через джунгли. Машин и не могло быть в такой час в этом районе Чако — отдаленном, пустынном, заброшенном. Сладковатый запах джунглей и сырой земли проникал сквозь окна машины, легкий бриз холодил Крюгеру лицо. Скорость пикапа не превышала тридцати километров в час, фары заливали зеленую траву серебристым светом.

Крюгер сидел рядом с водителем. Время от времени из чащи выглядывали какие-то животные, свет отражался в их глазах, а потом они прятались, отступая в кусты.

Грузовик резко свернул, и один из мальчиков рассмеялся, указывая на лобовое стекло. Крюгер увидел, как в свете фар дорогу перебежала мангуста и скрылась в зарослях деревьев. Мальчики захихикали.

Крюгер улыбнулся, но этого никто не заметил — в кабине было темно. Они вчетвером едва умещались в кабине пикапа: Крюгер, мальчики и гигант Шмидт. Его словно высеченное из гранита лицо не выражало ровным счетом ничего. Он уверенно вел машину по узкой раскисшей дороге.

Крюгер увидел просвет в джунглях и похлопал Шмидта по плечу. Гигант свернул налево, на узкую заросшую просеку. Машина стала взбираться по откосу, мотор взвыл.

Они были уже в часе езды от дома. Еще пять минут — и они приедут. Крюгер убрал локоть с оконного проема машины — пикап начал медленно протискиваться сквозь густые заросли. В кабину падали мелкие веточки и листья.

Это было всеми забытое место. Дорогой редко пользовались, а после того как тут много месяцев назад, во время сезона дождей, проехала какая-то машина, образовались глубокие колеи. Крюгер поднимался на эту гору всего раз, но он хорошо знал местность: здесь станут что-либо искать в последнюю очередь.

Машина снова подскочила на ухабе, и Крюгер услышал, как с грохотом подпрыгнули деревянные ящики за его спиной. Мальчики рассмеялись, и Крюгер им улыбнулся. В темноте он едва различал их лица — ясные глаза, невинные улыбки. Путешествие было для них настоящим приключением. Даже намека на страх не было.

— Мы уже приехали, сеньор? — Лопес взглянул на Крюгера.

Тот улыбнулся.

— Скоро приедем. Мы почти уже на месте.

Машина с трудом взбиралась на гору. Они проехали последний крутой участок дороги и оказались на небольшой поляне на вершине горы. Шмидт нажал не на ту педаль, и машину дернуло. Мальчики опять рассмеялись, а деревянные ящики подпрыгнули и снова стали на место.

Ящики были идеей Крюгера. Они объясняли необходимость этой поездки — мальчики якобы должны были помочь Крюгеру и Шмидту избавиться от деревянных ящиков в определенном месте. Так он им и сказал. Дети напоминали невинных мальчиков, поющих в церковном хоре. Они были настолько хрупкими, что больше годились для домашней работы — уборки и прислуживания за столом, чем для тяжелого физического труда. Но они невероятно обрадовались возможности проехаться в пикапе.

Их привезли в дом три года назад, после того как умер старый дворецкий. Крюгер понимал, почему так произошло: мальчики были неграмотными и едва понимали сказанное на их родном языке. Но они не задавали вопросов и чувствовали себя счастливыми в компании друг друга.

Мотор затих, и Крюгер резко поднял голову. Машина съехала чуть вниз. Шмидт включил передачу, а Крюгер смотрел вперед через лобовое стекло. Заросли здесь были не такими густыми из-за разряженной атмосферы. Они стояли на краю обрыва. Тучи разошлись, и усеянное звездами ночное небо раскинулось у них над головами.

Шмидт развернул пикап и заглушил мотор. Несколько секунд стояла тишина, а потом послышалось потрескивание в остывающем моторе, то и дело раздавались крики каких-то существ, обитающих в джунглях. Мальчики беспокойно ерзали на своих местах.

— Это здесь, сеньор?

— Si. Здесь, — ответил Крюгер.

— Так мы выносить ящики сейчас?

— Si.

Шмидт и Крюгер открыли дверцы и вышли наружу. В горах было немного прохладнее. Они стояли в десяти метрах от обрыва — глубокого разлома в скальных породах, который казался бездонным. Вниз никто никогда не спускался, разве что собравшиеся умирать животные. Крюгер вытащил большой фонарь из-за пассажирского кресла и направил луч на землю, а потом посмотрел на часы. Была полночь.

Было довольно светло, даже без фонаря. Фары пикапа были переключены на ближний свет, на небе ярко светила луна. Он устал. Очень устал. Он с удовольствием прилег бы прямо тут и уснул, но сначала нужно было завершить это последнее дело. Он взглянул на Шмидта, и они оба обернулись и посмотрели на мальчиков. Те подошли к кузову, готовясь открыть бортик пикапа.

Крюгер кивнул. Сунув руку под комбинезон, Шмидт достал длинный пистолет с глушителем и спрятал его за спину. Крюгер заметил рукоятку ножа Боуи, торчащую из кармана комбинезона над коленом.

Он посмотрел на мальчиков, которые все еще стояли у кузова. Они тихо перешептывались на индейском диалекте. Их чуть слышное возбужденное бормотание вполне могло сойти за предсмертную молитву.

В этот момент Шмидт сделал шаг в их сторону. Крюгер увидел, как он поднял пистолет с глушителем и направил его в затылок одного из мальчиков.

Пф-ф-ф!

Через долю секунды пуля пробила голову второго мальчика, в тот момент, когда он обернулся — Крюгер увидел его открытый в ужасе рот.

Пф-ф-ф!

Два тела резко упали вперед в тот момент, когда звуки выстрелов рассекли тишину. Второй мальчик даже успел вскрикнуть, когда пуля вошла в основание его черепа. И снова повисла тишина, нарушаемая лишь звуками джунглей.

Крюгер направил свет фонаря на мертвые тела. Из крохотных Ран у основания черепов мальчиков текла кровь. Одно из тел конвульсивно дернулось, и послышался звук выдыхаемого воздуха. Среагировав на движение, Шмидт мгновенно прицелился и выстрелил. Хрупкое тельце снова дернулось и замерло. Крюгер кивнул Шмидту, и громила выстрелил еще раз, на этот раз во второе тело. Крюгер снова осветил трупы фонарем. Ни звука, ни движения.

— Раздень их. — Он повернулся к Шмидту.

Шмидт положил пистолет в бардачок пикапа, а Крюгер отвернулся, вытащил пачку сигарет и закурил. Он слышал кряхтенье Шмидта, когда тот опустился на колени рядом с трупами и начал снимать с них одежду.

Крюгер как раз докурил, когда Шмидт закончил работу. Крюгер погасил окурок в пепельнице пикапа. Он старался не оставлять следов. Они даже надели плоские накладные подошвы. И даже собирались попросить Франца сжечь шины пикапа, когда тот вернется на машине в Асунсьон. Окровавленная одежда была сложена в метре от Шмидта. Подойдя к хрупким телам детей, Крюгер осмотрел их и кивнул громиле.

— Ты знаешь, что тебе делать. Не торопись. Сделай все как положено.

Крюгер смотрел, как Шмидт принялся за работу. Он не мог не смотреть — ему необходимо было удостовериться в том, что все сделано как следует. Он раньше видел, как убивали людей, убивал людей и сам. Но он еще ни разу не видел, как тело освобождают от плоти. От лица и от подушечек пальцев. Отпечатков пальцев мальчиков никто никогда не снимал, и вероятность того, что их тела когда-нибудь обнаружат, была ничтожно мала. Но Крюгер не хотел рисковать. Он должен был удостовериться в том, что никто не сможет установить, что они как-то были связаны с его домом.

Он наблюдал за тем, как Шмидт достает большой зазубренный нож Боуи из кармана над коленом и принимается за работу. Он перевернул тело, которое лежало ближе к нему. Это был Эмилио. Теперь он лежал лицом вверх, его глаза были широко раскрыты. Крюгер наблюдал за происходящим со смешанным чувством восхищения и отвращения.

Минут через пятнадцать Шмидт закончил свою работу. Крюгер осветил тела. Они были изуродованы до неузнаваемости. На месте невинных смуглых лиц теперь было лишь месиво из плоти и запекшейся крови, сквозь которое местами проглядывали кости черепа. Чернели пустые глазницы. Крюгер помог Шмидту отнести трупы к краю обрыва и сбросить их вниз. Послышались звуки ударов тел о камни — они бились о стены расщелины, падая на дно обрыва. Крюгер опустил фонарь вниз. Ничего не было видно. Только чередование зелени и темной поверхности скал. Бездна поглотила тела.

На руках и комбинезоне Крюгера остались пятна запекшейся крови. Он отер руки о траву и увидел, что Шмидт делает то же самое. Кровь смоет первый же дождь. Шмидт сложил одежду мальчиков в полиэтиленовый пакет, вытер окровавленный нож о комбинезон, а потом снял комбинезон и вместе с комбинезоном Крюгера положил в черный пакет.

Шмидт бросил пакет в кузов пикапа и забрался на сиденье водителя. Крюгер сел рядом с ним после того, как еще раз осветил фонарем поляну. Они не оставили никаких следов. Животные и черви, обитающие в расщелине, закончат их работу. Полностью освободят скелеты от плоти.

Он взглянул на часы. Был час ночи. Еще восемь часов. Еще восемь часов, и он уедет из этой проклятой страны. До прибытия вертолета можно поспать еще несколько часов. У него болело все тело, ломило руки и ноги. Он чудовищно устал.

Пока он устраивался на сиденье рядом со Шмидтом, тот завел мотор.

Пикап тронулся с места и поехал по узкой просеке.

Глава 15

АСУНСЬОН, 6 ДЕКАБРЯ, 01:02

Санчес сидел за своим столом. Под глазами у него были круги, а лицо опухло от недосыпания. На подносе возле него стояли кофейник и три чашки с кофе. В стеклянной пепельнице на столе лежала наполовину выкуренная сигарета. Напротив него сидели Фолькманн и Эрика.

Несмотря на усталость, детектив горел желанием работать. Фолькманн не знал, связано ли это с тем, что Санчес знал Эрнандеса лично, или же Фергюсон потянул за нужные ниточки. Это было не важно. Главное, что Санчес им помогал. В маленьком кабинете теперь было прохладнее, под потолком все еще вращался вентилятор. Санчес открыл новую папку и уставился на ее содержимое — несколько листов бумаги с рукописным текстом на испанском.

— Этот человек, Винтер. За последние три года он восемь раз был в Парагвае. Каждый раз он приезжал с перерывом где-то в четыре месяца. И каждый раз оставался здесь на два-три дня. В иммиграционной карте он писал, что причина поездки — «бизнес-интересы компании». — Санчес поднял голову, а потом опять посмотрел на папку. Он уже сообщил Фолькманну, что все детали, дата и место рождения Винтера, указанные в иммиграционной карте, сходились с данными, предоставленными людьми Фолькманна в их отчете, пересланном seguridad. — На каждой иммиграционной карте указывался адрес гостиницы, в которой он должен был остановиться. Каждый раз, когда он прилетал в Парагвай, его самолет приземлялся в Асунсьоне. Четыре раза он летал сюда из Майами, три раза — из Рио-де-Жанейро. Там он совершал пересадку с самолета из Европы. Однажды он летел прямым рейсом из Франкфурта. В последний раз Винтер был в Парагвае три месяца назад. Тогда он останавливался в гостинице «Эксельсиор». До этого — в гостинице «Гуарани». Еще раньше — снова-таки в «Эксельсиоре». Кроме того, он останавливался еще в двух небольших гостиницах, но в основном все же в «Эксельсиоре» или «Гуарани». У меня есть список гостиниц, и вы можете сами посмотреть, если хотите.

Санчес передал Фолькманну лист, и тот внимательно изучил список. Подняв голову, он спросил:

— Вы связались со всеми гостиницами?

Санчес покачал головой.

— Нет, пока только с «Эксельсиором» и «Гуарани». Я получил список из иммиграционной службы поздно вечером. Мои сотрудники проверят другие гостиницы, но это может занять какое-то время.

— Когда Винтер заполнял иммиграционную карту перед посадкой, он хоть раз указывал имя компании, на которую работал?

— Нет, никогда.

— Так кто же оплачивал счета Винтера в гостинице?

— В тех двух гостиницах, которые мы уже проверили, Винтер оплачивал счета сам. Наличными. Всегда только наличными. И каждый раз он снимал номер из нескольких комнат, хотя и регистрировался там один.

— Возможно, Винтер из номера куда-либо звонил? Нельзя ли получить такую информацию в гостинице?

— Si. Они сохраняют распечатки всех местных и международных звонков своих клиентов. Таков закон. Но в тех гостиницах, которые мои сотрудники уже проверили, таких звонков в распечатках нет. Винтер никуда не звонил, и в его счет входило только обслуживание, еда и напитки.

Подняв чашку с кофе, Санчес отпил черной ароматной жидкости и поставил чашку на стол. Вспомнив о тлеющей сигарете, он в последний раз затянулся и загасил ее в пепельнице.

— Названия компании у нас нет, — сказал Фолькманн. — По телефону он никуда не звонил. А что насчет служб такси? Вы их проверили?

— У меня есть список всех таксопарков города. Как только мои сотрудники освободятся, мы их проверим. — Санчес еще раз посмотрел на документы. — Фотография Винтера, которую прислали ваши сотрудники. Я велел своим людям поспрашивать в гостинице, не помнит ли его кто-нибудь из персонала. Естественно, никто ничего не вспомнил. — Санчес пожал плечами. — Большая гостиница, много новых лиц каждый день. Мои люди все еще проверяют последние несколько гостиниц в списке. Они маленькие, но, я думаю, что результат будет таким же. — Санчес посмотрел на Фолькманна. — У нас на ночной смене работает меньше людей, им приходится заниматься разными делами. Убийства, другие преступления… Ну, вы понимаете, о чем я. Когда мои люди освободятся, они проверят все гостиницы. — Санчес повернулся к Эрике Кранц. — По крайней мере мы теперь знаем, что Руди не ошибся и Винтер действительно бывал в Парагвае.

— Но информации о том, что Винтер находился в Парагвае в тот момент, когда его видел Руди Эрнандес, у нас нет, верно? — спросил Фолькманн.

Санчес покачал головой.

— Нет, но границу можно пересечь и в другом месте. Или воспользоваться фальшивым паспортом. А может быть, запись не сохранилась. Бывает и такое. Я отослал запрос во все пограничные пункты пропуска, на тот случай, если иммиграционную карту не передали в Асунсьон. — Он передернул плечами. — Чиновники в отдаленных местах иногда забывают о своих обязанностях.

— Вы сказали, что в тех гостиницах, которые вы проверили, Винтер всегда снимал номер из нескольких комнат.

— Si. Всегда. — Санчес взглянул на лист. — Восемь раз.

— Должно быть, он намеревался поразвлечься. Или произвести на кого-то впечатление. Возможно, его целью было и то и другое.

— Возможно. Но нам нужно больше информации, — сказал Санчес. — А на это потребуется время.

Эрика Кранц наклонилась вперед.

— А что насчет другого мужчины? Того, кто работал с Родригесом?

— Si. Мигель Сантандер.

— Вы его допросили?

— Si. До вашего приезда. Он слышал о смерти Родригеса. Я сказал ему, что мы расследуем его убийство. Сантандер думает, что мы его подозреваем. Я не стал его разубеждать. Он говорит, что к смерти Родригеса не имеет никакого отношения и что он был возле южной границы в течение последних двух недель. Естественно, там он не занимался законным бизнесом, да и алиби у него нет. — Санчес широко улыбнулся. — Нас это устраивает. Он напуган, поэтому разговорился. — Он с трудом поднялся. — Возможно, вам следует самим это послушать. Он внизу, в комнате для допросов. Пойдемте, я вас провожу.



Комната для допросов была такой же серой и обшарпанной, как и кабинет Санчеса. Кроме трех стульев и старенького деревянного стола, мебели в комнате не было.

Когда они зашли внутрь, Фолькманн увидел узколицего мужчину лет тридцати, который сидел за столом между двумя молодыми полицейскими. Мужчина был загорелым и небритым, из-за щетины его лицо казалось еще темнее. Чертами лица он напоминал скорее индейца, чем испанца. Его мозолистые руки беспрерывно двигались.

Грязная футболка «Адидас» была порвана у ворота, синие джинсы сильно потерты, а кожаные ковбойские ботинки стоптаны. Он нервно посмотрел на вошедших. Санчес жестом приказал полицейским выйти.

Когда те ушли, Санчес предложил Фолькманну и Эрике присесть. Девушка села, а Фолькманн остался стоять.

— Это Мигель Сантандер, — сказал Санчес. — Он немного говорит по-английски. Но, если хотите, я могу переводить.

Сантандер слабо улыбнулся.

— Не стоит. Я говорю по-английски. Мне нравится практиковаться. — Он улыбнулся еще шире, показывая ряд неровных зубов, и стал переводить взгляд с Фолькманна на девушку.

Санчес не стал ничего объяснять, сказал только, что эти двое — его друзья и что они интересуются обстоятельствами смерти Родригеса. Он предложил всем закурить, включая Сантандера, и сам прикурил сигарету.

— Я хочу, чтобы ты рассказал моим друзьям то, что рассказал мне. Только медленно. Так, чтобы они тебя понимали. Comprende?

— Si, — Сантандер взглянул на Фолькманна, на девушку, а потом на Санчеса. — И с какого момента мне начать?

— С момента, когда Родригес попросил тебя ему помочь.

Кивнув, Сантандер нервно затянулся. У него на лбу выступили капельки пота. Он беспокойно поглядывал то на Фолькманна, то на Эрику и заламывал пальцы.

— Месяц назад ко мне пришел Родригес, — начал он срывающимся голосом. — Сказал, что ему нужна помощь. Что ему нужно нанять самолет у моего друга для выполнения одной работенки. Его собственный самолет слишком старый, и нужно было заменить что-то в моторе, так что до тех пор, пока он не найдет необходимые запчасти, ему придется нанять другой самолет.

Сантандер посмотрел на Санчеса, потом на Эрику и Фолькманна, словно пытаясь определить, понимают ли они его. Судя по всему, они его понимали, и он продолжил:

— Эта работа, работа Родригеса… иногда она весьма опасна. Чтобы успокоить моего друга, которому принадлежит самолет, мне необходимо было знать, что все будет в порядке, что проблем не возникнет. Что нет никакого риска. Или что риск достаточно мал. Потому что если у Родригеса возникли бы неприятности, то самолет моего друга могла бы забрать полиция. Так что я попросил Родригеса рассказать мне, что же это за работенка, чтобы удостовериться в том, что с самолетом моего друга все будет в порядке. — Сантандер поочередно посмотрел всем в глаза и пожал плечами. — Родригес сначала не хотел мне ничего говорить, но ему нужен был самолет, поэтому пришлось кое-что рассказать. Какие-то люди нанимали его для того, чтобы он перевозил на самолете груз через границу. В Монтевидео. Он уже много раз летал. Эти люди хотели, чтобы Родригес всегда работал сам. Только сам. И он должен был летать только ночью.

Сделав глубокую затяжку, Сантандер неуверенно посмотрел на Санчеса. Санчес ободряюще кивнул.

Сантандер вытер губы тыльной стороной кисти и, глядя на Эрику и Фолькманна, продолжил:

— Маршрут был всегда одним и тем же. Без изменений. Родригес летал в одно неприметное местечко к северу от Чако. Там нет посадочной полосы. Только площадка. Освещенная площадка в джунглях. Он приземлялся там, а его уже ждали люди. Они загружали в самолет ящики. Деревянные ящики. Он летел с этими ящиками в Уругвай и приземлялся неподалеку от Монтевидео. Он летал очень низко, ночью, так что на радаре его не было видно. Возле Монтевидео он приземлялся в таком же месте — без посадочной полосы. Там тоже была только освещенная площадка в джунглях. Его ждали люди, чтобы выгрузить ящики из самолета. Родригес летал так где-то раз в два месяца. Это происходило в течение года. — Сантандер покачал головой. — И не возникало никаких проблем. Никогда никаких проблем. — Помолчав, Сантандер нервно почесал щетину на щеке. — Я доверял Родригесу. Мне он никогда не лгал. Он говорил мне, что бояться нечего. Что с самолетом моего друга все будет в порядке. Сказал, что ему нужно сделать последний рейс. На этот раз груз был особенный. Одна маленькая коробка. После этого он уже не должен был работать на этих людей. — Сантандер помолчал, а потом взглянул на Фолькманна. — Я считаю, что Родригес был хорошим пилотом. Самым лучшим. Так что я тогда сказал: хорошо, получишь самолет. Но, прежде чем я договорился о самолете, он позвонил мне и сказал, что он ему не нужен, что он уже нашел запчасти для мотора. — Сантандер откинулся на спинку стула и посмотрел на Санчеса. — Вот и все, что я знаю. Родригес был моим другом. У меня не было причины его убивать. Я никогда никого не убивал. — Он взглянул на Эрику Кранц, а затем на Фолькманна. Вид у него был жалкий. — Вы должны мне верить.

— У вас еще есть вопросы к сеньору Сантандеру? — спросил Санчес у Фолькманна.

Фолькманн кивнул. Темные индейские глазки Сантандера нервно бегали, изучая лицо Фолькманна.

— Когда вы последний раз виделись с Родригесом?

— Месяц назад. Тогда он попросил меня договориться о самолете с моим другом.

— А после этого?

— Я его не видел, клянусь вам. Он позвонил мне в бар через два дня после встречи и сказал, что самолет ему уже не нужен. Я его не видел и больше с ним не говорил.

— Руди Эрнандес. Вы когда-нибудь слышали, чтобы Родригес упоминал это имя?

Сантандер подумал минутку, а потом покачал головой.

— Нет, сеньор.

— Эрнандес. Руди Эрнандес. Вы уверены?

— Да, уверен. Он никогда не упоминал при мне этого имени.

— А Родригес не называл имена людей, которые наняли его для полетов в Монтевидео?

Сантандер покачал головой.

— Никаких имен. Родригес никогда не называл имен. В таких делишках люди, на которых вы работаете, своих имен не называют. Так лучше, ну, вы понимаете?

— Те места, где Родригес забирал и оставлял груз… Вы знаете, где они находятся?

— Родригес не уточнял, где это. Сказал только, что это пустынные и тихие места. Там не было поблизости ни городов, ни деревень. То место, где он забирал ящики в Чако, он не называл. Когда я спросил Родригеса, он сказал мне только, что это неподалеку от одной из старых немецких colonias. Их много на север от Чако, сеньор.

— Те, кто загружал и выгружал ящики… Родригес не сказал, как выглядели эти люди? Он их не описывал?

Сантандер задумался на минутку.

— Нет. Он только сказал, что эти люди хорошо работают. Быстро работают. Родригес ждал минут десять-пятнадцать, и все ящики за это время загружали. В Монтевидео происходило то же самое. — Сантандер на минутку задумался. — Но мне кажется, Родригес как-то сказал, что в той colonia всем заправлял один старик.

— Немец?

Сантандер пожал плечами.

— Да, наверно.

— Родригес его описывал?

— Нет, сеньор. Он только сказал, что тот был старым.

— Сколько людей участвовало в загрузке и разгрузке самолета?

— Я не знаю, сеньор. Родригес этого не говорил.

— А Родригес знал, что было в ящиках, которые он перевозил?

Сантандер снова почесал щетину.

— Мне он этого не говорил. Я не думаю, что он это знал. Но эти ящики, они были тяжелыми, я думаю. Кроме последнего.

— Почему вы думаете, что они были тяжелыми?

— Родригесу нужна была посадочная полоса. Длинная площадка. Чтобы взлететь. А еще много топлива в баках.

— Он больше ничего не говорил?

— Нет, сеньор. Я в этом уверен. Ничего, я вам все сказал. — Сантандер перевел взгляд на Санчеса. — Я говорю правду. Верьте мне.

Фолькманн вздохнул, чувствуя, как его охватывает усталость. В комнате не было кондиционера, стало очень душно. Он помолчал, а потом спросил:

— Сколько ящиков Родригес перевозил за один рейс, за исключением последнего?

— Я не знаю, сеньор.

— Это были большие ящики или маленькие?

Сантандер покачал головой, а потом пожал плечами.

— Простите, сеньор…

— Эти люди, на которых работал Родригес. Как они ему платили?

Сантандер снова покачал головой.

— Родригес мне ничего не говорил. Но я думаю, ему платили наличными. После каждого полета. В таких делах так принято.

— А где Родригес с ними познакомился?

— Этого Родригес мне не говорил.

— А может быть, есть близкий Родригесу человек, кому он мог рассказать что-то о своей работе? Женщина или, может быть, друг?

— Нет, сеньор. Родригес всегда держал язык за зубами. Даже когда он напивался, не говорил о работе. Ни с кем. Я в этом уверен. Если так поступать, то полиции никто ничего не расскажет.

Сантандер посмотрел на детектива, а потом на девушку. У нее были классные ножки. Действительно классные ножки. Такую здорово было бы затащить в постель. Ему было интересно, какое они ко всему этому имеют отношение, эти гринго. Девушка и мужчина. Но он знал, что права спрашивать у него нет. Он взглянул на гринго.

— Вы больше ничего не помните? Подумайте хорошенько. Что-нибудь. Какую-нибудь мелочь, — сказал белый мужчина.

— Ничего, клянусь вам. — Сантандер перекрестился.

— Но если я узнаю, что ты мне врешь, амиго… — угрожающе произнес Санчес.

— Да Бог свидетель… Родригес был моим другом.

Санчес скривился и погасил сигарету, а потом повернулся к Фолькманну.

— У вас больше нет вопросов, сеньор?

Фолькманн покачал головой.

Они втроем сидели в кабинете Санчеса. Детектив принес им еще кофе, свежего и горячего. Было уже больше двух ночи, в комнате стояла тишина, если не считать слабого жужжания вентилятора над головой.

Фолькманн взглянул на Эрику Кранц, которая выглядела усталой, но явно о чем-то размышляла. Она задумчиво пила кофе и, казалось, что-то вспоминала. Он повернулся к Санчесу.

— Как вы считаете, Сантандер сказал правду?

— Si. Я ему верю. Он не убийца. Просто мелкий контрабандист. Я думаю, он рассказал все, что знает. — Санчес взял свой кофе. — То, что он рассказал о старике в немецком поселении, может нам помочь. Но немецких поселений в Парагвае очень много. Немцы прибывали сюда и до, и после войны. Иммигранты. — Санчес глотнул горячего кофе и поставил чашку на стол. — Сантандер сказал немного, но это несколько проясняет картину. Люди, на которых работал Родригес, хотели сохранить все в тайне. Когда работа была завешена, они решили убить Родригеса. Нет свидетеля — некому открыть тайну. Но Родригес, он почувствовал, что эти люди хотят его убить. Так что он придумал план — позвонил Руди Эрнандесу и рассказал ему всю эту историю. Статья была его страховкой. Я уверен, что Родригес собирался сказать людям, на которых он работал, что полиция займется ими, если с ним что-нибудь произойдет. — Санчес пожал плечами. — Но, вероятно, у него так и не появилось этой возможности. А может быть, он им это и сказал, а они решили убить и его, и Руди тоже. — Санчес немного подумал, глядя в окно, а потом повернулся к Фолькманну. — Возможен и другой вариант. Руди мог как-то узнать о встрече этих людей. Он попытался записать их разговор, добыть побольше информации, собрать доказательства. Вот только все пошло не по плану. Его и девушку убили. Но я не понимаю, как здесь замешана девушка. — Санчес нахмурился. — А может быть, она просто оказалась не в том месте в неподходящее время. Или как-то помогла Руди и заплатила за это собственной жизнью.

Фолькманн немного подумал и сказал:

— Электронное оборудование, которое брал Эрнандес. На каком расстоянии оно работает?

Санчес задумался.

— На небольшом, может быть, до километра.

— В ту ночь, когда Эрнандеса убили, он мог быть где угодно.

— Да, конечно. Единственная зацепка — где он был утром перед тем, как его убили. Это если верить словам охранника. Ну, того мужчины, который работает на вокзале и сказал, что видел его. — Санчес пожал плечами. — Кто знает, что Руди там делал, если он был там. Может быть, он пользовался записывающим устройством, я не знаю. Не уверен. Охранник сказал, что мужчина, которого он видел, ничего не нес с собой и пробыл на станции только пять минут или около того. Но для оборудования — оборудования Торреса — нужно что-то, в чем его можно нести. Сумка или, может быть, маленький чемоданчик.

Фолькманн посмотрел на детектива.

— Допустим, Эрнандес был на вокзале. Зачем кому-то идти на вокзал ранним утром? И зачем заходить туда через задний вход?