— Достаточно много, чтобы вызвать подозрения, — усмехнулась она.

— Подозрения?

— В моем человеческом происхождении, — сказала Габриэлла, щуря глаза — потрясающие глаза цвета морской волны, густо подведенные серыми тенями. — Кое-кто в организации считает, что я одна из «них». Видимо, пора уходить. Меня подозревали всю жизнь.

Верлен оглядел ее с ног до головы, от черных ботинок до красных губ. Он хотел попросить ее объяснить, что случилось накануне вечером, зачем ее послали следить за его квартирой.

— Идемте, у вас нет времени выслушивать мои жалобы, — сказала Габриэлла, повернулась на пятках и стала подниматься по узким деревянным ступенькам. — Идемте наверх.

Верлен последовал за Габриэллой по скрипучей лестнице. На верхней площадке она открыла дверь и ввела Верлена в темное помещение. Когда глаза привыкли, он увидел длинную узкую комнату, заставленную мягкими креслами, книжными полками до самого потолка, лампами от Тиффани, возвышающимися на краю столов, как странные птицы с ярким оперением. На стенах висели картины в тяжелых позолоченных рамах, написанные маслом, но он не разглядел, что именно на них изображено. Потолок круто уходил вверх — комната находилась под самым скатом крыши. Штукатурка была в желтых пятнах — видимо, крыша время от времени протекала.

Габриэлла предложила Верлену сесть, а сама отодвинула шторы, и сквозь высокие узкие окна в комнату хлынул свет. Верлен подошел к ряду неоготических стульев с прямыми спинками, аккуратно поставил рядом спортивную сумку и опустился на очень твердое сиденье. Ножки стула заскрипели под его тяжестью.

— Буду говорить без иносказаний, мистер Верлен, — сказала Габриэлла, усаживаясь на такой же стул рядом с ним. — Вам повезло, что вы остались в живых.

— Кто это был? — спросил Верлен. — Что им было нужно?

— Совершенно случайно, — продолжала Габриэлла, игнорируя вопросы Верлена и его растущее волнение, — вам удалось скрыться от них целым и невредимым.

Бросив взгляд на его свежую рану, которая только начинала подсыхать, она добавила:

— Или почти невредимым. Вам повезло. Вы сбежали с тем, что им нужно.

— Вы, наверное, были там несколько часов. Откуда еще вы могли знать, что они следят за мной? Откуда вы знали, что они взломают дверь?

— Я не экстрасенс, — заметила Габриэлла. — Я ждала достаточно долго, и дьяволы явились.

— Вам позвонила Эванджелина? — спросил Верлен.

Габриэлла не ответила. Она не собиралась выдавать ему свои секреты.

— Мне кажется, вам известно, что они сделали бы, если бы нашли меня, — сказал Верлен.

— Забрали бы письма, разумеется, — холодно ответила Габриэлла. — Как только письма оказались бы в их руках, они бы убили вас.

Верлен несколько секунд раздумывал над сказанным. Он не понимал, почему эти письма настолько важны.

— У вас есть предположения, зачем им это нужно? — спросил он.

— У меня есть предположения обо всем, мистер Верлен, — в первый раз за время их краткого знакомства улыбнулась Габриэлла. — Во-первых, они верят, как и я, что в этих письмах содержится ценная информация. Во-вторых, эта информация им очень нужна.

— Нужна настолько, чтобы убить из-за нее?

— Разумеется, — ответила Габриэлла. — Они много раз убивали ради гораздо менее важной информации.

— Я не понимаю, — сказал Верлен. — Они не читали писем Инносенты.

Он поставил спортивную сумку к себе на колени — это защитное движение, как он мог видеть по вспышке в ее взгляде, не укрылось от внимания Габриэллы.

— Вы уверены?

— Я не давал их Григори, — объяснил Верлен. — Я не знал, что именно они собой представляют, когда нашел их, и хотел убедиться в их подлинности, перед тем как рассказать ему. В моей работе полагается проверить все заранее.

Габриэлла выдвинула ящик небольшого секретера, вынула из портсигара сигарету, сунула ее в лакированный мундштук и прикурила от маленькой золотой зажигалки. Комнату наполнил аромат пряного табака. Она протянула портсигар Верлену, и он закурил тоже. Сейчас ему не помешал бы и глоток чего-нибудь покрепче.

— Честно говоря, — наконец сказал он, — я понятия не имею, как ввязался во все это. Я не знаю, почему те люди, или кто они на самом деле, пришли ко мне домой. Признаюсь, я собрал кое-какую необычную информацию о Григори, работая на него, но всем известно, что человек — странное существо. Я уже начинаю думать — может, я просто сошел с ума? Вы можете объяснить, почему я здесь?

Габриэлла смотрела на него, словно подбирая подходящий ответ.

— Я привезла вас сюда, мистер Верлен, потому что вы нужны нам, — сказала она.

— Нам? — удивился Верлен.

— Мы просим, чтобы вы помогли нам вернуть кое-что очень ценное.

— Находку, сделанную в Родопских горах?

Габриэлла побледнела — ему удалось удивить ее.

— Вам известно о поездке в Родопы? — спросила она, вновь обретая самообладание.

— О ней упоминается в письме Эбигейл Рокфеллер, которое Эванджелина показала мне вчера. Тогда я подумал, что речь идет о какой-то древности, к примеру о греческой глиняной посуде или о произведении фракийского искусства. Но теперь я понимаю, что это гораздо более ценная находка, чем несколько глиняных кувшинов.

— Гораздо более ценная, — подтвердила Габриэлла, докурила сигарету и раздавила окурок в пепельнице. — Но ее ценность другая, нежели вам представляется. Ее ценность не определяется деньгами, хотя за последние две тысячи лет было потрачено очень много золота, чтобы заполучить ее. Давайте договоримся так — она имеет огромную ценность с древних времен.

— Это исторический артефакт? — спросил Верлен.

— Можно сказать и так, — кивнула Габриэлла и скрестила руки на груди. — Вещь очень старая, но это не музейная редкость. Сегодня она так же значима, как и когда-то. Она может затронуть жизни миллионов людей и, что еще более важно, по-другому направить ход истории.

— Звучит загадочно, — сказал Верлен и погасил сигарету.

— У нас нет времени разгадывать загадки. Ситуация намного сложнее, чем вы думаете. То, что случилось с вами сегодня утром, — очередное звено в цепи событий, которые начались много лет назад. Уж не знаю, как вы впутались, но благодаря письмам, которые находятся у вас, сделались главным действующим лицом.

— Не понимаю.

— Вам придется довериться мне, — проговорила Габриэлла. — Я обо всем расскажу вам, но мне нужен обмен. За это знание вы поплатитесь своей свободой. После сегодняшнего вечера либо вы станете одним из нас, либо вам придется скрываться. В любом случае вы проведете всю оставшуюся жизнь, опасаясь преследования. Как только вы узнаете историю нашей миссии и то, как с этим связана миссис Рокфеллер — а это лишь очень незначительная часть большого и сложного рассказа, — вы станете участником ужасной драмы, из которой нет выхода. Возможно, это звучит как крайность, но как только вы узнаете правду, ваша жизнь изменится безвозвратно. Пути назад нет.

Верлен отвел взгляд, осмысливая сказанное Габриэллой. Хотя он чувствовал себя так, будто его попросили встать на краю пропасти, а потом велели перепрыгнуть через нее, ему хотелось продолжения.

— Вы считаете, — сказал он, — что в письмах говорится о находке, сделанной во время экспедиции.

— Не о находке, а о том, что было скрыто, — пояснила Габриэлла. — Они отправились в Родопские горы, чтобы вернуть лиру. Точнее, кифару. На короткое время она оказалась в наших руках. Затем ее снова спрятали. Наши враги — чрезвычайно богатая и влиятельная группа — хотят найти ее так же сильно, как и мы.

— Это они были в моей квартире?

— Людей, проникших в вашу квартиру, наняли наши враги, все верно.

— Персиваль Григори принадлежит к этой группе?

— Да, — ответила Габриэлла. — Он очень важен для них.

— То есть, работая на него, я работал против вас.

— Как я уже говорила, вы для них на самом деле ничего не значите. Ему вредно и чрезвычайно опасно быть публичным, поэтому он всегда нанимал «одноразовых» — его слово, не мое, — чтобы провести для него расследование. Он использует их, чтобы раскопать информацию, а затем убивает. Это чрезвычайно эффективная мера безопасности.

Габриэлла зажгла следующую сигарету. В воздухе висели клубы дыма, словно туман.

— Эбигейл Рокфеллер работала на них?

— Нет, — сказала Габриэлла. — Как раз наоборот. Госпожа Рокфеллер работала с матерью Инносентой, чтобы найти подходящий тайник для футляра с лирой. После войны Эбигейл Рокфеллер прекратила с нами всякое общение, и мы не знаем почему. Из-за этого у нас возникло много проблем. Мы понятия не имели, куда она дела футляр. Одни считают, что лира спрятана в Нью-Йорке. Другие полагают, что она отослала ее обратно в Европу. Мы отчаянно пытались найти тайник, если он вообще существует.

— Я прочитал письма Инносенты, — с сомнением сказал Верлен. — Не думаю, что они расскажут о том, что вы надеетесь найти. Гораздо больше смысла отправиться к Григори.

Габриэлла сделала глубокий вдох, словно потеряв терпение.

— Я бы хотела кое-что показать вам, — сказала она. — Возможно, это поможет вам понять, с кем мы имеем дело.

Поднявшись, она сбросила пальто. Руки, испещренные прожилками вен, пробежались по пуговицам, и она сняла черную шелковую рубашку.

— Вот, — спокойно сказала она, — вот что случается с теми, кто попадает в руки противника.

Верлен смотрел, как Габриэлла поворачивается в свете солнца из окна. Ее тело покрывали толстые полосы шрамов, они пересекали спину, грудь, живот и плечи. Казалось, ее изрезали острейшим ножом мясника. Глядя на беспорядочные рубцы, Верлен предположил, что раны не были зашиты. Кожа казалась розовой и кровоточащей. Расположение шрамов говорило о том, что Габриэллу избивали или, еще хуже, резали ножом.

— Боже мой, — произнес Верлен, пораженный видом искореженной плоти, ужасным, но странно нежным розовато-перламутровым цветом шрамов. — Как это случилось?

— Я считала, что смогу перехитрить их, — сказала Габриэлла. — Я верила, что более мудра, более сильна, более искусна, чем они. Во время войны я была лучшим ангелологом во всем Париже. Несмотря на возраст, я быстрее всех сделала карьеру. Это правда. Поверьте — я всегда была лучшей в своем деле.

— Это произошло во время войны? — спросил Верлен, пытаясь осознать подобную жестокость.

— В юности я работала как двойной агент. Я стала любовницей наследника самой могущественной вражеской семьи. За моей работой наблюдали, и вначале мне удалось добиться больших успехов, но в конце концов меня разоблачили. Если кто-то и мог внедриться так глубоко, то только я. Посмотрите хорошенько на то, что со мной сделали, мистер Верлен, и представьте себе, что они сделают с вами. Ваша наивная американская вера в то, что добро всегда побеждает зло, не спасет вас. Гарантирую — вы будете обречены.

Верлен не мог смотреть на Габриэллу, но не мог и отвернуться. Его взгляд блуждал по извилистой розовой дорожке шрама от ключицы до бедра.

— Как можно надеяться победить их?

— Об этом, — сказала Габриэлла, надела блузку и застегнула пуговицы, — я расскажу после того, как вы отдадите мне письма.

Верлен поставил ноутбук на стол Габриэллы и включил его. Жесткий диск щелкнул, и монитор замерцал, оживая. Вскоре все файлы, включая исследовательские документы и отсканированные письма, возникли в виде иконок на красочном рабочем столе — разноцветные воздушные шары, плывущие в голубом небе. Верлен открыл папку «Рокфеллер/Инносента» и отошел от компьютера, уступив место Габриэлле. Сквозь запыленное окно просматривался тихий холодный парк с замерзшими прудами, безлюдным катком, заснеженными аллеями, укрытой на зиму каруселью. Множество такси мчались на север мимо западной части Центрального парка, развозя людей в жилые кварталы. Кругом царила обычная городская суматоха.

Верлен оглянулся на Габриэллу. Она читала письма, затаив дыхание, подавшись к экрану, как будто слова могли исчезнуть в любой момент. Зеленоватый свет монитора падал на ее лицо, подчеркивая морщинки возле рта и глаз, и придавал темным волосам фиолетовый оттенок. Она вытащила из ящика стола лист бумаги и стала что-то на нем набрасывать, не глядя ни на Верлена, ни на строчки, появляющиеся из-под ее пера. Внимание Габриэллы так пристально сосредоточилось на экране, где скан очень четко передавал все складки бумаги и замысловатый мелкий почерк матери Инносенты, что она обратила внимание на Верлена только тогда, когда он встал рядом, заглядывая через плечо.

— В углу есть стул, — сказала она. — Это удобнее, чем склоняться над моим плечом.

Верлен принес антикварный табурет для пианино, придвинул его к Габриэлле и сел.

Она протянула руку, словно ожидала, что Верлен ее поцелует, и проговорила:

— Сигарету, s’il vous plaît.[48]

Верлен достал сигарету из фарфоровой шкатулки, вложил в лакированный мундштук и подал Габриэлле. Не глядя, она поднесла сигарету к губам.

— Мерси, — поблагодарила она.

Наконец Верлен раскрыл спортивную сумку, достал оттуда папку и, рискнув оторвать Габриэллу от чтения, произнес:

— Мне надо было сначала отдать вам это.

Она повернулась от компьютера и взяла у Верлена письма.

— Подлинники? — спросила она, внимательно рассмотрев их.

— На сто процентов подлинный материал, украденный из семейного архива Рокфеллеров, — ответил Верлен.

— Спасибо, — сказала Габриэлла, открыла папку и пролистала письма. — Конечно, мне было интересно, что с ними стало, и я подозревала, что они могут быть у вас. Скажите, сколько всего у вас копий?

— Все здесь, — ответил Верлен. — Подлинники у вас в руках.

Он указал на отсканированные письма на экране компьютера:

— А это сканы.

— Очень хорошо.

Верлену показалось, что она хочет сказать что-то еще. Но она молча встала, вынула из ящика банку с молотым кофе и поставила турку на горячую плиту. Когда кофе вскипел, Габриэлла поднесла турку к компьютеру и без предупреждения вылила кофе на ноутбук. Кипящая жидкость растеклась по клавиатуре. Экран побелел и погас. Компьютер отвратительно защелкал, а потом затих.

— Что вы наделали?

— Мы не можем позволить себе иметь больше копий, чем необходимо, — пояснила Габриэлла, хладнокровно вытирая руки от кофейной гущи.

— Да, но вы уничтожили мой компьютер.

Верлен нажал кнопку «Старт», надеясь, что ноутбук оживет.

— Технические гаджеты легко заменить, — сказала Габриэлла без намека на оправдание.

Она подошла к окну и прислонилась к стеклу, сложив руки на груди с самым безмятежным выражением лица.

— Мы не можем допустить, чтобы кто-то прочитал эти письма. Они слишком важные.

Она разложила пожелтевшие листы на низком столе. Всего было пять писем, каждое на нескольких страницах. Верлен встал рядом с Габриэллой, разглядывая затейливый почерк. Изящный, весь в завитушках, исключительно неразборчивый, он покрывал тонкие измятые листки нелинованной бумаги, подобно ленивым голубым волнам. В тусклом свете его было почти невозможно прочесть.

— Вы можете прочитать это? — спросила Габриэлла, склонилась над столом и повертела страницу, словно с другого ракурса почерк мог стать понятнее. — Мне очень трудно разобрать.

— Надо немного привыкнуть, — сказал Верлен. — Но да, я могу прочитать.

— Тогда вы поможете мне, — ответила Габриэлла. — Необходимо определить, содержится ли в письмах то, что нам нужно.

— Я попытаюсь, — согласился Верлен. — Но сначала я бы хотел узнать, что именно искать.

— Упоминания об особенных местах, — объяснила Габриэлла. — Местах, куда Эбигейл Рокфеллер имела полный доступ. Может быть, учреждения, которые она могла посещать в любое время. С виду невинные ссылки на адреса, улицы, гостиницы. Охраняемые места, разумеется, но не слишком.

— Это может быть половина Нью-Йорка, — сказал Верлен. — Если мне надо что-то обнаружить в этих письмах, я должен точно знать, что вы ищете.

Габриэлла уставилась в окно и начала рассказ.

— Давным-давно группу непослушных ангелов, которых называли «наблюдатели», осудили на заточение в одной из самых отдаленных областей Европы. Архангелы, которым поручили заключить их в темницу, связали наблюдателей и столкнули их в глубокую пещеру. Когда наблюдатели упали, архангелы услышали, как они кричат от мук. Это были столь великие муки, что, поддавшись жалости, архангел Гавриил бросил несчастным золотую лиру — лиру, олицетворявшую ангельское совершенство, лиру, музыка которой была настолько удивительной, что заключенные могли провести сотни лет, умиротворенные ее мелодиями. Ошибка Гавриила имела серьезные последствия. Лира принесла наблюдателям не только утешение, но и мощь. Они не только развлекались в недрах земли, они стали более сильными и честолюбивыми в своих желаниях. Они узнали, что музыка лиры дает им необычайную силу.

— Какую силу? — поинтересовался Верлен.

— Силу играть, словно Бог, — пояснила Габриэлла.

Она прикурила очередную сигарету и продолжила:

— Это явление преподавали исключительно на семинарах по небесному музыковедению самым лучшим студентам в ангелологических академиях. Поскольку Вселенная была создана вибрацией голоса Бога — музыкой Его Слова, — то, следовательно, Вселенную можно изменить, усовершенствовать или полностью уничтожить музыкой Его посланников, ангелов. Лира, как и прочие небесные инструменты, созданные ангелами, может вызвать такие изменения. По крайней мере, мы так считаем. Уровень силы этих инструментов многообразен. Наши музыковеды полагают, что при правильно подобранной частоте могут произойти многочисленные космические изменения. Возможно, небо станет красным, море фиолетовым, а трава — оранжевой. Возможно, солнце станет охлаждать воздух, а не нагревать его. Может быть, континенты населят дьяволы. Считается, что, кроме всего прочего, лира может делать больных здоровыми.

Верлен уставился на нее в изумлении. До сих пор она казалась ему вполне разумной женщиной.

— Сейчас вы вряд ли что-то поймете, — сказала она, взяла письма-подлинники и отдала их Верлену. — Но прочтите мне письма. Я бы хотела услышать их. Это поможет мне думать.

Верлен нашел самую раннюю дату — пятое июня сорок третьего года — и начал читать. Хотя стиль матери Инносенты был трудным — каждое предложение было велеречивым, каждая мысль была загнана в письмо, словно железным молотом, — вскоре он поймал ритм ее сочинений.

Первое письмо содержало лишь вежливый обмен формальностями, оно было составлено в осторожном, нерешительном тоне, как будто Инносента пробиралась к миссис Рокфеллер по темному коридору. Тем не менее странное упоминание о мастерстве миссис Рокфеллер обнаружилось даже в этом письме: «Пожалуйста, знайте, что Ваше безупречное художественное видение и мастерство импровизации отмечены и приняты». Эта ссылка очень воодушевила Верлена. Второе письмо было более длинным и более личным. В нем Инносента выражала благодарность госпоже Рокфеллер за важную роль, которую та сыграла в их будущей миссии, и — что Верлен отметил с особым триумфом — обсуждала рисунок, который миссис Рокфеллер, должно быть, вложила в письмо: «Наш восхитительный друг, нельзя не поражаться Вашим изысканным изображениям. Мы получаем их с великой признательностью и осмысливаем с благодарностью». Тон письма намекал на какое-то соглашение, заключенное между этими женщинами, хотя в нем не было ничего конкретного и, конечно, ничего о том, что план осуществился. В четвертом письме нашлось еще одно упоминание о ее мастерстве: «Как всегда, Ваша рука не ошибается, изображая то, что больше всего хочется созерцать глазу».

Верлен начал было объяснять свою теорию о рисунках миссис Рокфеллер, но Габриэлла раздраженно велела ему продолжать чтение.

— Читайте заключительное письмо, — сказала она. — То, что датировано пятнадцатым декабря сорок третьего года.

Верлен перебрал страницы, чтобы найти письмо:


«15 декабря 1943 г.


Любезнейшая миссис Рокфеллер!


Ваше последнее письмо прибыло в подходящий момент, поскольку мы готовились к ежегодным рождественским праздникам и теперь полностью готовы восславить рождение Господа нашего. Благотворительный базар, устроенный сестрами, имел гораздо больший успех, чем ожидалось, и, полагаю, мы продолжим получать много пожертвований. Ваша помощь — источник большой радости для нас. Мы благодарим Господа за Ваше великодушие и поминаем Вас в наших ежечасных молитвах. Ваше имя долго останется на устах сестер Сент-Роуза.
Благотворительная помощь, о которой Вы писали в ноябре, была с большим одобрением встречена всеми обитательницами монастыря, и я надеюсь, что она поможет нам привлекать новых членов. После трудностей и тягот недавней борьбы, великих лишений и упадка прошлых лет мы видим впереди забрезживший свет.
В то время как проницательное око походит на музыку ангелов — точную, выверенную и непостижимо загадочную, — ее сила покоится среди света. Дражайшая покровительница, мы знаем, что Вы мудро выбрали изображения. С нетерпением ожидаем дальнейшего вдохновения и просим написать как можно скорее, чтобы известия о Вашей работе воодушевили нас.
Ваша соратница
Инносента Мария Магдалена Фиори, Ассоциация Святого Духа».


Когда он читал пятое письмо, внимание Габриэллы привлекла необычная фраза. Она попросила Верлена остановиться и повторить ее. Он вернулся на несколько строк назад и прочел: «…проницательное око походит на музыку ангелов — точную, выверенную и непостижимо загадочную, — ее сила покоится среди света».

Он опустил на колени стопку пожелтевших бумаг.

— Вы услышали что-то интересное? — спросил он, стремясь проверить свое предположение об отрывках.

Габриэлла задумалась, глядя мимо него, затем перевела взгляд на окно и оперлась подбородком на руку.

— Здесь половина, — наконец сказала она.

— Половина? — переспросил Верлен. — Половина чего?

— Половина тайны, — сказала Габриэлла. — Письма матери Инносенты подтверждают то, о чем я давно догадывалась, — они работали вместе. Мне надо прочитать другую половину переписки, чтобы убедиться. Но я думаю, Инносента и миссис Рокфеллер выбирали место. За несколько месяцев до того, как Селестина привезла инструмент из Парижа, и даже задолго до того, как его нашли в Родопах, они обсуждали лучший способ сберечь его. Благодарение Богу, Инносента и Эбигейл Рокфеллер оказались умны и предусмотрительны, они нашли безопасное место. Теперь только надо понять, как они рассуждали. Мы должны догадаться, где спрятана лира.

Верлен поднял брови:

— Разве это возможно?

— Я поверю в это, когда прочту письма Эбигейл Рокфеллер к Инносенте. Понятно, что Инносента была великолепным ангелологом, гораздо более умелым, чем она показывала. Она постоянно убеждала Эбигейл Рокфеллер обеспечивать будущее ангелологии. Инструменты были предоставлены заботам миссис Рокфеллер лишь после долгих раздумий.

Габриэлла прошлась вдоль комнаты, словно движение приводило ее мысли в порядок. Затем вдруг резко остановилась.

— Она должна быть здесь, в Нью-Йорке.

— Вы уверены? — спросил Верлен.

— Наверняка знать невозможно, но думаю, что она здесь. Эбигейл Рокфеллер должна была не спускать с нее глаз.

— Вы видите в письмах что-то, чего не вижу я, — проговорил Верлен. — Для меня они лишь собрание обменов любезностями между двумя старухами. Единственный потенциально интересный элемент время от времени упоминается в письмах, хотя впрямую о нем не говорится.

— Что вы имеете в виду? — спросила Габриэлла.

— Вы заметили, как часто Инносента возвращается к обсуждению каких-то изображений? Похоже, что это рисунки, эскизы или другие художественные изображения, которые Эбигейл Рокфеллер вкладывала в письма, — пояснил Верлен. — Эти изображения должны быть в другой части переписки. Или они утеряны.

— Вы правы, — сказала Габриэлла. — В письмах есть такие упоминания, и я уверена, что ваше предположение подтвердится, как только мы прочтем вторую половину переписки. Конечно, идеи Инносенты были усовершенствованы. Возможно, посылались новые предложения. И только когда мы положим рядом всю переписку, у нас будет целостная картина.

Она взяла у Верлена письма и снова перебрала их, перечитывая так внимательно, как будто хотела запомнить до последней строчки. Затем сунула их в карман.

— Нужно соблюдать чрезвычайную осторожность, — сказала она. — Главное, что письма и тайны, о которых в них говорится, у нас, то есть далеко от нефилимов. Вы уверены, что Персиваль их не видел?

— Вы и Эванджелина — единственные люди, которые читали их, но я показал ему еще кое-что, о чем очень сожалею, — сказал Верлен, вынимая из сумки архитектурные чертежи.

Габриэлла взяла чертежи и тщательно изучила их. Ее лицо помрачнело.

— Это очень плохо, — наконец сказала она. — Это выдает нас. Когда он смотрел эти бумаги, он понял их значение?

— По-моему, они не показались ему достойными внимания.

— Тогда хорошо, — слегка улыбнулась Габриэлла. — Персиваль ошибся. Надо ехать сейчас же, пока он не начал осознавать, что вы нашли.

— А правда, что же я нашел? — спросил Верлен.

Ему не терпелось понять значение чертежей и золотой печати в центре.

Габриэлла положила бумаги на стол и прижала ладонями.

— Это инструкции, — сказала она. — Печать означает место. Если вы обратили внимание, она находится в центре часовни Поклонения.

— Но почему? — спросил Верлен, в сотый раз рассматривая печать.

Габриэлла скользнула в черное шелковое пальто и направилась к двери.

— Едемте со мной в монастырь Сент-Роуз, и я вам все объясню.



Пятая авеню, Верхний Ист-Сайд,

Нью-Йорк

Персиваль ждал в лобби, темные очки защищали его глаза от невыносимо яркого утра. Его мысли были полностью поглощены возникшей ситуацией, которая неожиданно стала еще более загадочной от причастности к ней Габриэллы Леви-Франш Валко. Ее присутствия возле квартиры Верлена было достаточно, чтобы доказать — они наткнулись на что-то очень важное. Надо было отправляться немедленно, чтобы не потерять след Верлена.

Перед домом остановился черный «мерседес». Персиваль узнал гибборимов, которых Оттерли послала сегодня утром убить Верлена. Они сидели, сгорбившись, тупые, не задающие вопросов, не имеющие мозгов или любопытства, чтобы усомниться в превосходстве Персиваля и Оттерли. Ему была отвратительна сама мысль о поездке в компании этих существ — безусловно, Оттерли не ждала, что он согласится на это. Работая с низшими формами жизни, он никогда бы не переступил определенной черты.

Оттерли были неведомы подобные колебания. Она выпорхнула с заднего сиденья, невозмутимая, как всегда. Длинные светлые волосы собраны в гладкий узел, лыжная куртка из стриженого меха застегнута до самого подбородка, щеки разрумянились от холода. К огромному облегчению Персиваля, она сказала гибборимам несколько слов, и «мерседес» умчался. Только после этого Персиваль вышел на улицу, чтобы второй раз за утро поприветствовать сестру, к счастью, в менее компрометирующем положении, чем до этого.

— Придется взять мою машину, — сказала Оттерли. — Габриэлла Леви-Франш Валко заметила «мерседес» возле дома Верлена.

— Ты ее видела? — смутился он.

— По-моему, она дала номерные знаки каждому ангелологу в Нью-Йорке, — ответила Оттерли. — Надо взять «ягуар». Я не хочу рисковать.

— А что амбалы?

Оттерли улыбнулась. Она тоже не любила работать с гибборимами, но никогда не опускалась до того, чтобы это показывать.

— Я отправила их вперед. Им нужно перекрыть определенный район. Если они найдут Габриэллу, им приказано захватить ее.

— Я очень сомневаюсь, что им удастся ее поймать, — сказал Персиваль.

Оттерли бросила ключи от машины швейцару, и тот ушел, чтобы пригнать автомобиль из гаража за углом. Стоя у обочины на Пятой авеню, Персиваль едва мог дышать. Вдыхать холодный воздух было очень больно, и он почувствовал слабое облегчение, когда перед ними остановился белый «ягуар», изрыгая бензиновые выхлопы. Оттерли скользнула на водительское место и подождала, пока Персиваль, чье тело болело от малейшего неосторожного движения, аккуратно опустится на кожаное пассажирское сиденье, хрипя и задыхаясь. Гниющие остатки крыльев прижались к спине, когда он пристегнул ремень безопасности. Персиваль с трудом сдержался, чтобы не закричать от боли, когда Оттерли выжала сцепление и резко тронулась с места.

Пока она двигалась к Уэст-Сайд-хайвей, Персиваль включил печку на полную мощность, надеясь, что теплым воздухом дышать будет легче. На светофоре сестра обернулась и, прищурившись, посмотрела на него. Она не знала, что делать со слабым, борющимся за жизнь существом, которое когда-то являло собой будущее семьи Григори.

Персиваль достал из бардачка пистолет, убедился, что он заряжен, и сунул его во внутренний карман пальто. Оружие было тяжелым и холодным. Проводя по нему пальцами, он подумал: интересно, каково это — приставить его к голове Габриэллы, прижать к нежному виску, чтобы напугать ее. Неважно, что было в прошлом, неважно, сколько времени он мечтал о Габриэлле, — он не позволит ей вмешиваться. На сей раз он сам убьет ее.



Мост Таппан Зи, северная автострада 1–87,

Нью-Йорк

Подвывая старинным мотором и трясясь из-за низкой посадки, «порше» продвигался вперед. Несмотря на шум, ехали спокойно. Верлен разглядывал Габриэллу в водительском кресле. Ее рука опиралась о дверцу. Казалось, Габриэлла планирует ограбить банк — так сосредоточена, серьезна и осторожна она была. Она представлялась ему необычайно закрытым человеком, женщиной, которая говорит не больше, чем необходимо. Хотя Верлен настоятельно требовал у нее информации, прошло время, прежде чем она доверила ему свои мысли.

По его настоянию во время поездки они говорили о ее работе — ее истории и целях, о том, как Эбигейл Рокфеллер стала принимать в ней участие и как Габриэлла провела жизнь, посвятив себя ангелологии. Постепенно Верлен начал понимать, какая опасность ему грозила. Их взаимная симпатия росла с каждой минутой, и когда они доехали до моста, они уже прекрасно понимали друг друга.

Сверху открывался простор реки. Льдины цеплялись за снежные берега. Верлен глядел на расстилавшийся пейзаж, и ему казалось, что земля раскололась, открыв огромную и глубокую рану. Солнце освещало Гудзон, и вода сверкала, словно жидкое золото.

Полосы автострады были пусты по сравнению с переполненными дорогами Манхэттена. Переехав через мост, Габриэлла прибавила скорость. «Порше», казалось, утомился, двигатель ревел так, словно собирался взорваться. Желудок Верлена болел от голода, глаза покраснели от усталости. Взглянув в зеркало заднего обзора, он, к своему удивлению, заметил, что похож на только что выбравшегося из драки — глаза налились кровью, волосы растрепаны. Габриэлла помогла ему перевязать рану, обернув бинт вокруг руки так, что повязка напоминала боксерскую перчатку. В принципе, это соответствовало ситуации — последние сутки превратили его в растерзанного, избитого и раненого человека.

Но сейчас, наблюдая необыкновенную красоту — реку, лазурное небо, солнечные блики на белоснежном «порше», — Верлен наслаждался неожиданным поворотом в своей судьбе. Он понял, какой замкнутой и ограниченной была его жизнь в последние годы. Его дни подчинялись одинаковому распорядку, маршрут был известен заранее — квартира, офис, пара кафе и ресторанов. За эти рамки он выходил очень редко. Он не помнил, когда в последний раз замечал, что его окружает, когда всматривался в людей вокруг. Он заблудился в лабиринте. Он чувствовал, что прошлое никогда не вернется, и это страшило и волновало его.

Габриэлла съехала с автострады и двинулась по небольшой проселочной дороге. Она оглянулась, выбирая место для остановки.

— Надо заправиться, — сказала она и потянулась, выгнув спину, словно кошка.

За поворотом Верлен увидел круглосуточную бензозаправку. Габриэлла остановилась у колонки. Она не возразила, когда он предложил ей заправить машину, лишь попросила взять топливо высшего качества.

Верлен расплатился за бензин, оглядел аккуратные полки с товарами в небольшом магазинчике — бутылки газированной воды, расфасованную еду, расставленные журналы — и подумал, какой простой может быть жизнь. Еще вчера ему бы и в голову не пришло размышлять о земных благах в магазинчике на заправочной станции. Его бы раздражали длинные полки и неоновый свет, мешающий как следует осмотреться. Теперь же его необычайно восхищало все, такое знакомое и безопасное. Он купил пачку сигарет и вернулся к автомобилю.

Габриэлла ждала в кресле водителя. Верлен уселся на пассажирское место и протянул ей сигареты. Она приняла их с небрежной улыбкой, но он видел, что этот жест ей понравился. Она без промедления включила зажигание и поехала по проселочной дороге.

Верлен зажег сигарету для Габриэллы. Она опустила окно, дым рассеялся в потоке свежего воздуха.

— Похоже, вы не боитесь, но я понимаю — все, что я рассказала, произвело на вас впечатление.

— Я все еще пытаюсь осознать это, — ответил Верлен.

Честно говоря, это было еще мягко сказано. Все, что он узнал, перевернуло его реальность. Он не мог понять, как ей удавалось оставаться такой хладнокровной.

— Как вы это делаете? — спросил он.

— Делаю что? — ответила она вопросом на вопрос, не отрывая глаз от дороги.

— Живете так, как сейчас. Как будто не происходит ничего особенного. Как будто для вас это нормально.

— Я давно участвую в этой борьбе, привыкла. Я не могу вспомнить, как это — жить, не зная. Мы с детства знаем, что Земля круглая, хотя все внутри кричит о том, что этого не может быть. Но ведь это — правда. Я не могу себе представить, как жить, не думая о них, просыпаться утром и считать, что наш мир — справедливый, свободный, равноправный. Думаю, я приспособилась к этой действительности. Я вижу только белое и черное, добро и зло. Мы хорошие, они плохие. Если мы должны жить, они должны умереть. Среди нас есть те, кто считает, что надо успокоиться и жить с ними бок о бок. Но есть и такие, кто полагает, что нельзя расслабляться, пока они не исчезнут с лица земли.

— Я думал, — сказал Верлен, удивленный твердостью Габриэллы, — все гораздо сложнее.

— Разумеется, гораздо сложнее, — проговорила Габриэлла тихим, дрогнувшим голосом. — Для моих сильных чувств есть причины. Хотя я всю жизнь была ангелологом, я не всегда ненавидела нефилимов, как сейчас. Я расскажу вам одну историю, которую почти никто не слышал. Возможно, это поможет вам понять мой экстремизм. Может быть, вы поймете, почему мне так важно, чтобы их всех убили.

Габриэлла выбросила сигарету в окно и прикурила другую, не отрывая взгляда от шоссе.

— На втором году обучения в Парижском ангелологическом обществе я встретила любовь всей моей жизни. Тогда я не призналась бы в этом, да и будучи женщиной средних лет, не стала бы этого утверждать. Но теперь я старуха — я ведь гораздо старше, чем выгляжу, — и с огромной уверенностью заявляю, что никогда больше не полюблю так, как любила летом тридцать девятого года. Тогда мне исполнилось пятнадцать, и, возможно, я была слишком молода, чтобы влюбиться. А может, я была способна на подобную любовь только тогда, едва успев вырасти из детских штанишек. Конечно, я этого уже никогда не узнаю.

Габриэлла помолчала, словно взвешивая свои слова, затем продолжила:

— Я была, мягко говоря, своеобразной девочкой. Я была поглощена учебой, как другие бывают поглощены богатством, любовью или известностью. Я родилась в семье богатых ангелологов, многие мои родственники учились в академии. Я была вне конкуренции, мне все давалось легко. Я постоянно вращалась в высшем свете, и мне не надо было работать день и ночь, чтобы добиться успеха. Я хотела быть лучшей в группе во всех отношениях, и обычно я была лучшей. Во втором семестре первого курса стало понятно, что лучше всего себя показали только две студентки — я и девушка по имени Селестин, великолепная девочка, которая позже стала моим близким другом.

Верлен чуть не поперхнулся.

— Селестин? — изумился он. — Селестин Клошетт, которая прибыла в Сент-Роуз в сорок третьем году?

— В сорок четвертом, — поправила Габриэлла. — Но это — другая история. Она началась в апреле тридцать девятого года, в холодный дождливый день, как обычно бывает в апреле в Париже. Каждую весну дождь затоплял булыжные мостовые, заливал водостоки и сады, переполнял Сену. Я помню все до мелочей. Это был час пополудни, седьмое апреля, пятница. Утренние занятия закончились, и я, как обычно, решила пойти пообедать. В тот день я забыла зонтик. Я всегда брала его с собой, но в этот весенний день у меня не было ничего, чтобы защититься от ливня. Выйдя из атенеума, я поняла, что промокну до костей, а тетради и книги, которые я держала в руке, погибнут. Поэтому я остановилась под большим портиком главного входа в академию, наблюдая за водопадом с неба. Неожиданно из потопа вынырнул человек с огромным фиалковым зонтом. «Странный выбор для джентльмена», — подумала я. Он шел по двору академии, изящный, прямой и необыкновенно красивый. Наверное, мне очень захотелось оказаться под зонтом, потому что я уставилась на незнакомца, надеясь, что он подойдет ко мне, как будто я имела силу заколдовать его. Тогда было совсем другое время. Для женщины было непристойно смотреть в упор на красивого джентльмена, но для джентльмена было так же непристойно не обратить на это внимания. Только самый невоспитанный мужлан оставил бы леди под дождем. На полпути джентльмен остановился, обнаружив, что я смотрю на него, резко развернулся и направился мне на помощь.

Он приподнял шляпу, и его большие синие глаза встретились с моими.

«Могу я спасти вас от этого потопа?» — спросил он.

Его голос был полон жизнерадостной, чарующей, почти безжалостной уверенности. Этим взглядом, этой единственной фразой он уже заполучил меня.

«Вы можете делать все, что пожелаете», — ответил я.

Мгновенно поняв опрометчивость сказанного, я добавила:

«Что угодно, чтобы спрятаться от этого ужасного дождя».

Он спросил, как меня зовут, и я представилась. Имя ему понравилось.

«Вас назвали в честь ангела?»

«Доброго вестника», — ответила я.

Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся, обрадованный быстрому ответу. Его глаза были самого холодного, самого прозрачного синего цвета, который я когда-либо видела. Улыбка была сладкая, восхитительная, как будто он понимал, какую власть получил надо мной. Несколько лет спустя, когда оказалось, что мой дядя, Виктор Леви-Франш, опозорил нашу семью, занимаясь шпионажем для этого человека, я подумала, что его восхищение моим именем было связано с дядей, а не, как он уверял, ангельским происхождением имени.

Он предложил мне руку и сказал:

— Идемте, мой добрый вестник.

В тот самый миг, когда я впервые коснулась его, моя старая жизнь закончилась, и началась новая. Его звали Персиваль Григори Третий.

Габриэлла взглянула на Верлена, чтобы увидеть его реакцию.

— Тот самый… — начал Верлен, не веря своим ушам.

— Да, — подтвердила Габриэлла. — Тот самый. В то время я понятия не имела, кто он такой и что означала его фамилия. Если бы я была старше и провела в академии больше времени, я бы повернулась и убежала. Я была очаровательна в своем неведении.

Мы шли под большим фиалковым зонтом. Он взял меня за руку и повел по узкой затопленной улице к автомобилю «Мерседес Родстер 500К» — великолепной серебристой машине, которая сияла даже под дождем. Не знаю, как вы относитесь к машинам, но это… Роскошный экземпляр, с электрическими дворниками и замками, с богато отделанными сиденьями. У моих родителей был автомобиль, тоже роскошь, но я никогда не видела ничего подобного «мерседесу» Персиваля. Такие машины были большой редкостью. Довоенный «Родстер 500К» продали несколько лет назад с аукциона в Лондоне. За семьсот тысяч фунтов стерлингов. Я пошла туда, чтобы снова увидеть этот автомобиль.

Персиваль открыл дверцу величественным жестом, словно приглашая в королевскую карету. Я опустилась на мягкое сиденье, влажная от дождя кожа соприкоснулась с кожей обивки. В салоне пахло одеколоном и немного — сигаретным дымом. На черепаховой приборной панели сверкали кнопки и рукоятки, ожидающие, чтобы их нажали и повернули, а сверху были брошены автомобильные перчатки, ждущие, чтобы их надели. Право слово, я в жизни не видела машины красивее. Уютно устроившись, я купалась в блаженстве.

До сих пор отчетливо помню, как он вел «мерседес» по бульвару Сен-Мишель и через Иль-де-ла-Сите. Дождь барабанил с еще большей яростью, словно ждал, пока мы спрячемся, чтобы освобожденно обрушиться на весенние цветы и зеленую податливую землю. Наверное, меня терзали сомнения, хотя в тот момент я бы сказала, что это любовь. Я не знала, какую опасность представляет собой Персиваль. Просто молодой человек бесшабашно управлял автомобилем. Сейчас я понимаю, что инстинктивно боялась его. И все же он без труда пленил мое сердце. Я смотрела на его прекрасную бледную кожу и длинные тонкие пальцы, лежащие на рычаге коробки передач. Я не могла говорить. На мосту он прибавил скорость, а затем свернул на рю де Риволи. Дворники с визгом метались по ветровому стеклу, разгоняя воду.

«Разумеется, я приглашаю вас на обед, — сказал он и остановился перед отелем на пляс Конкорд. — Я вижу, вы проголодались».

«Вы умеете на глаз определять чужое чувство голода?» — усомнилась я, хотя он был прав.

«У меня особый талант. — Он выключил зажигание и стянул кожаные перчатки. — Я точно знаю, чего вы хотите, еще до того, как вы сами об этом узнаете».

«Тогда скажите, — спросила я (вдруг он поверит в мою храбрость и искушенность, что, мягко говоря, не соответствовало истине), — чего я хочу больше всего?»

Несколько мгновений он изучал меня. Как и в первые секунды нашей встречи, я заметила промелькнувшую в его синих глазах чувственную жестокость.

«Прекрасной смерти», — проговорил он тихо.

Даже почудилось на миг, что я неправильно расслышала его.

С этими словами он открыл дверь и выскользнул из автомобиля.

Прежде чем я успела осознать всю странность такого утверждения, он распахнул пассажирскую дверцу, помог мне выйти, и мы под руку направились в ресторан. Остановившись напротив позолоченного зеркала, он стремительно сбросил шляпу и пальто. Подскочившая прислуга показалась медлительной, как черепахи. Я изучала в зеркале его отражение, его профиль и взгляд, его великолепно сшитый легкий костюм из серого габардина, в беспощадной четкости отражения отливавшего голубым. Кожа у него была смертельно бледной, почти прозрачной, но это придавало ему странную привлекательность, словно он был драгоценным объектом, который берегли от солнца.

Слушая рассказ Габриэллы, Верлен пытался сопоставить ее описание со вчерашним Персивалем Григори, но не мог. Габриэлла рассказывала не о болезненном немощном человеке, каким его знал Верлен, а о Персивале Григори, каким тот был когда-то. Но вместо того чтобы задать ей вопрос, Верлен откинулся назад и продолжал слушать.

— Официант подхватил наши пальто, метрдотель провел нас в глубь помещения, бывшую бальную залу, выходившую в сад внутреннего двора. Все это время Персиваль очень заинтересованно смотрел на меня, словно ожидая некой реакции.

Нам никто не предлагал меню и не принимал заказ. Бокалы были полными, блюда подали сразу. Конечно, Персиваль достиг желаемого эффекта. Все окружающее невероятно поразило меня, хотя я пыталась это скрыть. Я училась в лучших школах и выросла в богатом районе, но подобных людей еще не встречала. Внезапно я с ужасом сообразила, что одета совершенно неподобающе. Об этой детали я напрочь забыла. Помимо обычной одежды на мне были поношенные ботинки, и я забыла дома свои любимые духи.

«Вы краснеете, — заметил он. — Почему?»

Я молча перевела взгляд на плиссированную шерстяную юбку и белоснежную блузку, и он понял мое затруднительное положение.

«Вы здесь самое милое создание, — произнес он без малейшей иронии. — Вы похожи на ангела».

«Я похожа на саму себя, — заявила я, гордость перевесила прочие чувства. — На школьницу, обедающую с богатым мужчиной старше ее».

«Я не намного старше вас», — весело парировал он.

«Ненамного — это насколько?» — потребовала я.

На вид ему было лет двадцать — как он справедливо заметил, ненамного старше моего. Но поведение и уверенность, с которой он держался, заставляли думать, что это взрослый и опытный человек.

«Меня гораздо больше интересуете вы, — сказал он, не ответив на мой вопрос. — Скажите, вам нравится учиться? Мне кажется, что да. У меня квартира рядом с вашей академией, и я видел вас раньше. Вы всегда выходите оттуда поздно, словно слишком долго просидели в библиотеке».

Такое заявление должно было насторожить меня, но лишь заставило затрепетать от удовольствия.

«Вы видели меня?» — переспросила я, наверняка излишне темпераментно.

«Конечно, — ответил он, потягивая вино. — Я не мог пройти через двор, не желая увидеть вас. В последнее время это стало навязчивой идеей, особенно когда вас там не было. Думаю, вы знаете, как вы красивы».

Я проглотила кусочек жареной утки, боясь заговорить.

«Вы правы, мне очень нравится учиться», — все же ответила я.

«Если ваши занятия так увлекательны, — сказал он, — вы должны все рассказать мне о них».

Так проходил день, часы летели незаметно под восхитительную еду, бокалы вина и непрерывный разговор. Я мало перед кем откровенничаю — думаю, вы третий, кому я открыто рассказываю о себе. Я не отношусь к женщинам, которые наслаждаются праздной болтовней. Но с Персивалем мы не молчали ни секунды. Казалось, оба мы копили истории, чтобы поведать их друг другу. Мы говорили и ели, и я чувствовала, что меня все больше тянет к нему, живая беседа гипнотизировала. В конечном счете я с не меньшей силой влюбилась в его тело, но сперва меня покорил его ум.

За несколько недель я так привыкла к нему, что не могла прожить и дня без встречи. Ни страсть к учебе, ни преданность профессии ангелолога — ничто не могло удержать меня. Жаркими летними днями тридцать девятого года мы встречались в его квартире неподалеку от Ангелологического общества. Занятия отошли на второй план, я предпочитала проводить неторопливые часы в его спальне, в открытые окна которой вливался душный воздух. Я возмущалась, когда соседка по квартире задавала мне вопросы; стала ненавидеть преподавателей за то, что занятия отнимают время, принадлежащее ему.

Да, в Персивале чувствовалось кое-что необычное, но я предпочитала ничего не замечать. После нашей первой ночи я поняла, что попала в какую-то ловушку. Но не могла ясно понять ее сущность, лишь смутно улавливала ее и не представляла, какой урон она может мне нанести. Только несколько недель спустя я узнала, что он нефилим. До сих пор его крылья были втянуты — обман, который я должна была раскрыть, но не смогла. Однажды днем мы занимались любовью, и он просто раскрыл их, заключив меня в объятия золотого сияния. Надо было бежать, однако я полностью и безвозвратно подпала под его чары. Считается, что страсть между непокорными ангелами и древними женщинами — огромная страсть, которая переворачивает небо и землю. Но я была всего лишь девочкой. Я душу продала бы за его любовь.

И я продавала, самыми разными способами. Я начала помогать ему, передавала секретные сведения Ангелологического общества. Взамен он научил меня, как быстро сделать карьеру, заполучить престиж и власть. Поначалу его интересовало немногое — адреса наших офисов в Париже и даты встреч общества. Я охотно делилась с ним. Его требования возрастали, но я предоставляла ему все, что он просил. К тому времени, когда я поняла, насколько он опасен и что надо как-то избежать его влияния, было слишком поздно. Он пригрозил рассказать моим преподавателям о наших отношениях. Я ужасно боялась, что меня разоблачат. Это означало навсегда быть изгнанной из сообщества.

Но мне было трудно сохранить тайну. Когда стало ясно, что меня могут выдать, я во всем призналась моему преподавателю, доктору Рафаэлю Валко. Тот решил, что я могу быть полезной для ангелологии. Я стала шпионкой. Персиваль полагал, что я помогаю ему, а я на самом деле прилагала все усилия, чтобы уничтожить его семью. Дела шли, я все больше лгала ему, особенно во время войны. Я пичкала нефилимов дезинформацией об ангелологических миссиях; я приносила доктору Рафаэлю секретные сведения, которые узнавала о закрытом мире нефилимов, а тот, в свою очередь, передавал их нашим ученым; и я разработала то, что должно было стать самой большой нашей победой, — план отдать нефилимам точную копию лиры, а подлинная лира осталась бы у нас.

План был простым. Доктор Серафина и доктор Рафаэль Валко знали, что нефилимам известно про экспедицию в ущелье и что они будут сражаться, чтобы получить лиру в свои руки. Валко предложили сбить нефилимов со следа. Они заказали поддельную лиру, ничем не отличающуюся от древнефракийских, — с изогнутыми боками, тяжелой основой, перекладинами. Инструмент был создан нашим самым блестящим музыковедом, доктором Джозефатом Майклом. Он проработал каждую мелочь, нашел даже шелковые струны, сделанные из волос хвоста белой лошади. Но когда мы добыли настоящую лиру, то поняли, что она устроена гораздо сложнее, чем фальшивка, — ее корпус состоял из неизвестного металла, наиболее близкого к платине. Этот элемент так и не удалось классифицировать и соотнести с каким-либо земным элементом. Доктор Майкл назвал вещество «валкин», в честь Валко, которые так много сделали для того, чтобы найти лиру. Струны из блестящих золотых волосков, сплетенных в тугой шнур, — доктор Майкл заключил, что это волосы архангела Гавриила.

Несмотря на очевидные различия между инструментами, Валко полагали, что все равно необходимо действовать. Мы поместили фальшивую лиру в специально изготовленный кожаный футляр, такой же, как настоящий. Я сообщила Персивалю, что мы поедем через Париж в полночь, и он устроил засаду. Если бы все пошло по плану, Персиваль захватил бы доктора Серафину Валко и потребовал, чтобы совет ангелологов отдал лиру в обмен на ее жизнь. Мы обменяли бы фальшивую лиру, доктор Серафина оказалась бы на свободе, а нефилимы считали бы, что получили главный приз. Но все пошло не так.

Доктор Рафаэль и я договорились голосовать за обмен. Мы надеялись, что члены совета последуют примеру лидера, доктора Рафаэля, и проголосуют за то, чтобы обменять лиру на доктора Серафину. Но по непонятным причинам они проголосовали против обмена. Получилось равное количество голосов, и мы попросили одного из участников экспедиции, Селестин Клошетт, тоже отдать свой голос. Она никак не могла знать о наших планах, поэтому голосовала согласно своему осторожному и дотошному характеру. Обмен не состоялся. Я хотела исправить ошибку, отнести Персивалю копию лиры, сказав, что я украла лиру для него. Но было слишком поздно. Персиваль убил доктора Серафину Валко.

Я жила, раскаиваясь в гибели Серафины. Но мои печали не закончились той ужасной ночью. Понимаете, несмотря ни на что, я любила Персиваля Григори, или, самое меньшее, мне ужасно не хватало его присутствия. Теперь мне это кажется удивительным, но даже после того, как он приказал схватить меня и позволил жестоко мучить, я не могла отказаться от него. Я пришла к нему самый последний раз в сорок четвертом году, когда американцы освободили Францию. Он бы сбежал, не дожидаясь, пока его схватят, и мне необходимо было снова увидеть его, попрощаться с ним. Мы провели вместе ночь, а несколько месяцев спустя я, к своему ужасу, узнала, что у меня будет от него ребенок. В отчаянной попытке скрыть свое положение я обратилась к единственному человеку, который знал о моих отношениях с Персивалем. Мой прежний преподаватель, доктор Рафаэль Валко, понимал, сколько я мучилась от причастности к семье Григори и что моего ребенка надо скрыть от них любой ценой. Рафаэль женился на мне, чтобы все считали, что он отец ребенка. Наш брак вызвал скандал среди ангелологов, чтивших память Серафины, но позволил сохранить тайну. Моя дочь Анджела родилась в сорок пятом году. Много лет спустя Анджела родила дочь — Эванджелину.

Прозвучавшее имя изумило Верлена.

— Персиваль Григори — ее дедушка?

Он даже не пытался скрыть ошеломление.

— Да, — ответила Габриэлла. — И внучка Персиваля Григори сегодня утром спасла вам жизнь.



Розовая комната, монастырь Сент-Роуз, Милтон,

штат Нью-Йорк

Эванджелина ввезла инвалидную коляску Селестины в Розовую комнату и остановила ее у длинного деревянного стола для переговоров. За ним сидели девять старших сестер с седыми волосами, выбивающимися из-под накидок, и спинами, сгорбленными от возраста. Среди них обнаружилась и мать Перпетуя, серьезная полная женщина в таком же современном одеянии, как и Эванджелина. Они с интересом смотрели на Эванджелину и Селестину: несомненно, сестра Филомена сообщила им о событиях прошедших дней. Как только Эванджелина заняла место, Филомена встала и с большим воодушевлением заговорила. Опасения Эванджелины возросли, когда она увидела, что Филомена положила перед сестрами письмо Габриэллы.

— Информация, лежащая передо мной, — сказала Филомена и вытянула руку, приглашая сестер взглянуть на письмо, — поможет нам одержать победу, которой мы так долго ждали. Если лира спрятана у нас, надо быстро ее найти. Тогда у нас будет все, что нужно, чтобы продвигаться.

— Пожалуйста, поясните, сестра Филомена, — сказала мать Перпетуя, с сомнением глядя на Филомену, — в какую именно сторону продвигаться?

— Я не верю, — ответила Филомена, — что Эбигейл Рокфеллер умерла, не оставив точных сведений о местонахождении лиры. Пришло время узнать правду. Мы должны знать все. Что вы скрывали от нас, Селестина?

Эванджелина тревожно глянула на Селестину. За последние сутки ее состояние значительно ухудшилось. Лицо покрылось восковой бледностью, руки сводило судорогой, и она так сильно сгорбилась, что едва не выпадала из коляски. Эванджелине не хотелось привозить Селестину сюда, но, узнав правду обо всем, что произошло — о посещении Верлена и письмах Габриэллы, — Селестина настояла на своем.

— Мне известно о лире столько же, сколько и вам, Филомена, — слабым голосом заговорила Селестина. — Много лет я, как и вы, ломаю голову над тем, где она может находиться. Хотя, в отличие от вас, я научилась умерять свое желание отомстить.

— В своем желании найти лиру я руководствуюсь не местью, — возразила Филомена. — Но сейчас настало время. Если мы не найдем ее, это сделают нефилимы.

— Пока они ее не нашли, — заговорила мать Перпетуя. — Думаю, еще сколько-то они пробудут в неведении.

— Ну хватит. Вам пятьдесят лет, Перпетуя, вы слишком молоды, чтобы понять, почему мне не нравится бездействие, — заявила Филомена. — Вы не видели, какие разрушения приносят эти существа. Вы не видели, как горит ваш любимый дом. Вы не теряли сестер. Вы не боялись каждый день, что они могут вернуться.