– Может, осталась ночевать у кого-то из наших… Она сегодня не работает? – ответил я, сглотнув. Я старался говорить так, чтобы не усиливать тревогу Германа, чтобы в моем голосе не чувствовалось беспокойство. Потому что такого не могло быть, это было слишком дикое предположение. Слишком… Нет, этого быть просто не могло.

— Куда вы так спешите? — галантно поинтересовался я.

– Мы взяли выходной. Может, ты и прав и она действительно осталась ночевать у Нереи. Не хочу больше тебя отвлекать. Звони, если понадобится отвести душу. Договорились?

— Не твое дело! — отрезала Юля и прошла в кухню.

– Так и сделаем. Сейчас еду во Дворец правосудия, туда привезут тела. Потом поговорим. – Я понял, что повторяюсь, говоря все время одно и то же. Мой уровень тревожности достиг опасной отметки девять баллов.

Я поплелся вслед за ней и еще не знал, какие вопросы ей задам. В моей голове звенела пустота, и казалось, что в ушах гулко ухают барабаны, вот так: там-там-там-трам…

Через полчаса я встретился с судмедэкспертом в зале для вскрытий.

Юлия Валентиновна Серова проходила свидетельницей по одному из разбойных нападений. На месте происшествия ее нашли с пробитой головой, и она даже лежала в Мариинской больнице. Судя по объяснениям, взятым у Серовой в больнице тем парнем с красным шарфом на шее, она так и не смогла внятно объяснить, каким образом оказалась в чужой квартире с пробитой головой. Потерпевший прибыл позже, увидел погром в собственном доме, незнакомую женщину, лежавшую без чувств, и вызвал наряд милиции. Мне предстояло выяснить, что она делала в чужой квартире, тем более с пробитой головой. Я в очередной раз пожалел, что так и не посмотрел ни одной серии из знаменитых «Ментов». Что обычно говорят в подобных случаях? На лекциях нам ничего такого не объясняли…

Тело Эгускилора лежало на столе из нержавеющей стали, все еще присыпанное мукой.

— Быстрее спрашивай! — приказала Юля и уселась напротив меня, положив ногу на ногу и откинув их вдоль стены. Получилось красиво, я даже в кино такого не видел.

– А женщина? – спросил я, беспокойно оглядываясь.

— Как вы оказались в квартире потерпевшего? — пробубнил я, совсем как Вербный в телефонную трубку.

– Ее еще не привезли, – ответила доктор Гевара, раскладывая на столике инструменты. – Займусь пока мужчиной.

— Я уже все рассказала, неужели что-то непонятно?

— Нет, непонятно. Придется еще раз рассказать. — Я неловко присел на табурет, стоявший возле двери.

Она принялась мыть из маленького душа голову Энеко. Мука постепенно сошла с лица и шеи, и я подошел как следует его рассмотреть.

Я мучительно пытался пристроить свои длинные ноги, чтобы они не мешали процессу дознания, но ноги почему-то никак не хотели слушаться хозяина. Кое-как пристроив их буквой У, причем заглавной, я вытащил блокнот. Мне думалось, что Юля приступит-таки к долгому рассказу о трагической истории, приведшей ее в квартиру к потерпевшему. Я был уверен, что у такой красавицы может быть только трагическая история, иначе с чего бы красавицам проламливали ломиком лобную часть головы.

– Я слышала, что это брат инспектора Руис де Гауны, – сообщила доктор, бегло взглянув на меня. – Вы можете это подтвердить?

— Ничего интересного, — отмахнулась Юля и нервно закурила.

– Да, это он. Даже сомнений никаких нет. У него есть характерная татуировка на затылке. Не могли бы вы приподнять ему голову?

Длинная сигарета темно-шоколадного цвета подходила к ее тонким нервным пальцам. Такие женщины жили в прошлом веке, в самом его начале, я видел фотографии на одной выставке старинного костюма. Мы туда с мамулей ходили; вообще, моя мутхен обожает приобщать меня к мировой культуре. Все может бросить, дай ей только возможность приобщить любимого сыночка к истокам культуры…

Судмедэксперт взяла мертвого Энеко за шею и повернула голову. Заодно направила на затылок струю воды, и мы оба увидели вытатуированное слово «эгускилор».

— И все-таки. — Я осторожно сдвинул ноги, боясь, что от волнения заглавная буква У увеличится в размерах.

– Ему тридцать пять? – спросила доктор Гевара.

— Ошиблась адресом, зашла не в ту квартиру, а там бандюки. Вот мне и проломили черепушку. — Она виновато улыбнулась, словно извинялась за преступные действия незнакомых ей преступников.

– Да, боюсь, что он находился в числе тех, кто…

— Как это — не в ту квартиру? Разве такое может быть? — растерялся я.

– Кто представлял собой возможную жертву, – закончила она начатую мной фразу.

— Ой, дурачок! Конечно же, может! Всякое в жизни бывает! И не такие чудеса на свете случаются!

– Скажите, доктор, тут те же признаки насилия, что и на предыдущих трупах? – Я попытался сосредоточиться, все время ожидая, что дверь откроется и в зал наконец-то доставят тело погибшей женщины.

Юля говорила повышенным тоном, а последние слова она выкрикивала, словно перед ней сидел глухонемой капитан дальнего плавания. Я заметил, что на лбу у нее выступили мелкие бисеринки пота. Такие мелкие, еле заметные, но я их увидел.

– На первый взгляд похоже, что так. Взгляните, инспектор: маленькое входное отверстие на боковой стороне шеи, словно след от иглы. Придется провести ряд анализов, но, полагаю, результаты будут соответствовать все той же схеме.

— Вы… это, пожалуйста, успокойтесь. А кто там был в квартире? — пролепетал я, стараясь не смотреть на вытянутые Юлины ноги.

– Очень может быть, что в крови убитого обнаружатся следы других наркотиков, – предупредил я. – У него были судимости за незаконный оборот, и вообще он был известен как большой любитель противозаконных веществ.

— Да что, я помню, что ли? Не знаю, не видела, говорю же, перепутала адрес. Ты что, не веришь?

– В любом случае причиной смерти стали не они. Слизистые оболочки в горле распухли так же, как и у других жертв. Я не жду особых сюрпризов.

— Почему? Верю! Вам верю! — слишком горячо вырвалось у меня. И я снова почувствовал, как зажглись огнем мои уши.

– Отец Энеко и Эстибалис недееспособен из-за болезни Альцгеймера, мать умерла, а еще один брат ушел из дома много лет назад, так что единственный его родственник – наша инспектор Гауна. Я позвоню ей и приглашу на официальное опознание.

Мне до чертиков бывает стыдно, когда уши начинают пылать в самый неподходящий момент. Хоть бы они сгорели когда-нибудь!

В этот момент появилась бригада из Баскского института судебной медицины. На второй железный стол уложили тело женщины.

— Так кто был в квартире? Сколько человек?

Доктор вздохнула и направилась осматривать новую жертву. Я последовал за ней, руки у меня дрожали.

– Посмотрим, что у нас тут, – пробормотала судмедэксперт, смывая душем муку с лица и коротких волос.

— Не помню, не видела. Позвонила, мне сразу дверь открыли и ломиком шарахнули. Очнулась, лежу в Мариинке, везде грязь, пыль, тараканы. Даже клопы ползают. Ужас, а не больница! Самое страшное место в Питере.

Омыла лоб, открытые глаза, нос и рот.

В какой-то момент я потерял равновесие и схватился за стол, на котором лежал Энеко Руис де Гауна.

— Нет, есть еще и пострашнее, — смело возразил я.

Очередной жертвой убийцы была Мартина, девушка Германа.

— Где? — Юля округлила глаза.

34. Парк Прадо


9 августа, вторник


— На Старо-Охтинском кладбище. Там есть дом, обычный жилой дом прямо на кладбище, кругом вороны, могилы, и здесь же люди живут, с колясочками гуляют. Жуть!



— Это точно, жуть! — легко согласилась Юля. — Я бы ни за что на свете не стала жить на кладбище. Но в Мариинской больнице не лучше.

Я уселся на один из столов из нержавеющей стали. Суд-медэксперт посмотрела на меня с удивлением. Я и не заметил, что касаюсь безжизненного тела Энеко, только что вымытого и все еще влажного.

— Тогда жуть одинаковая получается. — Я покачал головой.

Так и не придя в себя, я спрыгнул со стола. Джинсы сзади промокли.

Мне нравился такой расклад — цитирую тетю Галю. Юлины глаза подобрели и приобрели ярко-песочный цвет, такой песок бывает на море в яркий солнечный день. Мы с мутхен раньше каждый сезон на море ездили в Лазаревское, песок там ярко-желтый, вода переливается изумрудными красками, кругом разливается космический покой, и там я понял, что такое счастье. Счастье — это когда ты безмятежен, мама рядом, а на душе покой. Другого счастья я не знал до сих пор…

– Вы в порядке, инспектор Айяла?

— Неужели вы не помните, кто там был и сколько? — не отставал я.

– Это женщина… Это… Мартина Лопес де Арроябе. Девушка моего брата.

— Не помню, — сразу загрустила Юля, — не помню. Если бы помнила, все бы тебе рассказала, дурачок.

Лицо судмедэксперта застыло.

— Почему — дурачок? — опять обиделся я.

– Вы уверены на сто процентов?

— Маленький ты еще, потому и дурачок. Когда вырастешь, поумнеешь, тебя сразу перестанут дурачком считать. Ишь, уши горят, словно блины на сковородке. Сейчас Масленица, может, угостишь?

– Она недавно лечилась от рака. Посмотрите, ногти до сих пор темные из-за химиотерапии, ноги опухли из-за отеков, а брови только еще отрастают, – сообщил я профессиональным тоном, уставившись на квадратную белую плитку, покрывавшую пол. Почему-то вид этой плитки помог мне подавить внезапно накативший приступ тошноты. Хотя внешне она была самая обычная: плитка как плитка.

— Это у меня нервное. — Я дернул головой, процитировав в очередной раз тетю Галю. Она всегда так говорит, когда у нее какие-нибудь неполадки в гардеробе или на лице. И еще в личной жизни…

– Не подскажете, где здесь туалет? – выдавил я из себя, почувствовав, что больше не выдержу.

— Это у тебя-то «нервное»? Тебе лет-то сколько? — засмеялась Юля, округляя ярко-песочные глаза.

В желудке лежала свинцовая тяжесть, заставившая меня согнуться – казалось, тяжелый булыжник давит на стенки моих внутренностей.

— Двадцать шесть! — гордо крикнул я и приподнялся на табурете.

– Вверх по лестнице и налево. Может, вас проводить?

Табурет предательски скрипнул, и я съежился, не желая позорно свалиться в присутствии красавицы с пронзительными глазами.

Я бегом понесся к лестнице, так и не ответив. Меня мутило.

— Будет врать-то! — Юля совсем по-детски залилась тоненьким смехом. — Тебе от силы лет восемнадцать, даже ксивы не имеешь. Как только тебя одного по адресам отправили, не пойму.

Вбежал в туалет, бросился к унитазу с поднятой крышкой, но рвота не последовала, при том что единственным моим желанием было хорошенько проблеваться, а затем уснуть и проспать лет сто подряд, забыв о том, что испоганил жизнь собственному брату.

— Я по поручению следователя. — Мне пришлось грозно сдвинуть брови. Для солидности…

О пребывании в туалете в памяти осталось мало. Помню, как лежал на сверкающих плитках, в щеках кипела кровь, было очень жарко. Возможно, это был ад, а я в нем – демон.

Мне захотелось сдвинуть не только брови, но и ноги, чтобы, значит, получилась заглавная буква X.

Все происходящее было проделками дьявола, разве нет?

— Брось ты, гнилое это дело! Неужели думаешь, что найдешь бандюков? Сам-то мозгами пораскинь. Куда тебе, малец!

Только он уничтожает все, что встает у него на пути.

Я озадаченно уставился на Юлю, размышляя, собственно говоря, зачем я сюда пришел. До сих пор я не задумывался, что я делаю — ищу преступников или просто убиваю время. Так себе, погулять вышел, а все потому, что на улице Чехова батарею ремонтируют, Вербный парится в кабинете, ожидая заветного дня, когда он отправится на пенсию с чистой совестью, тетя Галя трансформировалась в злую фурию, парень с красным шарфом нервный какой-то, сейчас не вспомню, как его зовут. За три дня я больше никого в отделе не видел, только Леонида Иваныча Тортиллу-Вербного и парня в шляпе. Нет, все из-за того, что на курсе прикрыли военную кафедру, и, если меня забреют в армию, моя мамуля будет страдать. Я не хочу, чтобы мама страдала из-за меня, поэтому я здесь. Ради того, чтобы избавить мою милую мутхен от страданий, я готов выдержать и не такие испытания. Все это, разумеется, я подумал про себя, вслух ничего не сказал, только сверлил ярко-песочные Юлины глаза, проверяя, умеет ли она читать чужие мысли.

Я был чертовым Поцелуем Смерти: все, что оказывалось рядом со мной, в конце концов гибло. Родители, жена, дети, девушка моего брата и даже брат моей лучшей подруги, погибший по моей вине…

— От армии хочешь отмазаться? — Оказывается, Юля умела читать чужие мысли. — Так бы сразу и сказал. Сейчас все кинутся в ментовку отсиживаться от армии. Кому охота в Чечне пропадать? Что ты окончил?

Не помню, заметил ли я, как кто-то вошел. Расцепил мои руки, обхватившие колени, взял за подбородок и не отпускал, пока я не поднял глаза.

— Университет, еще диплом надо защитить, — неохотно пояснил я, проклиная тот день, когда к нам приехала поужинать мамина любимая подруга.

– Унаи, – прошептала Альба, присев на корточки рядом со мной. – Пойдем. Ты уже больше двух часов сидишь в женском туалете. Доктор Гевара предупредила, что твои крики слышались по всему Дворцу правосудия. Ты пережил сильнейший нервный срыв, снаружи тебя ждет «скорая помощь», чтобы отвезти в больницу.

— Наверное, и не думал, что пойдешь грязь месить в ментовку? — посочувствовала Юля.

– Я не хочу, чтобы меня куда-либо отвозили, Альба. – Зачем это, – ответила часть меня, моя автоматическая часть.

– Это необходимо, поверь. Тебе дадут успокоительное и последят за динамикой. Не осложняй дело еще больше. – Ее голос звучал мягко, необычайно мягко; так мать разговаривает с ребенком, который еще ничего не понимает.

— Не думал, — честно признался я, опустив голову.

– Успокоительное мне не нужно. Я должен… – пробормотал я, постепенно возвращаясь в реальный мир, – должен сделать один звонок. Рассказать брату прежде, чем он узнает из других источников.

— Ну, ничего, не расстраивайся, время убьешь, глядишь, потом найдешь работу по душе. Считай, что это практика по жизни. — Юля откинула назад волосы и сразу превратилась в юную школьницу.

– Унаи, ты пока не готов делать звонки. Парамедики ждут тебя снаружи, возле входа. Пойдем потихоньку. Если хочешь, я поеду с тобой. – В ее словах слышалась мольба, немое «доверься мне, я сейчас сильнее», которому я не хотел подчиняться.

– Ладно, Альба. – Я неуклюже поднялся с пола, уязвляя собственное эго. – Ты права, пора приходить в себя. Думаю, мне действительно нужна посторонняя помощь.

«Интересно, сколько ей лет?» — подумал я, даже не догадываясь, что могу задать ей вполне законный вопрос. Не знаю, чего я сам хочу «по жизни», никогда не задумывался. Плыл, плыл по течению, вот и приплыл. Моя мамуля нещадно ругает меня за неправильные обороты речи, вроде — «по жизни», «как бы» и другие. Я стараюсь не говорить, как все, но иногда подделываюсь под других, ведь все так говорят.

Мы вошли в один из двух панорамных лифтов, пронзавших здание суда по внутренней оси. Стеклянная капсула из научно-фантастической книжки медленно опустила нас на два этажа, пока дежурные сотрудники в коридорах смотрели на нас со сдержанным любопытством.

— А давай чаю попьем, Дэн? Ты ведь Денис? Я буду звать тебя Дэном, договорились? И все! Сразу разбегаемся, у меня дела. Ты все равно никого не найдешь, сейчас даже опытные менты никого найти не могут, куда уж тебе, молокососу.

– Вам лучше, инспектор Айяла? – повторила Альба, когда лифт остановился. До этого момента она обращалась ко мне на «ты», но сейчас вокруг были люди, и Альба вновь превратилась в заместителя комиссара.

Юля превратилась в опытную взрослую женщину, знающую толк в жизни. Она захлопотала по хозяйству, расставила чашки, включила чайник, достала пакетики с заваркой. Я придвинул табурет поближе к столу, и в это время в коридоре раздался звонок. Я заметил, что Юлино лицо побледнело, мгновенно превратившись в меловую маску.

Кого она так боится? Впрочем, если ей недавно проломили голову ломиком, вполне возможно, она до сих пор находится в состоянии шока.

Я повернулся в ее сторону и посмотрел в глаза. Это был не первый раз, когда она мне солгала, и за время нашего короткого пути не последний.

— Я пойду открою, — предложил я, в глубине души ощущая себя рыцарем без страха и упрека.

– Думаю… мне все-таки нужно успокоительное. Большое спасибо, заместитель комиссара, что позаботились обо мне лично. Я очень оценил ваше внимание.

— Нет! — заорала Юля свистящим шепотом. Клянусь, до сих пор я не слышал, чтобы люди орали шепотом. Чего только не насмотришься и не наслушаешься, выполняя поручения следователя.

– К сожалению, не смогу проводить вас в больницу, инспектор. С этим новым поворотом дела комиссар требует меня к себе на срочное совещание и уже давно дожидается в офисе.

— Нет, я сама. Сиди, пей чай, будто ты случайно зашел ко мне. Понял?

На самом деле смысл ее слов был таков: «Я не могу так подставляться и лезть вслед за тобой в машину “скорой помощи”».

— Понял, — проворчал я, не понимая, почему, собственно говоря, я должен сидеть и спокойно пить чай в то время, когда моя дама сердца так напугана. Я до сих пор не знаю, почему я выбрал Юлю в дамы сердца, но так уж получилось: вот увидел ярко-песочные глаза, вспомнил Лазаревское, солнце, безмятежный покой, мамины руки, и Юля слилась в моих ощущениях с тем счастьем, которое я испытал когда-то на кромке моря.

– Не беспокойтесь; надеюсь, я сяду туда сам. Еще раз спасибо за помощь – там, наверху, в туалете, – сказал я и направился к санитарам Осакидецы[53], ждавшим меня на палящем солнце, задыхаясь под своими светоотражающими жилетами.

Я украдкой оглянулся: Альба все еще следила за мной из-за стеклянной двери Дворца справедливости. Но тут у нее зазвонил мобильный, и она повернулась, машинально стараясь укрыться от чужого внимания.

В коридоре послышались голоса, вначале басистые и сердитые, затем голоса стихли, вместо басов слышался шепот, недовольный, брюзжащий и дребезжащий. Я ерзал на своем табурете, мучаясь от мысли, стоит ли мне броситься на выручку моей даме сердца или все-таки дождаться ее приказа. Я стал судорожно вспоминать примеры из классической литературы. Как поступали настоящие рыцари в подобном случае: ждали приказа дамы сердца или ориентировались на зов собственного сердца? Мое собственное сердце выбивало фокстрот, самбу, меренги и салсу. Эти новомодные танцы я отплясываю довольно успешно на университетских дискотеках и даже получаю призы, а все благодаря моей мутхен: кроме занятий живописью, я под ее давлением посещал кружок бальных танцев все в том же Дворце культуры имени Ленсовета. До сих пор там танцуют и рисуют детишки с Петроградской стороны, абсолютно не ведая, зачем они это делают.

– Вы ждете инспектора Айялу? – спросил я одного из парней, сидящих в задней части машины «скорой помощи».

Я несколько раз поменял комбинации ног, прислушиваясь к приглушенным голосам в коридоре, и как только собрался изменить конфигурацию в очередной раз, кто-то сзади схватил меня за шиворот и поволок в комнату. Дело это многотрудное, с учетом моего ставосьмидесятишестисантиметрового роста. Это сколько же надо сил приложить, чтобы вытащить такое туловище из кухни?! Мне скрутили руки, вытащили из нагрудного кармана справку о моей принадлежности к уголовному розыску, заодно выпотрошили остальные бумажки, ровным счетом сто одну штуку — злополучным поручениям следователя катастрофически не везло.

– Да. Он уже идет?

Я задергался, как эпилептик, и мрачный голос, сдавив до хруста мои руки, стянутые наручниками, грозно приказал:

– По-моему, он чувствует себя лучше. Я его коллега, инспектор Ахурия. Если не появится через десять минут, возвращайтесь без него.

— Не брыкайся, малыш!

– Хорошо, подождем, – ответил парень, пожав плечами.

Я еще не пришел в себя после потрясения и с трудом держался прямо, но мне удалось пройти так, чтобы Альба меня не заметила, и пересечь проспект в направлении парка Прадо.

А я и не брыкался. Я уже рассказал в самом начале своего повествования, что со мной случилось. После всех костоломных приключений я потерял остатки сознания, а когда вновь обрел его, увидел сидевшую на мне верхом Юлию Валентиновну, измазанную сажей, разукрашенную синяками, кровью и слезами и активно делающую мне искусственное дыхание. Когда она схватила меня за руки и начала дышать рот в рот, как утопленнику, я отключился в очередной раз и уже надолго.

Я встречал семьи, направлявшиеся к аттракционам, толкая перед собой детские коляски, детей, которые возвращались из парка, неся в руках розовую сахарную вату и подбрасывая в воздух светящиеся волчки.

* * *

Яркий солнечный свет меня раздражал. В душе у меня было гораздо темнее, и, если б тьма вырвалась на свободу, она погасила бы половину внешнего мира. Мира тех, кто был мне очень важен. Тех, кто и был моим собственным миром.

Очнулся я от чьего-то прикосновения, нежная рука гладила мою забинтованную голову. Я даже не дернулся, я знал, что это мамуля. Я всегда дергаюсь как ужаленный, когда она меня гладит, а в этот раз ничего, даже не дернулся.

Я отыскал самую дальнюю скамейку, стоявшую в тени деревьев, и набрал телефон брата.

— М-ма-аам-ма! — восхищенно прошептал я, совсем, как тот придурок в рекламе кофе «Нескафе».

– Унаи, ты как? Как Эстибалис? – спросил он.

— Сыночка, проснулся! — Мутхен тоже не удержалась от восхищенного шепота. — Денис, сынок, как ты себя чувствуешь?

– Герман, ты где сейчас? Я бы хотел срочно увидеться… Мне нужно… мне нужно с тобой поговорить, – только и сказал я.

— Мама, я чувствую себя отлично! — заявил я и вдруг заорал что есть мочи: — «Ты накрашенная — страшная и не накрашенная — страшная!»

Но брат знал меня слишком хорошо – ему были известны все оттенки моих самых черных дней.

Это я завопил, чтобы удержаться от дикого стона, при любом движении все тело издавало скрип и включало сигнализацию. Мне даже показалось, что в палате замигали сигнальные лампочки и оглушающе завыла сирена. Я замер, и сразу погасли лампочки и вой прекратился. Я понял, что шевелиться мне нельзя, иначе мамуля умрет от сердечного приступа.

– Унаи… Что случилось, что происходит? – Голос его был встревожен.

Приоткрыв один глаз, я решил взглянуть, где нахожусь.

– Держись, Герман. Держись, – пробормотал я. – Мы должны встретиться и поговорить с глазу на глаз. Я не могу сейчас говорить по телефону. Ты где?

«В больнице я нахожусь», — подумал я и приоткрыл второй глаз. Палата внушала уважение своими габаритами, потолки метра четыре, и все это великолепие в кавычках на шестьдесят квадратных метров, а то и на все восемьдесят.

Мощному уму Германа потребовалась лишь пара секунд, чтобы понять меня без слов.

Мариинская больница. Здесь лежала Юля с сотрясением мозга, а теперь я валяюсь. Широко открыв глаза, я увидел пригорюнившуюся мутхен. Она смотрела на меня с диким страхом, будто я вернулся с того света или припилил прямиком со Старо-Охтинского кладбища.

– Скажи, что это не так, Унаи! – Его голос дрожал. – Скажи, что это не Мартина – та женщина, которую нашли мертвой.

Я в отчаянии вскочил со скамейки, стараясь хоть как-то его успокоить.

Наверное, так смотрят на всех воскресших покойников. В ногах у меня сидел Тортилла, он шумно вздыхал, сморкался в какой-то платок серого цвета, с бурыми клеточками, моргал набухшими веками, от чего по его щекам катились мелкие слезинки. Казалось, Тортилла оплакивает мою несчастную судьбу. Я двинул взгляд дальше и увидел… В жизни никто не догадается! Я увидел Ее величество тетю Галю, она вышагивала по палате однозначно, как цапля: туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Иногда, правда, метала гневные взгляды на Вербного, будто он представлял собой исчадие ада.

– Герман, скажи, где ты. Я немедленно к тебе приеду. Не хочу, чтобы ты был один.

— Денис, сыночек, скушай что-нибудь!

– Нет! Нет! – закричал он в трубку: в голосе слышалась паника. – Скажи, что это не она, Унаи! Скажи, ради бога!

Мама захлопотала с шуршащими пакетами. Меня сразу замутило. От одной мысли, что сейчас начнут заталкивать в рот бульон или пирожок, мне стало невыносимо.

Я покорно вздохнул.

— Мама, не хочу. — Я старался не шевелиться, но и не отрывать пристального взгляда от вышагивающей тети Гали.

– Я не хотел сообщать тебе вот так, Герман. Мне очень жаль, мне очень-очень жаль. И все равно ты должен сказать, где ты сейчас.

Интересно, что она придумает в этот раз? Куда отправит по выздоровлении? Наверное, я спутал ей все карты, она ведь думала, что я стану примерным учеником, аккуратно выполняющим все поручения начальства и следователя… Интересно, чьи еще можно поручения выполнять?

На другом конце линии послышались рыдания. Я зажмурил глаза, сжал зубы. Больше всего сейчас я боялся за него, за моего брата. Нужно непременно оставаться сильным в том случае, если он сломается.

Ан нет, фокус не удался, факир оказался пьян.

Это был единственный правильный шаг. Он тоже так себя вел, когда я потерял семью.



Многочисленные формальности, окружавшие смерть моей дорогой Мартины, занимали всю мою голову в течение первых часов после ее убийства. Чтобы сэкономить на звонках, я набрал номер Нереи: это означало, что вся тусовка и бо́льшая часть Витории будут в курсе всех новостей.

Поговорил с дедом, попросил его позаботиться о Германе в первые дни. Дед примчался из Вильяверде меньше чем через час и сразу же разыскал Германа; не знаю, как ему это удалось. Я вновь восхитился его даром решать любые проблемы, о котором я мечтал всю жизнь.

Да, об этом даре я мечтал всю свою жизнь.

Потом позвонил Альбе, притворившись, что звоню из больницы Чагорричу. Попросил разрешения вернуться домой и отдохнуть. Я знал, что она будет не против; у меня был упадок сил и совсем не было охоты с кем-либо спорить.

Я дополз до дома в одиннадцать вечера, в то время когда Селедон был уже готов отправиться в небо над площадью Белой Богородицы, чтобы завершить худшие праздники за всю историю города.

35. Крест Горбеа


10 августа, среда




Так мой папахен говорит, когда нажуливает свое начальство на работе. Сидит на кухне и сам с собой разговаривает: дескать, факир был пьян, и фокус от этого не удался.

Заупокойной мессы не было. Энеко был против всего, что связано с церковью, и все мы знали, что он в гробу перевернулся бы, если б узнал, что его хоронят по христианскому обряду.

— Ну, хорошо, потом покушаешь, главное, ты не волнуйся! — Мама заметно нервничала.

Эстибалис не стала сообщать отцу о смерти брата, следуя рекомендациям, которые ей дали в отделении болезни Альцгеймера в Чагорричу. Поскольку других родственников не было, они приняли решение кремировать его, а прах рассыпать на вершине горы Горбеа, одном из обиталищ богини Мари[54].

Как же! Чуть не лишилась родного сыночка, как тут не заволнуешься!

Мне стало стыдно, и я взял мамулю за руку и слегка пожал. Это я в каком-то старом фильме видел: белогвардейский офицер, умирающий от смертельной раны, слабо пожимает руку своей старенькой матери. Правда, когда я фильм смотрел, меня чуть не стошнило, а сейчас даже здорово получилось. Тетя Галя забеспокоилась, повернулась на каблуках и наклонилась над моей забинтованной головой.

Публика, провожавшая Энеко в последний путь, напугала бы кого угодно даже в двенадцать часов утра: в основном это были неформальные клиенты травяной лавки, курильщики гашиша, готы и тетеньки с разноцветными волосами, разодетые в белые туники и распевающие неразборчивые молитвы.

— Ты, смотри, не расслабляйся. Как только отлежишься, сразу на работу пойдешь. У тебя ничего сложного не выявили, а в Мариинской больнице врачи отменные. Руки не сломаны. Только вывихнуты в трех местах.

Во главе шагала Эсти, сопровождаемая Икером, своим женихом. На ней был костюм для скалолазания: черные легинсы и черная майка из лайкры, на поясе – сумка.

Ей-богу, она так и сказала — «только вывихнуты в трех местах», как будто я их крапивой обжег, причем ожоги нанес умышленно, чтобы покрасоваться на больничной кровати.

Я знал, что они поднимутся на самую вершину, хотя это запрещено. Но в этот момент во всей округе я был единственным представителем закона, и все выглядело так, будто Эсти бросает мне вызов: «Ну что, задержишь меня? Не позволишь похоронить брата так, как я считаю нужным?»

— Голова цела, даже сотрясения нет. Тебя не тошнит? — вдруг всполошилась она.

Моя напарница не отвечала на мои звонки с того дня, как я приподнял белую простынь у ног Путника.

Я повел глазами, иначе бы меня точно стошнило.

О похоронах я узнал благодаря Лучо, который был в контакте с женихом Эсти. От него я узнал также и то, что видеть меня она не желает. Я понимал, что потерял лучшую подругу и что, возможно, она уже не будет моей напарницей по работе.

— Тошнота — первый признак сотрясения! — безапелляционно изрекла лучшая мамина подруга. — Ты с честью выдержал первое боевое крещение! Молодец! Я позабочусь, чтобы тебя отметили по службе.

Несмотря ни на что, я все равно пошел на похороны. Я не из тех, кто послушно отходит в сторонку. Если мне суждено быть избитым, пусть. Тем более это как раз тот случай, когда другие имеют на это право.

— Не надо, Галь, — засмеялась мамуля.

Я последовал за адской свитой на разумном расстоянии, и мы начали подъем.

Деревья редели; кругом виднелся лишь обнаженный массив камня, увенчанный сверху железным крестом. Крест, украшавший эту двадцатиметровую Эйфелеву башню, был водружен более века назад, превратившись в путеводную звезду для горных туристов всей северной части Иберийского полуострова.

За что я люблю мою мутхен, так это за то, что она с юмором относится к наградам и медалям. Она считает, что любая награда — от бога. Она так и говорит: знания — от учебы, почести — от заслуг, благосостояние — от труда, а награда — от бога. Наверное, мамуля права, но куда ей справиться со своенравной подругой, та, знай, свое твердит.

Однако по мере нашего приближения к вершине происходило нечто странное, и мне пришлось протереть глаза, чтобы убедиться в том, что это не оптическая иллюзия.

— В отделе сменился начальник, Леонид Иваныч уходит на пенсию. Ты будешь работать под руководством талантливого сыщика, можно сказать, сыщика от бога, и, вообще, хорошего человека.

– Это Энеко, это его аура! – воскликнула старуха, попыхивающая самокруткой с неведомым содержимым. – Красный цвет! Вы видите? Видите, как шевелится крест?

Что это они заладили — все от бога, да от бога. Верующие какие-то все стали, а я точно знаю, что обе вступали в компартию по идеологическим убеждениям.

Каким бы невероятным это ни казалось, ведьма с самокруткой была права: крест покраснел и двигался – так бывает со снегом на экране неисправного телевизора.

— Можешь попрощаться с Леонид Иванычем. Он все переживает, что отправил тебя одного по адресам. — Тетя Галя хмуро взглянула на Вербного.

Вместе со всеми я ускорил шаг и встал в нескольких метрах от железных подпорок креста.

Тортилла съежился, слезинки потекли еще быстрее, стремительно заскользив по пухлым щекам, и Вербный все тер и тер клетчатым бурым платком мокрое лицо.

Все стало ясно, когда я подошел достаточно близко: весь крест сверху донизу облепляло бесчисленное множество божьих коровок. Маленькие красные тельца многих тысяч насекомых шевелились, очумев от жары; их шевеление и придавало кресту неведомую тревожную жизнь.

Я даже глаза прикрыл от тошноты. Если я сейчас скажу, что меня тошнит, они вызовут доктора и мне припишут сотрясение мозга. А меня тошнило от одного вида несчастного Тортиллы, я-то знал, отчего он плачет. Он плачет потому, что потерял свое родное болото, и если бы не я, он сидел бы в нем еще лет десять. Я ему все жизненные планы спутал, но все равно мне было нестерпимо жаль Тортиллу. Вечно я всем карты путаю.

Эстибалис не растерялась. Она погрузила урну с прахом в висевший за спиной рюкзак и начала подъем. Остальные следили за ней, затаив дыхание. Я встал рядом с Икером и взглядом попросил его следовать за Эсти.

— Таня, пойдем, мальчику вредны эмоции. — Тетя Галя потянула мамулю за рукав. Наверное, ей не терпится нашептать ей что-нибудь скверное про своих мужей.

Он кивнул, также начал подъем и через несколько секунд оказался рядом с ней на высоте последних ступеней, в двадцати метрах над нашими головами.

— Сыночка, мы пойдем? — Мама вопросительно смотрит на меня.

Моя напарница не стала дожидаться молитв и гимнов, открыла урну и вытряхнула прах, который опустился на божьих коровок: большинство насекомых немедленно расправили крылышки и разлетелись во все стороны.

Ей ужасно хочется, чтобы сын выглядел героем в глазах любимой подруги и Тортиллы Вербного. И мне пришлось поддержать марку семьи Беловых: я струной вытягиваюсь на кровати и пытаюсь отдать честь. Слава богу, они ничего не заметили, но у меня опять помутилось в голове, и я замер. Одно точно знаю: ни в коем случае нельзя признаваться, что тебя тошнит и мутит. Мне Юля рассказала, как она задурила врачей, в итоге они отпустили ее через три дня.

Я не сомневался, что Энеко непременно увидел бы в этом мистический смысл или же истолковал все происходящее как неопровержимое доказательство переселения душ, но беда заключалась в том, что Эгускилора уже не было с нами, чтобы про это рассказать, а все по вине убийцы, который с некоторых пор совершенно сбил меня с толку.

«А если бы не отпустили, я сама бы сбежала! Это не больница, это морг». Юля даже руками замахала в ужасе от видения больничных страшилок.

Затем мы молча спускались. Эсти и ее парень шли впереди, остальные пристроились сзади; я замыкал шествие, погруженный в глубокие раздумья.

— Да, мама, идите. До свиданья, Леонид Иваныч, — вежливо отвечаю я, стараясь произвести впечатление на окружающих и заодно сделать приятное мамуле. Ей нравится, когда я выгляжу в глазах посторонних культурным и воспитанным юношей.

Я не заметил, как Эстибалис отстала от остальных и оказалась рядом со мной. Мы пересекали небольшую буковую рощу; ее высокие ветви укрывали от солнца и дарили прохладу, хоть немного остужая раскаленную землю и мою пылающую голову.

— Лежи, сынок, выздоравливай.

Икер обеспокоенно оглянулся, но Эстибалис кивнула ему, указывая, чтобы он шел дальше. Мы с ней замедлили шаг, пока не оказались в нескольких метрах от остальных и остановились на полянке посреди леса.

«Гости» медленно удаляются, впереди шурует тетя Галя, за ней семенит мутхен, процессию замыкает пыхтящий Тортилла.

– Скажи, что собиралась, Эсти. Давай, выкладывай.

Видел бы кто эту троицу! Со смеху умереть можно.

Она посмотрела на меня. Глаза у нее были злые, лицо бледное от бессонницы, а волосы еще более рыжие, чем обычно.

Как только за процессией закрылась дверь, ко мне подсаживается — кто бы мог подумать — сама Юлия Валентиновна! Она выпорхнула откуда-то из воздуха, я не понял, откуда она взялась.

– Если я выскажу тебе все, что думаю, ты больше никогда не заговоришь со мной, Кракен, – выплюнула она мне в лицо.

— Я спряталась у твоего соседа, попросила одного больного, чтобы он сделал вид, что я его посетительница. Вон видишь, тот дедок у стенки? Я ему баксов подкинула, он и согласился.

– Скажи, Эстибалис. Лучше разом со всем разобраться…

— Сколько баксов? — Я едва пришел в себя от шока. Разве здесь вылечишься нормально? Нет, это невозможно, особенно когда тебе постоянно сыплются сюрпризы на голову, заметь, голову забинтованную!

– Это ты виноват! – выпалила она, ударяя меня кулаками в грудь. – Мой брат мертв по твоей вине! Это ты втянул его, а убийца посмеялся над тобой.

— Десять. Хотела дать пять, но дедок затребовал десять. Дэн, как ты?

Я попытался ее сдержать. Эстибалис дралась яростно, грубо, как уличная кошка. Она была гораздо проворнее меня. Я обхватил ее сзади и прижал к груди, чтобы она перестала размахивать кулаками.

— Нормально. Расскажи, как ты меня вытащила, там же все горело.

– Посмеялся надо мной, говоришь? – прошептал я ей на ухо. – Нет, дорогая. Он не просто посмеялся надо мной, он убил женщину Германа, он убил твоего брата… Это покруче самых мрачных шуток. Он втянул всех нас, он превратил это дело в личное сведение счетов.

— Как только они ушли, я сразу бросила одеяло на огонь, тебя с веревки сняла, а пожар все больше разгорается. Тогда я стала тащить тебя, а ты тяжелый оказался, мы же чуть не сгорели! — Все это Юля выпалила одной фразой, но я успел выстроить обрывки из калейдоскопа в одну целостную картину.

– Кракен, если ты меня не выпустишь, я тебя укушу.

— А кто это был? Ну, эти… — Я напряг память, чтобы вспомнить лицо мужчины, склонившегося надо мной с веревкой в руках.

– Знаю.

— Откуда я знаю? — огрызнулась Юля. — Скажи спасибо, что живым остался. Могли бы и кони бросить на пару. А жить-то хочется! Тебе хочется жить?

– Сам виноват, – прошипела она, подняла колено и замолотила пяткой мне по бедру и голени, сдирая кожу.

— Хочется, — вяло согласился я и представил одинокого странника в пустыне — идет себе, идет, ботинки огромные, гимнастерка цвета хаки…

Удары становились все сильнее, сыпались все беспорядочнее. В конце концов она долбанула меня в стопу так, что я взвыл от боли и выпустил ее.

— Дэн, не куксись, я тебя умоляю. Ненавижу нытиков и слюнтяев.

– Черт бы тебя побрал, Эсти! У меня останутся шрамы, – воскликнул я, задрал штанину и уставился на кровавую полосу вдоль всей ноги.

— А я кто? Нытик? Или слюнтяй? — живо заинтересовался я и даже голову повернул, чтобы разглядеть Юлины глаза.

Она обернулась, собираясь уйти.

У меня при этом резком повороте ничего не треснуло, не щелкнуло, не защемило. Значит, нет у меня никакого сотрясения мозга, полный кайф!

– Ты мне тоже оставил шрам, Кракен. Уже оставил.

Я протянул руку и ухватил ее за запястье, стараясь удержать.

— Ты — нормальный мужик! — Юля одобрительно потрясла головой. — Ты даже сам шел, хоть и без сознания находился. Наверное, где-то у тебя в башке засело, что это я тебя тащу, слабая и хрупкая девушка.

Тут я заметил, что наши крики привлекли внимание друзей Эгускилора: нас окружили, кое-кто снимал потасовку на телефон.

— Как это — «нормальный мужик»? — Беседа принимала дискуссионный характер.

– Я разобью ваши телефоны, вы слышали? – крикнул я, теряя терпение. – Никаких гаджетов! Как же достали!

В нашем университете один преподаватель всегда так выражается — «беседа приняла дискуссионный характер».

Я в ярости подскочил к какому-то готу, собираясь выхватить у него телефон, но он попятился и поднял руки в знак повиновения.

— Подрастешь — поймешь, — отмахнулась Юля — и вдруг приникла ко мне, причинив, признаюсь, приятную боль.

– Ты чего, чувак? У всех случаются плохие дни. Будь спок: я не собираюсь вывешивать это в интернет, – сказал он с робкой улыбкой.

У меня что-то защемило внутри, потом поднялось к голове и с бешеной силой заколотилось в ушах. Мне захотелось, чтобы она так и осталась возле меня. Приникшей и хрупкой.

– Ладно. На сегодня спектакль окончен. Можете вернуться на парковку и оставить нас наедине?

— Брось ты эти глупости, Дэн, лучше пообещай мне, что не скажешь ментам, я имею в виду настоящих ментов, что ты меня видел в квартире. Скажи, что пришел, а там сидят эти бандюки. Вот они тебя и пытали, поджечь хотели. Квартира-то сгорела дотла.

Маленькая толпа распалась, все вновь занялись спуском.

— А как же я скажу… сам, что ли, до больницы добрался?

– Всё в порядке, Икер. Я скоро тебя догоню, – крикнула Эсти своему жениху.

— Ну, придумай что-нибудь. Ты же умный, университет скоро окончишь. Диплом получишь, придумай что-нибудь. Ты же нормальный мужик!

Когда вокруг нас никого не осталось, я подошел к ней ближе, чтобы нас никто не слышал.

Я не знаю, что это такое — «нормальный мужик», наверное, что-то суперское, но мне понравилось это выражение, особенно классно Юля выговаривала слово «мужик».

– Нам надо срочно заняться всем этим, Эсти. У тебя несколько дней отпуска на похороны брата. Ты воспользуешься им?

— Юля, а если они тебя сами найдут? — Я представил себе парня в красном шарфе и в шляпе.

– Даже и не подумаю.

— Не найдут, — небрежно отмахнулась Юля. — Так помни, ты случайно меня застал в этой квартире. Я как раз собиралась оттуда съехать. Дай мне твой телефон, я сама тебя найду. А ты меня не ищи, договорились?

– Скажи: ты и дальше хочешь расследовать это дело, или с тебя довольно?

Мне хотелось наобещать Юле гораздо больше, но я разволновался — а вдруг она не позвонит?

– Сейчас – больше, чем когда-либо. А ты? – проговорила она ледяным тоном, который я ни разу не слышал от нее прежде.

— Где ты будешь жить?

– Ты не знаешь… Ты даже не представляешь… как мне не терпится к нему вернуться.

— Пока на съемной хате, потом посмотрю. Ты не переживай, выздоравливай, я к тебе еще раз приду. Принести тебе жрачки?

– Так вперед! Поехали наконец к Тасио.

— Не надо! — бурно запротестовал я.

– Ты правда веришь, что это он?

Еще не хватало, чтобы такое дивное создание носилось с пакетами, наполненными колбасой и бутербродами. Такому созданию нужно ходить медленно и обязательно в шляпке. Юля выглядела великолепно, все обитатели палаты подозрительно косились в мою сторону. Мужики с забинтованными челюстями, костылями, подвешенными руками все ближе подбирались к моей кровати. Наверное, им тоже ужас как хотелось прикоснуться к прекрасному…