Сразу после полуночи двадцать третьего числа «тайный» поезд президента проследовал через Балтимор и направился в сторону Вашингтона.
Мы пережили тревожные минуты, пока вагон шел по центру города (кажется, медленнее, чем любой поезд, на котором мне доводилось ездить). Неужели наш план раскрыт? Вдруг в эту самую минуту убийцы готовятся дать залп по поезду из пушки?
Эйбу не стоило беспокоиться. К тому моменту, как поезд ехал вдоль платформы, трое несостоявшихся убийц уже испустили последний вздох, а четвертый как раз умирал.
* * *
На следующее утро возле станции Кальверт-стрит обнаружили расчлененные тела четырех мужчин. В выпуске «Балтимор сан» от 23 февраля говорится:
Двое джентльменов лишились головы. Еще одного зверски избили, до такой степени, что полицейские не сумели определить его возраст или даже расу. Четвертый, по всей видимости, попал под колеса проезжающего локомотива. Свидетели утверждают, что джентльмен невероятным образом прожил еще несколько минут после того, как поезд разделил его надвое. Несмотря на перерезанный позвоночник, несчастный все еще шевелил руками и поворачивал голову. Говорят, что перед смертью он слабо стонал и пытался оттащить оставшуюся половину тела с путей.
Хотя происшествие никогда не обсуждалось, Эйб был убежден, что бойню устроили трое вампиров, его защитники.
V
Четвертого марта 1861 года Авраам Линкольн, необычный мальчик с фермы Синкинг-Спрингз, зеница ока покойной матушки, человек, претерпевший муки Иовы, и один из лучших охотников на вампиров, принес присягу и стал шестнадцатым президентом Соединенных Штатов.
Мы не враги, но друзья. Нам не пристало быть врагами. Хоть страсти и ослабили узы нашей дружбы, им не должно разорваться. Непостижимые струны памяти, что тянутся от каждого поля брани, от каждой могилы, где лежит патриот, и к каждому живому сердцу и очагу по нашей необъятной стране, еще воспоют Союз, когда их тронут — а это случится наверняка — ангелы прекрасного в наших душах.
Десятки тысяч граждан собрались перед деревянным возвышением на ступенях Капитолия, чтобы услышать речь нового президента. Эти люди не подозревали о самой масштабной в истории акции по обеспечению безопасности. Город окружили войска: они готовились подавить любые протесты или массовые волнения. Платформу, на которой выступал Эйб, охраняли многочисленные полицейские (как в форме, так и в штатском). Они внимательно следили, чтобы никому из зрителей не пришло в голову достать револьвер или винтовку. Неподалеку от избранного президента, прямо на платформе, находился Уорд Хилл Леймон. Под плащом у него скрывались два револьвера, а за поясом — нож. Вампиры из «троицы» заняли свои места и не спускали глаз с Авраама.
Лишь потом я узнал, что за то время, что я произносил речь, мои соратники бесшумно устранили двоих убийц. В отличие от нападавших в Балтиморе, эти оказались вампирами.
Через пять недель после того, как Эйб приступил к исполнению своих обязанностей, ослабшие «узы дружбы» наконец разорвались.
Конфедераты осаждали форт Самтер, федеральный оплот в Чарльстонской гавани, штат Южная Каролина, еще с января. Южане требовали, чтобы войска Союза (под командованием майора Роберта Андерсона) сдали форт, поскольку он находился на территории Южной Каролины и, следовательно, не являлся собственностью федерального правительства. Эйб изо всех сил пытался предотвратить столкновение, однако у Андерсона заканчивалось продовольствие. Оставался единственный способ пополнить запасы: направить военные корабли на территорию Конфедерации.
Мне приходится выбирать из двух зол: либо я позволю нескольким солдатам погибнуть с голоду, либо развяжу войну, в которой, несомненно, погибнут сотни солдат. Как бы я ни бился, третьего пути не отыскать.
Линкольн принял решение послать корабли. Первый из них достиг Чарльстонской гавани 11 апреля. На следующее утро полковник армии Конфедерации, Джеймс Честнат-младший, отдал приказ обстрелять форт.
Прогремел первый выстрел Гражданской войны.
Глава 11
Потери
Сограждане! От истории не уйти. Нас, представителей Конгресса и администрации, запомнят, хотим мы этого или нет. Ни личная значимость, ни личная незначительность не спасут нас от этой участи. Огненное испытание, которое нам суждено пройти, осветит наши силуэты, и, в чести или бесчестии, они предстанут глазам грядущих поколений.
Линкольн, из послания Конгрессу 1 декабря 1862 г.
I
Третьего июня 1861 г. Стивена А. Дугласа нашли мертвым на лестнице собственного дома в Чикаго.
Только что узнал ужасные новости. Хотя подробности еще неизвестны, я не сомневаюсь, что в деле замешаны вампиры, как и в том, что в его смерти отчасти виноват я сам.
Официально было объявлено, что причиной смерти послужил «брюшной тиф», хотя никто из друзей Дугласа не припомнил, чтобы он чувствовал какое-либо недомогание. Тело перевезли в Госпиталь милосердия, где молодой чикагский врач, доктор Брэдли Миллинер, произвел вскрытие. Вот что сказано в заключении:
— На теле покойного обнаружено четыре маленьких округлых раны: две — на левом плече над подмышечной артерией, две — на шее прямо над правой сонной артерией;
— все ранки окружены синяками; каждая пара ран разделена расстоянием в полтора дюйма;
— тело покойного сильно разложилось и приобрело серо-голубой оттенок, лицо осунулось, кожа стала ломкой. Создается впечатление, что смерть имела место за несколько недель или даже месяцев до осмотра;
— в желудке обнаружены ярко окрашенные фрагменты непереваренной пищи, указывающие на то, что покойный поел незадолго до смерти, которая произошла менее чем за двадцать четыре часа до осмотра.
На полях описания Миллинер добавил еще одно слово: «невероятно».
Начальство врача сочло сведения, представленные в отчете, «неубедительными» и отказалось публиковать результаты вскрытия, грозившие усугубить «ореол слухов и таинственности», которым и без того была окружена гибель сенатора.
[48]
* * *
Линкольн с Дугласом были самыми знаменитыми соперниками в Америке. Целых два десятка лет они соревновались за все, от благосклонности дамы до самой высокой должности в стране. Но, несмотря на антипатию на политической арене, за прошедшие годы эти двое научились уважать друг друга и даже подружились. В конце концов, Эйб считал Дугласа «светилом» в «тумане посредственностей». Хотя «маленького гиганта» долгие годы влекли южные страсти, в душе он никогда не был истинным сыном Юга. Дугласу претила мысль о разделении страны. Сепаратистов он называл преступниками и даже заявлял: «Мы должны сражаться за нашу страну и позабыть разногласия. Есть только две партии: партия патриотов и партия предателей. Мы принадлежим к первой».
Когда в 1860 году кампания Дугласа потерпела неудачу, а Союз стал разваливаться на части, Стивен примирился со старым врагом, избранным президентом.
Он пожелал присоединиться ко мне в борьбе с расколом. Я попросил его произнести несколько речей в городах пограничных штатов и к северо-западу (то есть там, где наши усилия еще могут раздуть пламень единства, а равнодушие — его погасить). Лучшего посланника мне было не сыскать; он являл собой воплощенное единение. Признаюсь, предложение Дугласа застало меня врасплох. Вероятно, он раскаивался, что сотрудничал раньше с вампирами-южанами, и теперь искал способ искупить свою вину. Какими бы побуждениями он ни руководствовался, помощь пришлась как нельзя более кстати.
Дуглас успел произнести речи в поддержку Союза в трех штатах, а затем вернулся в Вашингтон. Во время инаугурации, когда угроза висела в воздухе, он встал рядом с трибуной и провозгласил: «Тот, кто покушается на Линкольна, покушается на меня!» А в воскресенье, 14 апреля 1861 года, когда форт Самтер капитулировал перед конфедератами, Стивен Дуглас одним из первых примчался в Белый дом.
Сегодня он явился в неурочный час и обнаружил, что у меня совещание с кабинетом министров, так что ему придется некоторое время подождать. [Секретарь президента Джон] Николэй попросил его зайти попозже, но судья Дуглас стоял на своем. Наконец мне наскучили проклятия, которые он баритоном изрыгал в коридоре, я распахнул дверь и воскликнул: «Бога ради, пустите его наконец или нам придется вести две войны!» Мы разговаривали с глазу на глаз час или более. Я никогда не видел Дугласа таким напуганным. «Они пойдут прямиком на Вашингтон и убьют меня! — кричал он. — Они нас всех убьют! Я требую ответа, сэр: как вы собираетесь противостоять этой угрозе?»
Я сообщил ему, как можно спокойнее, что на следующее утро призову семьдесят пять тысяч ополченцев и что собираюсь подавлять мятеж, используя всю политическую власть и силу оружия, которое окажется в моем распоряжении. Дуглас не успокоился, но, кажется, перепугался еще сильнее. Он призывал меня собрать втрое больше народу.
«Господин президент, — обратился он ко мне, — я лучше вас осведомлен о бесчестных намерениях этих людей. При всем уважении, сэр, вам не знакомо истинное лицо врага».
«Напротив, мистер Дуглас, оно мне знакомо, пожалуй, чересчур хорошо».
Генри рассказал Эйбу о связи Дугласа с южными вампирами еще во время сенатских выборов три года назад. Сам же Дуглас не подозревал, что долговязый седеющий президент некогда был одним из лучших охотников на вампиров по всей Миссисипи.
Едва ли можно описать, как он удивился, услышав о вампирах из моих уст. Теперь, когда правду больше не было нужды скрывать, мы могли говорить начистоту: я рассказал о гибели матери и годах, проведенных в охоте на вампиров. Дуглас описал тот судьбоносный день, когда к нему, молодому и амбициозному демократу, состоявшему в законодательном собрании Иллинойса, подошли двое южан «с землистыми лицами». «Тогда-то я и узнал про [вампиров], — объяснил он. — Их богатства и влияние совершенно поработили меня».
Дуглас отплатил за поддержку: в Сенате он выступал против аболиционистов, кроме того, использовал природный ораторский талант в речах, которые произносил в защиту рабовладельческого строя по всей стране. Но в последние годы он усомнился в своих покровителях:
«Почему они не пойдут на компромисс с Севером? — спрашивал он. — Почему любой ценой пытаются развязать войну? И почему, ради всего святого, так усердно пытаются сохранить само [рабство]? Я не видел никакой связи и, будучи в здравом рассудке, решил прекратить вражду».
Стало ясно, что Дугласу не открыли всей правды, и, хоть он и совершил преступление, его нельзя было судить подобно предателю [Джефферсону] Дэвису. Меня охватило раскаяние, и я решил поведать Дугласу о связи между рабством и процветанием южных вампиров. Я рассказал, как они задумали поработить весь род людской за редким исключением, держать нас в клетках и заковать в цепи подобно тому, как мы поступали с неграми. Я объяснил, что вампиры задумали создать новую Америку, населить ее себе подобными, свободными от угнетения и тьмы, вольными пожирать живых людей.
Когда я закончил, Дуглас разрыдался.
* * *
Тем вечером Эйб восседал во главе длинного стола в своем кабинете, а госсекретарь Уильям Сьюард сидел от него по левую руку. Вокруг собрались остальные министры. Всем им не терпелось узнать, зачем их вынудили оторваться от ужина и поспешить в Белый дом.
«Джентльмены, — начал я наконец, — сегодня я хотел бы говорить с вами о вампирах».
С самой инаугурации Эйб совещался с кабинетом министров почти каждый день. Они обсуждали подробности предстоящей войны: военную форму, снабжение, командующих, лошадей, провиант — все, кроме того, за что и против кого на самом деле предстояло биться.
И тем не менее я хотел, чтобы эти люди готовились к войне! Разве подобает слепцу вести пароход?
После встречи с Дугласом Эйб передумал. Тем вечером, расставшись со своим собеседником, Линкольн поручил своему секретарю немедленно созвать министров.
Мне представлялось особенно важным, чтобы эти люди, которым надлежит стоять подле меня в дни невообразимых горестей, точно знали, что их ожидает. В этом кабинете больше не будет ни тайн, ни недомолвок. Я расскажу им всю правду, как Дугласу, а Сьюард подтвердит каждое мое слово. Я расскажу о своей жизни. Об охоте. О сотрудничестве с группой вампиров, которые именуют себя Союзом, и о немыслимых последствиях грядущей войны.
Некоторые из министров были поражены моими словами. Кажется, [министр военно-морских сил Гидеон] Уэллс и [министр финансов Сэлмон] Чейз всю жизнь полагали вампиров всего лишь мифом. Уэллс побледнел, но смолчал. Чейз же раздраженно воскликнул: «Я не собираюсь терпеть насмешки, когда на пороге война! Не позволю вытаскивать меня из дома лишь по той причине, что президенту вздумалось пошутить!» Тут вмешался Сьюард: он подтвердил, что мои слова — чистая правда, и признал, что сам долго скрывал правду от соратников. Чейз ему не поверил. Сомневались и остальные. Заговорил [министр обороны Эдвин] Стэнтон, который полагал, что вампиры существуют, но скрываются от живущих: «Я не понимаю, — признался он, — зачем [Джефферсону] Дэвису… да и любому другому человеку замышлять против самого себя? Он же способствует собственному порабощению».
«Дэвис хочет выжить и думает только о собственной шкуре, — ответил я. — Он ведет себя как рыба-лоцман, та, что вычищает объедки из акульих зубов, лишь бы ее саму не сожрали. Быть может, в новой Америке им обещаны власть и богатство, избавление от цепей. Но знайте: какую бы награду Дэвис ни ждал, все это — ложь».
Чейз не выдержал. Он поднялся и вышел из кабинета. Я ждал, что за ним последуют и другие. Никто больше не вставал, и я продолжил: «Даже теперь мне порой нелегко в это поверить. Иногда, после всех этих лет, после всего, что я пережил, я все еще жду, что вот-вот очнусь от полувекового сна. Неудивительно! Существование вампиров противоречит здравому смыслу! Если мы признаем, что они есть, мы соглашаемся с тем, что в нашем мире присутствует тьма, которой здесь не должно быть места. Не сейчас, не в наш великий век, когда наука объясняет все, кроме немногочисленных загадок. Нет, та тьма осталась в ветхозаветных временах, в трагедиях Шекспира. В нашей жизни ей места нет.
Потому, джентльмены, они и благоденствуют. Долгие века вампиры кропотливо насаждали убеждение, что тьме не дотянуться до нас. Так слушайте: в этом и состоит величайшее заблуждение человечества!»
II
Через три дня после капитуляции форта Самтер Вирджиния вышла из состава Союза, и столица Конфедерации переместилась в промышленный центр штата, город Ричмонд. В последующие недели примеру Вирджинии последовали Арканзас, Теннесси и Северная Каролина. Теперь в Конфедерацию входило одиннадцать штатов, а ее население составляло девять миллионов человек (из них четыре миллиона рабов). Несмотря на это, многие северяне все еще пребывали в уверенности, что война не затянется надолго и к концу лета сопротивление отделившихся штатов будет подавлено.
У них были причины так считать. В конце концов, в Союзе проживало вдвое больше людей, чем на территории Конфедерации. По северным штатам тянулись железные дороги, поездами можно было в мгновение ока доставить солдат на поле боя; крупные фабрики производили обувь и форму; военные корабли обеспечивали блокаду портов и вели обстрел прибрежных городов. Журналисты, поддерживавшие Союз, призывали президента «без промедления положить конец беспорядкам». По всему северу раздавались лозунги: «Вперед, на Ричмонд!» Генри Стерджес не возражал. В телеграмме от 15 июля он зашифровал сообщение «немедленно наступайте на Ричмонд» в цитату из Шекспира:
[49]
Авраам,
«Во имя бога, храбрые друзья, одним кровавым, смертным испытаньем, мы жатву мира вечного пожнем».
[50]
Г.
Эйб последовал его совету. Получив телеграмму, он на следующий же день приказал самой большой армии, которая когда-либо собиралась в Северной Америке (тридцать пять тысяч человек), выступать из Вашингтона на Ричмонд под командованием бригадного генерала Ирвина Макдауэлла. Большинство солдат Макдауэлла были из тех семидесяти пяти тысяч ополченцев, которых второпях собрали после падения форта Самтер. В большинстве своем это были фермеры и торговцы. Круглолицые подростки и немощные старики. Некоторые из них ни разу в жизни не держали оружия.
Макдауэлл жалуется, что его подчиненные неопытны. «Вы зелены, — сказал я ему. — Но [конфедераты] ничем от вас не отличаются. Вы в равном положении. Мы не станем ждать, пока враг строем войдет в Вашингтон. Сражение произойдет рядом с их домом. На Ричмонд, с Богом!»
Макдауэллу с его войсками необходимо было преодолеть двадцать пять миль на юг, в глубь Вирджинии, где их поджидал генерал Пьер Борегар с двадцатью тысячами конфедератов. Знойным днем, в понедельник, 21 июля 1861 года, две армии встретились под городком Манассас. Битва войдет в историю как первое сражение при Булл-Ране, а вода в близлежащем ручье сделается красной от крови.
Через два дня рядовой армии Союза Эндрю Мерроу отправит письмо невесте в Массачусетс,
[51]опишет чудовищные события минувшего боя и одним из первых засвидетельствует присутствие вампиров в рядах конфедератов.
Мы задали [конфедератам] жару с самого начала. Пользуясь численным превосходством, мы теснили противника на юг, вверх по холму Генри-Хаус, прямо к деревьям на вершине. Конфедераты разбежались, словно мыши! Наши ряды растянулись на полмили в ширину. Со всех сторон взрывался порох!
«Погоним их до самой Джорджии!» — к восторгу солдат, закричал полковник Хантер.
Мы подступили к вершине холма. Мятежники прикрывали отступление. Дым от выстрелов сделался таким густым, что едва можно было разглядеть деревья, среди которых конфедераты скрывались всего в десяти ярдах от нас. Из-за дымовой завесы неожиданно послышались дикие вопли. Кричало человек двадцать — тридцать, и вопли делались громче с каждой минутой.
«Первые ряды! Примкнуть штыки!» — скомандовал полковник.
Солдаты подчинились. И тут из дыма вырвалась небольшая группа конфедератов. Они мчались на нас с невероятной скоростью. Даже на некотором расстоянии я разглядел их странные, безумные глаза. В руках у нападающих не было ни винтовок, ни пистолетов, ни сабель.
Первые ряды дали залп, но выстрелы не возымели ни малейшего действия. Мелисса, я на смертном одре мог бы поклясться, что видел, как пули ударялись врагам в грудь, в руки, в головы. И все же мятежники наступали, будто вовсе не были ранены! Они врезались в наши ряды и прямо на моих глазах стали рвать солдат на куски. Нет, я не хочу сказать, что они протыкали их штыками или стреляли из револьверов. Я имею в виду, что те самые тридцать безоружных конфедератов разорвали целую сотню солдат на куски голыми руками. Я смотрел, как они отрывают нашим руки. Откручивают головы. Видел, как пальцами пронзают шеи и животы. Кричал мальчишка: там, где только что были его глаза, теперь зияли кровавые раны. У рядового в трех ярдах от меня вырвали винтовку, а потом размозжили ему голову прикладом. На лицо мне брызнула его кровь. Я чувствовал привкус смерти на языке.
Наши ряды рассыпались. Без стыда признаюсь, что бросил винтовку и бежал вместе со всеми, Мелисса. Мятежники ринулись в погоню: мы отступали, а они жестоко убивали наших солдат. Я мчался вниз по холму, отовсюду неслись крики.
Макдауэлл получил множество сообщений об «атаках мятежников». «Что ж, — по слухам, сказал он, узнав, что войска Союза отступают, — мы собрали сверхармию, но у них, кажется, объявились сверхлюди». Генерал понятия не имел, что «сверхлюди» вовсе не имели отношения к роду человеческому.
Бой продолжался всего несколько часов. Когда дым рассеялся, оказалось, что тысяча человек погибла, а еще три тысячи — тяжело или смертельно ранены. Генерал-майор войск Союза, Амброз Бернсайд, записал в дневнике:
На закате я проезжал мимо небольшого пруда и увидел, как люди промывают в нем раны. Вода стала красной, но самые отчаявшиеся все равно подползали к кромке пруда и пили. Неподалеку я увидел мальчишку-конфедерата, в которого попал снаряд. От тела остались только руки, плечи и голова. Глаза были открыты и смотрели без всякого выражения. Грифы пожирали его внутренности и склевывали кусочки мозга, разлетевшиеся по земле. Мне никогда не забыть этой картины. Сегодня я видел сотню подобных ужасов. Можно было пройти хоть милю в любую сторону и ни разу не коснуться земли, такое количество трупов ее покрывало. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне слышатся крики раненых. Они просят о помощи. Стонут от жажды. А кто-то молит о смерти.
Я больше не боюсь ада, ибо сегодня видел его собственными глазами.
* * *
После сражения при Булл-Ране Север словно впал в траурное оцепенение.
Если бы я только прислушался к Дугласу! И к Макдауэллу! Если бы собрал больше людей и дал им время подготовиться, тогда война могла уже окончиться, а мы были бы избавлены от тысяч смертей и страданий. Теперь мне ясно, что южане намереваются компенсировать свою малочисленность присутствием вампиров на полях сражений. Да будет так. Я половину жизни охотился на вампиров с топором. Теперь я постараюсь уничтожить их с помощью своей армии. Если нам предстоит долгая и мучительная борьба, надо удвоить решимость и волю к победе.
Когда оцепенение спало, северяне по примеру своего президента стиснули зубы. Мужчины становились в длинную очередь, чтобы записаться в армию. Штаты обещали предоставить новые полки и обеспечить их снабжением, 22 июля 1861 г., в тот самый день, когда Авраам Линкольн подписал билль о созыве пятисоттысячного подкрепления, он записал в дневнике провидческие строки:
Помолимся за будущих мертвецов. Хоть их имена нам еще неизвестны, мы знаем, что их будет немало.
III
На долю президента и министров выпала горькая, полная разочарований зима. Реки замерзли, дороги покрылись грязью и снегом, поэтому армии не оставалось ничего, кроме как греться у костра и дожидаться оттепели. 9 февраля 1862 г. (в свой пятьдесят третий день рождения) Эйб сидел в кабинете, когда наконец пришли известия о первых признаках весны:
Я только что получил донесение об успехе [генерала Улисса С.] Гранта в форте Генри, штат Теннесси. Это важная победа — и долгожданная перемена к лучшему после долгих месяцев ожидания. Мои мальчишки играют за дверью. Чудесное выдалось воскресенье!
«Мальчишки» — Тэд и Уилли Линкольны — семи и десяти лет от роду, безусловно, вносили оживление в жизнь Белого дома (а по некоторым свидетельствам, были его бичом). В первый год отцовского президентского срока мальчики часами сломя голову носились по особняку и прилегающей территории. Чиновников это раздражало, однако самому Линкольну позволяло иногда отвлечься от управления государством и ведения войны.
Порой (признаюсь, даже слишком часто) за весь день с пробуждения до отхода ко сну меня радуют только шумные игры мальчиков. Как только предоставляется возможность, я с упоением гоняюсь за ними и борюсь, вне зависимости от того, кому случится нас лицезреть. Не далее как неделю назад [сенатор от штата Айова Джеймс] Граймс вошел в кабинет, желая переговорить со мной, и обнаружил, что меня пригвоздили к полу четверо мальчишек: Тэд с Уилли держали меня за ноги, а Дружок и Холли
[52]— за руки. «Сенатор, — обратился я к вошедшему, — не могли бы вы обсудить условия моего освобождения?»
Мэри полагает, что подобные игры ниже президентского достоинства, но если бы я был лишен этих быстротечных минут, наполненных радостью и весельем, спятил бы через месяц.
Эйб всем троим мальчикам был любящим и заботливым отцом. Но Роберт уехал в Гарвард (там его охраняли люди из местных и несколько вампиров), а Тэд был еще «слишком мал и непоседлив», так что больше всего Линкольн привязался к Уилли.
В нем обнаружилась ненасытная любовь книгам и загадкам. Если где-то случается драка, Уилли непременно примирит спорщиков. Некоторые говорят, что мы очень похожи, но я не согласен: Уилли добрее меня, да и умом быстрее.
Радуясь победе тем воскресным днем, Эйб увидел в окно кабинета, что дети играют на заиндевелой лужайке.
Тэд с Уилли, как это у них водилось, устроили военно-полевой суд над Джеком,
[53]обвинив его в очередном преступлении. Ярдах в десяти от них поеживались от холода двое солдат (сами еще мальчишки). Они, видимо, не могли в толк взять, за что им такое задание.
Это были двое из дюжины живых охранников, день и ночь стороживших Белый дом. По настоянию Эйба Мэри и мальчиков неизменно сопровождали два человека (или один вампир). В 1862 году дом никак не был огорожен. Прохожие могли свободно прогуливаться по лужайкам и даже заходить на первый этаж особняка. Журналист Ноа Брукс писал: «Мытые и немытые толпы свободно входили в дом и выходили из него». Как бы там ни было, «толпам» запрещалось иметь при себе огнестрельное оружие.
В половине четвертого от Лафайетт-сквер к Белому дому прошел невысокий бородатый человек с винтовкой. Караульный у северного входа вскинул оружие и громко приказал мужчине остановиться.
Заслышав шум, я выглянул в окно с северной стороны и увидел, что человек продолжает двигаться вперед с винтовкой наперевес. Раздался крик: «Стой, стрелять буду!» Со всех сторон сбежались часовые.
Трое охранников двигались быстрее остальных. Они не боялись пуль. Завидев их (и, подозреваю, их клыки), человек наконец бросил винтовку и поднял руки вверх. Мои друзья сшибли его на землю. Леймон обыскал его, пока вампиры из «троицы» держали незнакомца за руки и за ноги. Позже мне передали, что он был напуган и, кажется, не понимал, что происходит. «Он дал мне десять долларов! — повторял он со слезами на глазах. — Десять долларов!»
Страх прошел, и тут я заметил среди остальных караульных двух молодых парней.
У Эйба сердце ушло в пятки. Он смотрел на тех самых ребят, которые должны были охранять Уилли с Тэдом. Дети остались одни.
Мальчики так увлеклись игрой, что не услышали криков и не заметили, как замерзшие охранники бросились кому-то на подмогу. В этот самый момент к ним подошел незнакомец.
Они бы и на него не обратили внимания, если бы он не наступил каблуком на игрушечного солдатика и не положил конец игре. Уилли с Тэдом подняли глаза и увидели мужчину среднего роста и телосложения. На нем был черный плащ, черная шляпа и шарф. Глаза незнакомца скрывались за темными очками, а губы терялись под густыми каштановыми усами. «Привет, Уилли, — произнес он. — Я бы хотел, чтобы ты передал послание своему отцу».
На этот раз охрана сбежалась на крики Тэда.
Первыми примчались вампиры, за ними по пятам следовал Леймон и несколько солдат. Я стремглав слетел вниз по лестнице со стороны Южного портика и бросился к Тэду. Он плакал, но, кажется, был цел и невредим. Уилли же тер язык рукавом курточки и яростно отплевывался. Я подхватил сына на руки и тщательно осмотрел его лицо и шею, вознося молитвы, чтобы на теле не обнаружилось ран.
«Вон он!» — закричал Леймон, указывая на человека, который бежал куда-то на юг.
Вместе с «троицей» мой друг бросился в погоню, а остальные охранники повели нас в дом. «Живым брать! — крикнул я вслед. — Живым!»
Леймон с «троицей» помчался за убегающим незнакомцем по Пенсильвания-авеню и дальше, через Эллипс.
[54]Леймон вскоре запыхался и понял, что не сможет бежать так быстро. Тогда он выхватил револьвер и, не обращая внимания на ни в чем не повинных прохожих, которые могли пострадать от его действий, принялся палить в беглеца, пока не кончились патроны.
«Троица» настигала свою жертву. Четверо вампиров спешили на юг, в сторону недостроенного монумента Вашингтона, прямо через окружавшее его поле, которое служило пастбищем для скота. Строительство массивного мраморного обелиска (его возвели на сто пятьдесят футов и планировали сделать еще вдвое выше) застопорилось, а в его тени соорудили временную скотобойню, чтобы обеспечивать мясом голодных солдат. Незнакомец скрылся в длинном деревянном бараке. Кажется, он отчаялся оторваться от преследователей, которые теперь отставали от него всего на пятьдесят ярдов. Может, внутри найдутся ножи, которыми получится отбиться… Кровь собьет вампиров со следа… Хоть что-нибудь.
Но в то воскресенье на бойне не оказалось туш. Рабочие не резали скот. С балок под потолком свисала дюжина крюков. Лучи вечернего солнца просачивались сквозь двери с обоих концов барака и отражались от полированного металла. Незнакомец бежал по окровавленному полу. Он искал укрытие. Или оружие. Но ничего не нашел.
Река… На реке они отстанут…
Он бросился к двери, распахнутой с другой стороны бойни, решив бежать к реке Потомак.
Там он сможет нырнуть под воду и уйти. Но вход перегородил какой-то мужчина.
Другая дверь…
Незнакомец замер и обернулся: за спиной у него встали еще двое.
Бежать было некуда.
Он стоял посередине продолговатого барака, а преследователи приближались с обеих сторон — медленно, осторожно. Они собирались его поймать. Пытать его. Вызнать, кто его послал и что он сделал с мальчиком. Если он попадется, то, скорее всего, все им выложит. Этого нельзя допустить.
Преследователи приблизились. Незнакомец улыбнулся:
— Знайте, — сказал он, — вы — рабы рабов.
Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза и бросился на ближайший крюк. Острие вошло прямо в сердце.
Мне нравится думать, что в последний миг жизни, когда все его тело содрогнулось в предсмертной судороге, а кровь хлынула из носа и изо рта и полилась вниз, смешиваясь с кровью животных, у него под ногами разверзся ад и он ощутил начало вечной агонии. Мне нравится думать, что он боялся.
* * *
Охранники заперли Белый дом и обыскали прилегающую территорию. Уилли сидел в отцовском кабинете и спокойно рассказывал, что произошло, а его тем временем осматривал врач.
Сын объяснил, что незнакомец схватил его за подбородок, заставил открыть рот и влил ему на язык что-то «горькое». Мне немедленно вспомнилась мамина смерть от нескольких капель вампирской крови, и меня охватило тихое отчаяние. Я не желал верить, что мой любимый мальчик разделит участь моей матери. Доктор не обнаружил ни ран, ни симптомов отравления, но в качестве меры предосторожности все же заставил Уилли проглотить несколько ложек угольного порошка
[55](сына это расстроило больше, чем само нападение).
Той ночью Мэри занялась Тэдом (его совершенно потрясли события минувшего дня), а я сидел возле постели Уилли и смотрел, как он спит. Я пытался уловить малейшие признаки болезни. К величайшему облегчению, на следующее утро сын прекрасно себя чувствовал, и я уже тешил себя слабой надеждой, что он отделается испугом.
Но когда понедельник близился к вечеру, Уилли начал жаловаться на усталость и плохое самочувствие. На вторую ночь у него начался жар. Становилось все хуже. Я бросил все дела и созвал к сыну лучших врачей в Вашингтоне.
Они пытались облегчить симптомы, но не могли найти лекарства. Три дня и три ночи мы с Мэри неусыпно бодрствовали у детской кроватки и молились о выздоровлении сына. Мы искренне верили, что молодость вкупе с провидением помогут ему справиться с болезнью. Уилли спал, а я читал вслух отрывки из его любимых книг, перебирал мягкие каштановые волосы и отирал пот с его лба. На четвертый день мы решили, что наши молитвы услышаны. Уилли стало легче, и я снова поверил в лучшее. Его не могли напоить кровью вампира, твердил я себе, не то бы он уже умер.
Но всего через несколько часов Уилли снова сделалось хуже. Его постоянно тошнило, он не мог ни есть, ни пить. Мальчик ослабел, а жар никак не спадал. На девятый день Уилли не смог пробудиться ото сна. А на десятый, несмотря на все усилия самых лучших врачей, стало ясно, что ребенок умирает.
Мэри не выдержала бы, если бы еще один сын умер у нее на руках. Я прижал спящего мальчика к груди и качал его — всю ночь, все утро и весь день. Я не желал отпускать его, не желал расставаться с самой призрачной надеждой на выздоровление, не верил, что Бог может быть таким жестоким.
Во вторник, 20 февраля 1862 года, Уилли Линкольн скончался на руках у отца.
Элизабет Кекли, бывшая рабыня, служила портнихой у Мэри Линкольн. Много лет спустя она вспоминала, что Авраам не стыдился своих слез. Все его долговязое тело сотрясалось от рыданий. «Гений и великий человек, — говорила Элизабет, — оплакивал кумира своей любви».
Джон Николэй утверждал, что крепкий, высокий президент ходил по кабинету «словно в трансе».
— Что ж, Николэй, — сказал Эйб, уставившись в пространство, — мой мальчик умер. Его больше нет.
Линкольн успел дойти до кабинета и только там расплакался.
В последующие четыре дня президент почти не занимался государственными делами. Зато заполнил около двадцати страниц в дневнике. Порой — жалобами и стенаниями…
[Уилли] никогда не познает женской ласки, не испытает радости первой любви. Ему не доведется держать на руках своего крошечного сына. Он никогда не прочтет великих книг, не увидит прекраснейших городов мира. Не встретит новый рассвет, не почувствует, как на лицо падает капелька дождя…
Порой — размышлениями о самоубийстве…
Я понял, что покой в жизни наступает только с ее концом. Так дай же мне очнуться от страшного сна, от краткого и бессмысленного кошмара, наполненного потерями, страданиями и вечными жертвами. Все, кого я люблю, ожидают меня на той стороне. Пусть мне достанет храбрости наконец открыть глаза.
А порой — слепой яростью…
Я хочу заглянуть в лицо тому трусливому Богу, который наслаждается моими горестями! Заглянуть в лицо тому, кто, шутя, истребляет детей! Крадет невинных сыновей из объятий матерей и отцов. О, дайте мне заглянуть ему в глаза и вырвать его черное сердце! Дайте сразить его, так же как я сражал его демонов!
* * *
Тело Уилли должны были перевезти в Спрингфилд, а там — похоронить рядом с домом Линкольнов. Но Эйб не мог смириться с тем, что любимый мальчик окажется так далеко, поэтому в последний момент было решено, что до конца президентского срока Авраама тело его сына будет покоиться в вашингтонской крипте. Через два дня после похорон (Мэри, сраженная горем, не смогла на них присутствовать) Эйб вернулся в крипту и приказал вскрыть гроб.
Я присел подле него, как сидел много раз за его короткую жизнь. Я словно ждал, что он очнется и обнимет меня, ибо бальзамировщик проделал поистине мастерскую работу. Казалось, что Уилли просто спит. Я провел с ним час или даже больше, ласково говорил. Смеясь, я рассказывал сыну о его детских проказах… О первых шагах… Вспоминал его удивительный смех… Говорил, что всегда буду его любить. Когда наше время истекло и гроб снова закрыли, я заплакал. Мне было невыносимо думать, что Уилли останется в этом холодном и темном ящике. Он будет один, и я не смогу его утешить.
На всю следующую неделю, пока Мэри была прикована к постели, Эйб заперся в своем кабинете. Опасаясь за здоровье президента, Николэй и Хей отменили все встречи на неопределенный срок, а Леймон с вампирами «троицы» круглые сутки дежурил под дверью. В те дни десятки сочувствующих желали выразить Линкольну свои соболезнования. Их благодарили и вежливо отваживали до вечера 28 февраля, когда одного посетителя проводили прямо к Аврааму.
Он назвал свое имя, и отказать ему не смогли.
IV
— Не могу даже представить, каково тебе пришлось, — сказал Генри. — На твоих плечах — ответственность за целую нацию. Бремя войны. А теперь и новая тяжесть: ты похоронил еще одного сына.
Эйб сидел рядом с камином. Старый топор висел над очагом.
— Зачем ты явился, Генри? Чтобы лишний раз напомнить о моих злоключениях? В таком случае смею тебя уверить: я прекрасно о них осведомлен.
— Я пришел выразить старому другу соболезнования и предложить тебе вы…
— Нет! — Эйб захлебнулся криком. — Не желаю слушать! Не позволю тебе снова меня терзать!
— Я пришел не затем, чтобы терзать тебя.
— Тогда зачем, Генри? Ответь, зачем ты пришел? Решил полюбоваться на мои мучения? Поглядеть, как у меня по щекам текут слезы? Вот, смотри! Доволен?
— Авраам…
Эйб встал.
— Генри, всю жизнь я выполняю твои поручения! Всю жизнь! И что? Разве я счастлив от этого? Все, кого я любил, пали жертвами твоих собратьев! Я все тебе отдал. А что взамен?
— Моя вечная преданность, защита от…
— Смерть! — вскричал Эйб. — Ты подарил мне смерть!
Он бросил взгляд на топор над камином.
Все, кого я любил…
— Авраам, не поддавайся отчаянию. Вспомни мать, вспомни, что она шептала тебе перед смертью.
— Не заговаривай мне зубы, Генри! И не надо притворяться, что тебе есть дело до моих страданий! Ты думаешь только о собственном деле! О своей войне! Да что ты знаешь о потерях?
Теперь поднялся и Генри.
— Авраам, я
триста летоплакивал жену и ребенка! Оплакивал жизнь, которую у меня украли, тысячи привязанностей, которые стерло время! Ты понятия не имеешь, на что я пошел, лишь бы защитить тебя! Понятия не имеешь, как я стра…
Вампир взял себя в руки.
— Нет, — сказал он наконец. — Нет, так нельзя. Мы слишком далеко зашли. — Генри взял плащ и шляпу. — Я скорблю о твоей потере. Мое предложение остается в силе. Если решишь, что Уилли лучше оставаться в гробу, — да будет так.
Когда он произнес имя Уилли, у меня помутился рассудок. От бесстрастных слов Генри я впал в ярость, схватил топор со стены и с воплем нанес удар. Я промахнулся всего на дюйм, разрубил часы на каминной полке. Тогда я выпрямился и снова замахнулся, но Генри перепрыгнул прямо через обух. У нас за спиной распахнулась дверь: в кабинет ворвались двое вампиров из «троицы». Увидев нас, они нерешительно замерли, не зная, к кому бросаться на подмогу. Леймон не терзался подобными вопросами. Он влетел в кабинет, немедленно вытащил револьвер и прицелился в Генри, но выстрелить не успел: ему помешал один из вампиров.
Генри стоял в центре комнаты, опустив руки. Я снова бросился на него, вскидывая на бегу топор. Генри и глазом не моргнул. Он перехватил рукоять топора, который я собирался обрушить ему на голову, переломил ее пополам и отбросил на пол. Я кинулся на него с кулаками, но он схватил меня за руки и выкрутил их так, что я упал на колени. Генри, не отпуская, опустился сзади и прижал клыки к моей шее.
«Нет!» — Леймон бросился к нам.
Его удержали вампиры. Я чувствовал, как по моей коже скользят две острейшие бритвы.
«Давай!» — заорал я.
Покой в жизни наступает только с ее концом…
«Давай, ну пожалуйста!»
Он вонзил клыки мне в шею, и я почувствовал, как по коже стекают тонкие струйки крови. Я закрыл глаза и приготовился к свиданию с неизведанным, к новой встрече с моими любимыми мальчиками… Но этому было не суждено сбыться.
Генри отпустил меня.
«Некоторые люди представляют слишком большой интерес, чтобы их убивать, Авраам».
Он встал на ноги, снова взял плащ и шляпу, а потом вышел за дверь, прямо к трем охранникам, сердца у которых бились быстрее моего.
— Генри…
Он обернулся.
— Я доведу войну до конца… Но я не желаю видеть больше ни одного вампира в своей жизни.
Генри слегка поклонился:
— Господин президент…
С этими словами он исчез.
Больше Эйб никогда в жизни его не увидит.
Глава 12
«Заморим их голодом»
Мы искренне надеемся, мы истово молимся, чтобы война, эта тяжкая беда, поскорее прошла. Но если Богу угодно, чтобы она продолжалась… пока каждая капля крови, выбитая кнутом, не будет отплачена другой каплей, из ран, нанесенных мечом, как было сказано три тысячи лет назад, так и сейчас должно быть сказано: «суды Господни истина, все праведны».
[56] Линкольн, вторая инаугурационная речь 4 марта 1865 г.
I
Вражеские войска наступали на Вашингтон, и Эйб решил наконец увидеть бой собственными глазами.
Одиннадцатого июля 1864 года, презрев уговоры личной охраны, Линкольн в одиночестве поскакал к форту Стивенс.
[57]Генерал Джубал А. Эрли собрал семнадцать тысяч конфедератов и повел их в дерзкое наступление на северные укрепления Вашингтона. Офицеры Союза встретили президента и препроводили его прямо в форт, за толстые каменные стены, где он мог бы наслаждаться безопасностью, расслабиться и пить прохладительные напитки.
Я приехал не затем, чтобы меня баловали, и не затем, чтобы от других слышать о ходе сражения. Я намеревался сам увидеть все ужасы войны, понять, что другие пережили за три долгих года, пока я отсиживался в теплом доме и наслаждался достатком. Офицеры всеми силами пытались отговорить меня, но все же я настоял на своем и через парапет наблюдал, как в соответствии с традициями ребята выстроились и принялись друг друга расстреливать. Я видел, как солдат разрывало [пушечными ядрами] и как они протыкали друг друга штыками.
Должно быть, мятежные стрелки в тот день, приметив Линкольна в цилиндре, сочли это неслыханной удачей. Всего за несколько минут мимо президента просвистели три пули. Каждый раз соратники Авраама в ужасе вздрагивали. Наконец, когда офицеру Союза, стоявшему рядом с ним, пуля попала в голову, Линкольн почувствовал, что кто-то дергает его за полу сюртука.
Первый лейтенант (и будущий судья Верховного суда) Оливер Уэнделл Холмс крикнул ему:
— Слезай, болван!
Эйб не послушался.
Он совершенно лишился страха смерти.
* * *
В Белом доме больше не осталось вампиров. Линкольн изгнал их после смерти Уилли и ссоры с Генри. Даже «троицу», самых умелых и преданных охранников, отправили обратно в Нью-Йорк.
Я спасу Союз, потому что он того заслуживает. Я защищу его в память о тех, кто строил его своей кровью и гением, ради грядущих поколений, которые заслужили свободу. Каждый свой горестный час я отдам борьбе за мир и победу. Но будь я проклят, если еще хоть раз взгляну на вампира.
За семьей Авраама присматривали теперь одни только смертные, а самого президента, по его собственному настоянию, охраняли все меньше. Каждый день он вводил новые ограничения для своих караульных, каждый день сокращал список комнат, куда им дозволено было входить. Невзирая на возражения Уорда Хилла Деймона, в хорошую погоду Эйб выезжал в открытой коляске, а после наступления темноты в полном одиночестве прогуливался от Белого дома до военного министерства. Позже Леймон писал в своих воспоминаниях:
Полагаю, дело было не только в бесстрашии. Мне кажется, он призывал смерть.
Запись в дневнике от 20 апреля 1862 года отражает фатализм Эйба:
На протяжении недели в Белом доме я встречаю тысячу незнакомцев. Должен ли я в каждом из них предполагать убийцу? Говоря откровенно, любой, кто решит пожертвовать жизнью ради того, чтобы убить меня, не встретит препятствий на своем пути. Значит ли это, что я должен запереться в железную коробку и дожидаться окончания войны? Если Господу угодно прибрать мою душу, он знает, где ее искать. Он волен сделать это когда пожелает и тем образом, каким сочтет необходимым.
Со временем, при помощи одной только силы воли, Эйб справится с унынием, как это бывало и раньше. Вскоре после смерти Уилли, когда давний друг Линкольна, Уильям Маккуллох, погибнет, сражаясь за Союз, Авраам напишет письмо его дочери. Слова утешения будут предназначены не столько осиротевшей девушке, сколько самому Линкольну:
Полное облегчение наступит только со временем. Сейчас невозможно представить, что когда-нибудь вам станет лучше. Ведь так? Но нет, вы снова будете счастливы. Это знание, без сомнения, истинное, немного уменьшит вашу боль в настоящем. Я на своем опыте знаю, о чем говорю. Вам нужно только поверить, и сразу же станет легче. Воспоминания о вашем дорогом отце вместо мучительной боли будут рождать сладкую грусть, чище и возвышеннее, чем вы когда-либо испытывали.
Эйб взял себя в руки и пытался жить дальше, а вот Мэри становилось все хуже.
Она не может заставить себя встать с постели долее чем на час. Не может ухаживать за Тэдом, который скорбит не только о брате, но и о матери. Порой сам вид ее рождает во мне злость. Мне стыдно, ведь она не виновата ни в приступах ярости, ни в том, что верит шарлатанам, которые утверждают, будто за деньги смогут «наладить сообщение» с нашими дорогими сыновьями. Она вынесла больше, чем должно пережить любой матери. Я опасаюсь, что Мэри навсегда утратила рассудок.
II
Эйб не желал напрямую общаться с Генри или с представителями Союза, однако он был достаточно умен, чтобы не отказываться от их помощи, необходимой для победы в войне. Нью-йоркский зал, где Линкольн впервые узнал о Союзе и планах северных вампиров, превратившись в зал военного совета, наполнился картами и исписанными мелом досками. Там появился даже телеграф. Союз наладил сообщение с европейскими вампирами, которые сочувствовали делу северян. Вампиры сражались, когда могли, и передавали разведке Белого дома сведения, которые им удавалось раздобыть. Всей секретной информацией занимался Сьюард. Он прочитывал все сообщения, сжигал их, а потом пересказывал сведения президенту. Вот что пишет Линкольн 10 июня 1862 г.:
Сегодня мне сообщили, что конфедераты передают пленников вампирам-южанам для пыток и казни. «Нам доложили, — сказал мне Сьюард, — что людей вешают вниз головой и растягивают между столбами. Два вампира берут пилу и медленно распиливают пленника пополам, начиная с [паха]. В это время третий вампир ложится прямо под несчастным и пьет кровь, которая стекает по его телу. Поскольку голова расположена ниже всего, мозг все время снабжается кислородом, и пленник остается в сознании, пока зубья пилы терзают его живот, а после и грудь. Остальных узников заставляют смотреть на казнь товарищей, а затем и самих обрекают на такую же участь».
На второе лето войны среди солдат Союза пошли слухи о южных «призраках» и «демонах», которые крадут людей прямо из палаток и пьют кровь. По вечерам, когда солдаты собирались у костра, они распевали излюбленную песенку:
От Флориды до Вирджинии он шумит по всей стране,
Ведь мятежник Джонни дал клятву сатане.
Теперь на север двинулся, змеей прокрался, гад,
Чтоб в огненную бездну тащить наших ребят.
Известен по крайней мере один случай, когда слухи привели к тому, что солдаты Союза расправились со своим сослуживцем. 5 июля 1862 года пятеро солдат из части, стоявшей неподалеку от плантации Беркли в Вирджинии, убили рядового Моргана Слосса.
Ночью они выволокли его из палатки и принялись бить, обвиняя в том, что он «демон-кровопийца». (Если бы парень и в самом деле оказался вампиром, он уж сумел бы получше за себя постоять.) Солдаты привязали его к коновязи и продолжили избивать палками и лопатами, требуя, чтобы он сознался. «Скажи, что ты демон-кровопийца, и мы тебя отпустим!» Наконец парень расплакался и стал умолять о прощении. Еще через четверть часа с его окровавленных губ сорвалось невнятное признание. Подозреваю, что мальчишка бы и Господом Богом назвался, пообещай они ему освобождение. Услышав признание, солдаты облили его маслом и сожгли заживо. Он наверняка испугался… Ничего не понимал… Когда я думаю об этом случае, у меня сжимаются кулаки. Если бы только каким-то чудом я мог оказаться там и вмешаться…
Эйба происшествие крайне обеспокоило — не только своей жестокостью. Это означало, что стратегия конфедератов приносит плоды.
Как мы можем надеяться одержать победу в войне, если наши солдаты начали убивать друг друга? Как нам одолеть противника, если скоро наши воины будут слишком перепуганы, чтобы сражаться? На каждого вампира-союзника приходится десять вампиров, выступающих на стороне врага. Как мне с ними бороться?