— Пьер?

— И ты знаешь, почему?

— Пожалуй, нет. Хотя подозрительно, что ему звонили из той самой квартиры, которую он попросил тебя ограбить, а он этого будто бы не понял.

— Он все понял. В телефонном справочнике, который я нашел в его квартире, этот номер обведен кружком.

— Что ж, важный момент.

— И это не все. Когда я был в квартире Пьера, мне пришлось заглянуть в ящики на кухне, и я наткнулся на рулон с пластиковыми мешками. Точно такой же мешок надели на голову Катрины.

— Мешки? — В голосе Фармера слышалось сомнение.

— Плюс кольцо изоленты. Того же цвета, что и лента, которой обмотали пластиковый мешок на шее Катрины.

— Вы строите обвинение на пластиковых мешках и изоленте, которые можно найти в каждом доме.

— Еще есть интуиция. А кроме того, есть мотив. Катрине и Жерару требовалось продать картину Пикассо, не так ли? То есть им требовался скупщик краденого. Посредник. Возможно, они переговорили с Пьером…

— Гм-м… — Фармер покачался на каблуках. — Здравого смысла в ваших рассуждениях минимум. Я вынужден указать на серьезный прокол в вашей версии.

— Правда?

— Полиция арестовала Пьера в тот самый день, когда он вас нанял. И он никак не мог убить Катрину Ам.

ГЛАВА 32

— Что теперь? — спросила меня Виктория, едва Натан Фармер вышел из комнаты, ускользнув от осколков бомбы, которую он так небрежно взорвал.

— Не знаю, — рассеянно ответил я. — Наверное, я могу влипнуть.

Я смотрел на мониторы, словно музейные залы, которые они показывали, могли натолкнуть меня на дельную мысль. Итак, Пьер убить Катрину не мог, какими бы серьезными ни были его мотивы, и я остался у разбитого корыта. Я пытался что-то склеить, но ничего не получалось. Похоже, Виктория занималась тем же.

— Пребывание Пьера в камере, возможно, ничего не меняет, — сказала она. — У него же полно контактов. Ты вот наверняка не единственный вор в его списке. В нем могут быть и убийцы.

Я нахмурился.

— Ты хочешь сказать, наемные убийцы?

— Почему нет?

— Я не могу это принять, — я покачал головой, — поскольку не нашел этому в квартире Пьера никаких подтверждений. К тому же я, кажется, не учел один нюанс.

— Да?

— Пьер не знал, где я живу. По крайней мере я не думаю, что он знал. Поэтому, даже если бы он кого-то и нанял, то не знал бы, куда посылать киллеров.

— Но, если он кого-то нанял, они могли выследить тебя.

— И все для того, чтобы меня подставить?

— А для чего же еще? Наверное, мы должны рассказать об этом Фармеру?

— Нет, не надо. — Я сел на вращающийся стул, откинулся на спинку, прижал ладони к вискам. — Я думаю, мы должны вычеркнуть Пьера из списка подозреваемых.

— Но почему? Ты же нашел мешки и изоляционную ленту у него дома.

— Но не провода, которыми Катрине связали руки. Фармер прав. Будь Пьер убийцей, он бы не оставил дома ни мешков, ни изоленты.

— Телефонный номер. Он же обвел его кружком в справочнике.

Я выпрямился, посмотрел на Викторию, стараясь не выглядеть виноватым.

— Нет, это не он.

— Но ты сказал…

— Да, сказал… Но, если честно, я сам обвел телефонный номер кружком. Тогда я не сомневался, что убийца — Пьер, но чувствовал, улик не хватает. Вот и решил добавить недостающее звено.

Виктория присвистнула, закатила глаза.

— Не уверена, что ты поступил правильно, Чарли.

— Я и сам в этом не уверен, но лучше мучиться угрызениями совести, чем сидеть во французской тюрьме за убийство, которого не совершал.

Виктория скрестила руки на груди. Я, конечно, понимал, что перегнул палку, но каяться не собирался. Вся эта история начинала сводить меня с ума. Словно я напоролся на какой-то чересчур надежный замок и сколько бы штифтов ни отжимал, чертова штуковина никак не хотела открываться. Причина, вероятно, заключалась в том, что я открывал замок, не разобравшись с принципом его работы. Стремясь найти разгадку, я лез и лез вперед, пытаясь взять напором, хотя, возможно, требовался совсем другой подход. Наверное, мне следовало отступить на шаг и взглянуть на ситуацию заново.

— Забудем о Пьере, — решительно заявил я. — Будем считать, что он ни при чем. И кто тогда остается?

— Тебе не понравится.

— А ты попробуй.

— Ладно. — Виктория сложила руки домиком. — Повторю: убийца среди тех, кого ты знаешь.

— Глупости. Давай не будем ходить по кругу.

Виктория опустила руки, поджала губы.

— Извини, — добавил я. — Но нас это никуда не приведет. Среди тех, кого я знаю, нет никого, кто мог бы это сделать.

— Бруно мог.

— Но зачем? Он продал картину с изображением Монмартра задешево. И понятия не имел о тайнике.

— И что с того? А вдруг он просто хотел убить Катрину.

— В моей квартире?

— Почему нет?

Я покачал головой, поднялся со стула, прошел в угол, уперся ладонями в стены. Наклонил голову и зарычал.

— Тогда Пейдж, — предположила Виктория.

— Нет, — сказал я стене.

— Откуда тебе это знать?

— Я знаю! — Я сжал левую руку в кулак, ударил по правой ладони. — Извини, понимаю, что ты пытаешься помочь, но у Пейдж не было причин убивать Катрину.

— Тогда Франческа. Или кто-то из магазинной банды.

— С Франческой я встретился только вчера.

— Катрину убил человек, затянутый в эту историю, и Франческа знала о важности картины. Она знала все о планируемой краже из музея.

— Но, кроме кражи, ее ничего не интересовало. Не было у нее необходимости убивать Катрину.

— Даже если бы она выяснила, что ее обманули?

— Но она не выяснила. Если бы выяснила, не стала бы забирать подделку.

Я указал на монитор, потом вскинул руки. Повернулся вокруг оси, потирая лоб, чтобы обеспечить доступ свежих мыслей. Мне нельзя было не открыть этот чертов ментальный замок. В противном случае я точно рехнулся бы. Волна раздражения накрывала меня с головой. Я уже начал думать, что ничего у меня не выйдет.

— Тогда Фармер, — прошептала Виктория, бросив короткий взгляд на дверь.

— Нет.

— Ты вообще не рассматривал этот вариант, Чарли. Нельзя так сразу вычеркивать людей из списка.

— Это не он, — пробурчал я.

Встретился с Викторией взглядом, потом опустил голову, провел левой рукой по распухшим суставам. Физическая боль меня даже порадовала, поскольку хоть как-то отвлекла от тяжелых мыслей.

— Остался кто-нибудь еще? — спросил я, отчаянно пытаясь не потерять самообладания.

Виктория покачала головой.

— Осталась я, — сказала она, сухо улыбнувшись.

— Определенно это не ты.

— Тогда у меня подозреваемых больше нет. Разве что та девушка, что пришла на встречу с тобой со стопкой книг. Или мужчина-модель, фотография которого украшает романы о Фолксе.

Она рассмеялась, я ей улыбнулся и поднял забинтованные пальцы, чтобы почесать висок. Закрыл глаза и вдруг сообразил, что Виктория протянула мне золотой ключик. Я его вставил, повернул, и замок, как по мановению волшебной палочки, открылся. Сковывающее меня напряжение улетучилось, как дым.

— Сумочка при тебе?

— Да, — настороженно ответила она.

— А мобильник?

Она показала его мне.

— Давай сюда. У меня идея.

ГЛАВА 33

Я позвонил Бруно в отделение «Банк Сентраль», сказал, что нам нужно встретиться, и попросил связаться с Пейдж. Не прошло и пяти минут, как он перезвонил и предложил увидеться в баре — том самом, где сидели после встречи с читателями. Ни Бруно, ни Пейдж не пришлось убеждать, но, надо отметить, меня это не сильно удивило. Я полагал, что их не оставляют мысли об убийстве Катрины, они не знали, чем им грозит расследование, и хотели снять неопределенность.

Когда мы шли по мосту Нотр-Дам и улице Ситэ, Виктория умоляла меня поделиться возникшей идеей, но я попросил ее помолчать и дать мне подумать. Свободные концы еще оставались, и я не мог их связывать под ее непрерывными вопросами. Отвлекающих факторов и так хватало: здание главного полицейского управления и старинная тюрьма Консьержери, где держали Марию-Антуанетту и французских революционеров, навевали на меня неприятные мысли. К счастью, когда мы добрались до бара, все элементы картинки-головоломки вроде бы заняли положенные им места. Но только Бруно и Пейдж могли подтвердить мою правоту.

Я подвел Викторию к столику под открытым небом, рядом с выключенным обогревателем. Мы сели, я подозвал официанта, заказал два эспрессо и закурил. Виктория не сказала ни слова, но помахала рукой перед лицом, когда я в первый раз выдохнул дым. Второй раз я выдохнул его уже в сторону, а потом затушил сигарету. Принесли кофе, мы пили его в молчании. Я слушал урчание автомобильных двигателей на набережной, которое иногда перекрывалось гудками с реки. Иногда сквозь шум двигателей и гул разговоров в кафе прорывался голос гида с проезжающего мимо речного трамвайчика. За соседним столиком парочка ела мидий, и мне в нос ударил резкий запах лимона, когда женщина выдавливала его. Я прикрыл ноздри рукой и попытался сосредоточиться. Я все еще проверял свою версию, выявляя слабые места, когда увидел Бруно и Пейдж, которые направлялись к нашему столику.

— Присаживайтесь, — предложил им я, ногами выдвигая два свободных стула.

— Она кто? — спросила Пейдж, кивнув в сторону Виктории. Смотреть в ее сторону девушка не желала.

— Моя хорошая подруга, — ответил я. — Бруно с ней уже встречался. В банке.

Пейдж медленно повернулась, окинула Викторию недовольным взглядом. Потом наклонилась ко мне, ударила по мне взглядом, как хлыстом.

— В чем дело? Ты нас подставляешь? — сказала она, глядя поверх моего плеча в зал.

— С чего ты так решила?

— Эта встреча, такая внезапная. Бруно не сказал, чего ты хочешь.

— Потому что он не знает, — заступился я за Бруно. — Но вам обоим незачем тревожиться. Мне хочется, чтобы вы взглянули на одну картинку.

— Картину? — спросил Бруно.

— Нет. — Я повернулся к Виктории. — Водительское удостоверение Катрины Ам еще у тебя?

Зрачки Виктории превратились в вопросительные знаки. Она нагнулась, чтобы поднять с пола сумку. Поставила на колени, открыла, порылась в ней, достала маленькую пластиковую карточку размером с кредитку, на лицевой стороне которой фотография Катрины Ам соседствовала с ее именем, фамилией и адресом.

Я взял удостоверение и передал Бруно. Тот всмотрелся в фотографию, потом перевел на меня взгляд, в котором читалась неуверенность.

— Но это не Катрина, — наконец выдавил он из себя.

Я посмотрел на Пейдж, которая тут же вырвала удостоверение из руки Бруно и поднесла к глазам.

— Знаешь, кто это? — спросила она, ткнув пальцем в фотографию.

— Кто?

— София.

— Эстонка? Которая, по твоим словам, унесла с собой ключи от кабинета Франчески?

— Точно.

— А ты не знаешь ее фамилию?

Пейдж покачала головой. Я всмотрелся в ее лицо, потом забрал удостоверение и сунул в карман.

— Что с ней случилось? — спросила Пейдж.

— Неважно. — Я встал, подхватил Викторию под локоток. — Извините. Нам нужно идти.

— Но вы не можете так просто уйти, — сказал Бруно.

— Сейчас мы тебе это продемонстрируем, — ответил я. — И, пожалуйста, не нервничайте. Вам ничего не грозит и волноваться не о чем.

Из кафе мы с Викторией пошли к Сене, спустились к воде по каменным ступеням, рядом с киоском, где продавали старые плакаты, нашли пустую скамью неподалеку от ярко освещенного плавучего ресторана. Пока шли, я постоянно оглядывался, вертел головой, как марионетка, чтобы убедиться, что за нами не следят. Но даже если бы кто и наблюдал за нами с набережной, подслушать нас точно не могли.

— Ты наконец скажешь мне, что происходит? — спросила Виктория.

— Я попытаюсь. Мне самому еще не все ясно.

— Но какие-то идеи есть…

Я кивнул.

— Думаю, я знаю, кто убийца.

— Так скажи мне.

— Катрина.

Взгляд Виктории однозначно продемонстрировал то, что она зачислила меня в психи.

— Ты же говорил, что это не самоубийство.

— Говорил. И теперь уверен. Потому что убитая в моей квартире женщина — не Катрина Ам. Это София, о которой только что упомянула Пейдж.

Виктория потерла лоб.

— Ты уж объясни.

— Все довольно сложно.

— Мог бы этого и не говорить.

Я улыбнулся и посмотрел на реку. Большая самоходная баржа, под завязку нагруженная песком, приближалась к мосту. Поворачиваясь к Виктории, чтобы объяснить, что к чему, я вдруг подумал, что знаю, каково капитану управлять баржей в черте города.

— Трудно даже определить, с чего начать. Для окружающих Катрина была скромной сотрудницей архива Музея современного искусства Центра Помпиду. Но кроме этого она отлично рисовала и не чуралась подделки документов.

— Конечно. Мы знаем, что она подделала картину Пикассо. Это мне понятно.

Я изогнул бровь.

— Возможно, она подделала и много чего другого. Когда я просматривал полотна в ее квартире, я как-то об этом не думал. Но теперь вспоминаю, что картины эти относятся к разным стилям и, возможно, среди них хватает копий.

По выражению лица Виктории было видно, что эти подробности она считает несущественными.

— Это общий фон, — продолжил я. — Катрина — специалист по подделкам, это у нее в крови. И можно предположить, что картинами она не ограничивалась.

— В смысле?

— Я про фотографию на водительском удостоверении. Я дважды обыскал ее квартиру и нашел только две фотографии. Одна на водительском удостоверении, другая в рамке на туалетном столике.

— Могли быть и другие.

Я покачал головой.

— Поверь мне, я бы их нашел. И это странно. Человек, который занимается живописью…

— Так что ты думаешь? — Виктория прервала меня. — Она подделала эти фотографии? Но зачем ей это потребовалось?

— Подготовка. С помощью компьютерной графики не так уж сложно поменять себя на Софию на старой фотографии с Жераром. Они, наверное, были похожи, иначе у нее не выгорело бы.

Виктория фыркнула.

— Что не выгорело, Чарли?

— Убить Софию и выдать за себя. Вот почему она удушила Софию мешком. Кожа поменяла цвет, лицо раздулось, различия во внешности затушевались. Катрина подделала не только картину Пикассо, но и свою смерть.

Виктория отпрянула от меня, крепко закрыла глаза, словно унюхала что-то неприятное.

— Но в полиции не дураки. Они проверят зубную формулу, и все такое.

— Не обязательно. К записям дантистов обращаются в последнюю очередь. В реальной жизни не все делается по науке, пусть нас в этом и убеждают. Первым делом они будут исходить из чего-то более очевидного.

— Например?

— Удостоверения личности, найденного на месте преступления. Или изучат вещи в сумочке.

— То есть Катрина могла это спланировать?

— Да. Но это не все. Требовался еще человек, который знал ее и мог опознать.

— Тогда у тебя нет никаких шансов.

— Это мы еще поглядим. — Я погрозил ей пальцем. — К кому они обратились бы прежде всего?

— Полагаю, к мужу. Но Жерар в тюрьме.

— И что? Он по-прежнему ближайший родственник Катрины. И, если он в курсе, то ему достаточно сказать: «Это она». Полиция наверняка не станет копать дальше, если учесть, что настоящая жертва — иностранка, работавшая за хлеб и крышу над головой в книжном магазинчике в центре Парижа. Большинство работников «Парижских огней» — перекати-поле. А Софии было лет пятьдесят. Одинокая женщина. Может быть, на родине у нее никого и не осталось. В любом случае пройдет много месяцев, прежде чем кто-то из родственников или знакомых поднимет тревогу.

— Выглядит все довольно дерзко…

— Еще бы! Но почему бы таким же образом не обеспечить себе и алиби?

— Алиби обоим? — переспросила Виктория.

— Конечно. Жерар отправился в тюрьму, рассказав всем, кому только можно, что грандиозный план по похищению «Гитариста» остался нереализованным. А вскоре Катрина погибает от рук человека, который пытался добраться до планов Жерара. И они чисты, как ангелы.

— Все это напоминает дымовую завесу.

— Сначала они создали впечатление, что кражи, которую они совершили, не было вовсе. Потом приняли меры к тому, чтобы выйти из игры, и им оставалось только дождаться, пока Жерар отсидит в тюрьме, чтобы забрать Пикассо, продать за кругленькую сумму и начать новую жизнь совсем в другом месте.

— Но подожди, ведь картина находилась в хранилище банка. Если все будут знать, что Катрина мертва, она же не сможет забрать «Гитариста».

— Я думал об этом. Но потом задался вопросом: кому она завещала свое состояние?

Виктория вздохнула.

— Если твоя версия соответствует действительности, то мужу.

— Именно. Прямиком из тюрьмы Жерар идет в банк и в полном соответствии с законом забирает картину.

Виктория откинулась на спинку потемневшей от времени каменной скамьи, покачала головой, словно разгоняя сомнения, которые еще туманили мозг. Но вроде бы не добилась успеха.

— Если все, что ты говоришь, верно…

— Должно быть верно, — вставил я.

— Тогда как ты объяснишь, что карточка с магнитной полосой от банковской ячейки Катрины оказалась за фотографией в рамке? Я бы не оставила ее валяться в квартире.

— Она не валялась. Ее спрятали.

— Не очень-то надежно.

— Это только кажется. Дело в том, что искал эту магнитную карточку вор, которому очень хотелось ее найти.

— Не знаю. Мне представляется, что Катрине следовало держать карточку при себе. Я хочу сказать, что, инсценировав свою смерть, она потеряла доступ в квартиру.

— Скорее всего, они с Жераром полагали, что квартира — самое безопасное место, потому что вряд ли кто туда зашел бы до его освобождения.

Виктория сложила руки на груди.

— Почему они сразу не продали Пикассо?

— А риск утечки? А возможный доносчик? Нет, они хотели максимально обезопасить себя. Утечку можно было допустить после того, как Жерар выйдет на свободу и продаст картину, но не раньше.

Виктория встала, направилась к кромке воды. Посмотрела вслед барже, словно та являла собой некий секретный ответ на ее вопросы. Я понимал, что воспринять мой рассказ не так-то просто, но это не означало, что Жерар и Катрина не сделали всего того, о чем только что услышала Виктория. И потом: у меня ушло несколько дней, чтобы разложилось все по полочкам.

— Пока я не нахожу проколов в твоей версии.

— Ничего, найдешь. Ты всегда находишь что-нибудь этакое.

— Главный недостаток твоей версии в том… что это только версия и, если на то пошло, очень уж экзотическая. Пусть ты прав, но Катрина спряталась, а Жерар ни в чем не сознается, и ты останешься главным подозреваемым… даже если полиция идентифицирует эту Софию.

— Вот почему мне необходимо поговорить с Натаном Фармером. — Я достал из кармана визитную карточку. — Я должен убедить его в своей правоте.

— А как насчет доказательств?

— Важность доказательств преувеличена. — Я протянул руку и защелкал пальцами, желая заполучить мобильник. — Я, во всяком случае, всегда так думал.

ГЛАВА 34

Фармер назначил нам встречу на площади Бастилии. Мы вышли из метро и увидели его «Ягуар», припаркованный неподалеку от здания оперного театра. Я постучал по стеклу, он сложил газету, которую читал, и, даже не посмотрев в нашу сторону, дал знак шоферу открыть дверцу. Мы залезли в обитый кремовой кожей салон, где воздух благоухал запахом нового автомобиля. Я оценил и мягкость кожи, и пружинистость сидений, и вставки из орехового дерева, и отполированный до блеска приборный щиток. Устроившись поудобнее, я провел рукой по сиденью и должным образом откашлялся.

— Я вижу, вы признаете только все самое лучшее, господин Фармер.

Он молча глянул на меня.

— Не волнуйтесь, это правильно, — заверил его я. — Отличный автомобиль, прекрасные костюмы, сшитые на заказ туфли. И само собой, вы заслуживаете пояснений самого высокого качества.

— Такое ощущение, что вы собираетесь продать мне страховой полис, — сухо заметил Фармер.

— Нет, просто испытываю удовлетворенность от хорошо сделанной работы. То же чувство, как и в те моменты, когда в романе поставлена последняя точка. Правда, Вик?

Виктория кивнула.

— Совершенно верно, Чарли.

— А почему бы нам не выпить? — Я указал на хрустальный графинчик с виски, который стоял в углублении консоли.

— Почему бы нам сначала не поговорить? — ответствовал Фармер. — Давайте послушаем, с чем вы прибыли.

— Бизнес, и ничего, кроме бизнеса?

— Боюсь, именно так.

Фармер взмахнул рукой, и водитель, увидев это телодвижение в зеркале заднего обзора, отъехал от тротуара. Повернул налево, на улицу Сен-Антуан, направился к Лувру. Я подождал, пока мы проедем стеклянную пирамиду, а потом сообщил Фармеру, что в моей квартире обнаружено тело некой эстонки по имени София и ее убийство — часть плана прикрытия кражи картины Пикассо, который разработали Катрина Ам и ее муж Жерар. Объяснил мотивы их действий, подробно остановился на самих действиях, и, должен отметить, что история эта, озвученная второй раз, для меня самого прибавила убедительности.

Пока я говорил, мы неспешно ездили взад-вперед по широким автострадам Елисейских полей, от Триумфальной арки до площади Согласия. Скользили мимо сверкающих автомобильных салонов, дорогущих парфюмерных магазинов, знаменитых ресторанов и кафе. Везде кишели туристы. Нас окружали самые разные французские автомобили. Я вдруг с особой остротой почувствовал, какой это огромный и красивый город. И, находясь в самом сердце этого города, я ощущал, как уходят смятение и усталость последних дней.

Я практически добрался до конца, когда Фармер впервые перебил меня вопросом. И совсем не тем, что я ожидал.

— Как Катрина попала в вашу квартиру?

— Простите?

— Как она попала в квартиру? В дверь вы врезали надежные замки, так? Вы вроде бы полагали, что их вскрыл итальянец из книжного магазина.

Я моргнул.

— Да.

— Но, по вашим словам, он — не убийца.

— Нет.

— Тогда как Катрина попала в вашу квартиру?

Я почувствовал, как мои брови меняются местами. Лихорадочно пытался найти ответ.

— Это очевидно, — раздался у моего уха голос Виктории. — Итальянец не стал запирать дверь. Поэтому Катрина просто вошла, после того как отбыли книжники.

— Она не могла знать, что ей так любезно откроют дверь, — указал Фармер.

Виктория пожала плечами.

— Или могла. Или ей просто повезло.

Фармер бросил на меня пренебрежительный взгляд.

— То есть в вашу квартиру вломились дважды в течение нескольких часов, а консьерж вашего дома никого не видел?

— Вполне возможно.

Фармер хмыкнул.

— Вы не видели моего консьержа, — затараторил я. — И потом, не стоит сосредотачиваться на деталях. Проверьте тело, найденное в моей квартире, посмотрите, удастся ли доказать, что это не Катрина. А затем надо будет найти Катрину и получить от нее необходимое признание.

— Вы все упрощаете.

— Это правда. Но, поверьте мне, после нескольких последних дней я не очень-то ценю всякие сложности.

Фармер достал из кармана брюк шелковый носовой платок, кашлянул в него. Как мне показалось, для вида — он выгадывал время, чтобы еще раз перебрать мои аргументы и решить, как к ним отнестись. Я посмотрел на Викторию. Выражение ее лица особых надежд не вселяло.

— Изложите еще раз вашу версию. — Фармер промокнул губы. — С самого начала и со всеми подробностями. Мне нужно ее обдумать.

Я начал, стараясь ничего не упустить, — оно и понятно, если над тобой висит обвинение в убийстве. Говорил несколько минут, когда зазвонил телефон, закрепленный на спинке водительского сиденья. Фармер ответил, внимательно выслушал, пробормотал что-то, вернул трубку на место и сообщил мне новости.

— Мы прослушиваем телефонную линию вашего друга Пьера. Кто-то оставил сообщение на автоответчике. Женщина. Спрашивала, добыл ли он картину.

Я почувствовал, как задергалась щека.

— Простите?

— Картину с монмартрской сценкой, — уточнил Фармер, поглаживая сиденье. — И вот тут возникает любопытная проблема. Должен сказать, что я собирался принять вашу версию. Она диковинная, но я бы это пережил. Но как в нее вписывается этот звонок? Вы предположили, что кража картины совершалась с тем, чтобы подставить вас и убедить всех, что картину Пикассо не крали. Но этот звонок, если мы не имеем дело с розыгрышем, разрушает вашу версию.

Я с ненавистью посмотрел на телефонный аппарат, который так мне насолил, и потер забинтованными пальцами подбородок. Бинт цеплялся за щетину.

— Звонила Катрина.

— Возможно. Но вы понимаете, к чему я клоню.

— А что она сказала?

— Женщина оставила телефонный номер, — ответил Фармер. — Что-то мы можем предпринять, но, боюсь, у нас будет только одна попытка. Я говорю о том, что Пьер позвонит ей и договорится о встрече. Люди у меня будут. Если получится, мы ее задержим.

— А если она не придет?

Фармер вытащил из кармана часы, открыл. Посмотрел на циферблат, не желая встретиться со мной взглядом.

— Молитесь, чтобы этого не случилось.

ГЛАВА 35

Что ж, я молился… Сцепив пальцы, зажав руки между колен, нахмурив брови, вновь и вновь повторял про себя мантру: «Пожалуйста, приди». Чертова фраза сводила меня с ума. Может, следовало применить какую-нибудь другую мантру, и она принесла бы лучший результат?

Происходило все это вечером того же дня, только позже. Я сидел между Викторией и Фармером на бетонной скамье на площади Дефанс. Перед нами возвышалась Большая арка, громадное сооружение из мрамора и стекла. Вечернее небо казалось выцветшим, словно его полили отбеливателем. Облака отражались в стеклах арки, и получалось похоже на заставку, повторенную на множестве составленных вместе компьютерных мониторов.

Пьер стоял у каменных ступенек этого циклопического сооружения; он был в светло-синем свитере, наброшенном на плечи, белой рубашке на трех пуговичках, светло-коричневых брюках и сандалиях на веревочной подошве. С такого расстояния я не мог определить, как отразилось на его внешности пребывание за решеткой. Полагаю, что в последние несколько дней он недосыпал, и, возможно, под его правым глазом появился темный мешок. Ему разрешили принять душ и побриться, прежде чем привезли к Арке, и конечно, он почувствовал себя человеком. В левой руке Пьер держал монмартрскую картину, вновь завернутую в коричневую бумагу и перевязанную шпагатом. В правой — барсетку.

Ни Виктория, ни Фармер, казалось, не обращали на меня внимания. Мы все, каждый по себе, с головой ушли в ожидание, гадая, придет Катрина или нет. Я не знал, что мне делать, если она не придет. При таком раскладе шансы на признание моей версии основной стали бы призрачными. Что-то наверняка я смог бы предпринять, так было всегда. Но больше всего меня волновал вопрос: как долго власти будут прислушиваться к доводам Фармера? По моим прикидкам, еще день-другой, и моя физиономия вновь появится в выпусках новостей.

Я не знал, какими мотивами руководствовался Фармер. То ли считал, что находится у меня в долгу за возвращение музею картины Пикассо, то ли полагал своей обязанностью выручить из беды соотечественника. В любом случае он предоставил мне шанс доказать свою невиновность, и я был благодарен ему, пусть даже и знал, что он откажет мне в поддержке, как только это станет ему невыгодно. Терять такого союзника, как Фармер, не хотелось, но изменить что-либо в происходящем я не мог — мне не оставалось ничего иного, как продолжать твердить мантру: «Пожалуйста, приди».

Фармер поднес к глазам карманный бинокль. Вообще-то я бинокли в такие моменты не жаловал. Да, мы сидели далеко от Арки, под прикрытием кустов, но от этого не стали невидимыми. А бинокль мог привлечь внимание Катрины и обратить ее в бегство. Мы предполагали, что она появится из метро, станция находилась на другом конце площади, или подойдет по бульвару, который упирался в Арку, но гарантий-то не было. Она могла возникнуть позади нас, и тогда бинокль мог все погубить.

Виктория устало мне улыбнулась и повела плечами. «Все нормально?» — спросила одними губами, не произнеся ни звука. Я кивнул и вновь, боясь что-нибудь упустить, повернулся к Арке.

— Она опаздывает. — Фармер опустил бинокль.

— Наверное, заметила ваше шпионское снаряжение. Вы нас выдаете.

Фармер откашлялся и убрал бинокль в замшевый футляр. Сверился с часами. Почему он не купил такие же часы, как у всех? Это так раздражало: рука к груди, пальцы в карман, чтобы достать часы, откинуть крышку, узнать время, закрыть крышку, вернуть часы обратно. Я предположил, что за всю его жизнь потерянные на этом секунды составят как минимум сутки. Мне пришло в голову подарить ему, когда все закончится, обычные наручные часы, купленные на уличном развале неподалеку от моей квартиры. Я представил его лицо в момент, когда он увидит подарок. Выражение было бы такое, словно бы я протянул ему использованную туалетную бумагу.

— Может, нам подождать где-то еще, — предложил я. — Скажем, в вашем автомобиле.

— Из «Ягуара» мы не сможем ее увидеть.

— И она не сможет увидеть нас.

Фармер цокнул языком и покачал головой. Уже собрался вновь достать часы, но я перехватил его руку.

— Вы смотрели, который час, тридцать секунд назад.

Фармер пожал плечами. Положил руки на колени, пальцы принялись выбивать барабанную дробь. Я посмотрел на Викторию, натянуто ей улыбнулся. Вновь перевел взгляд на Пьера.

Он как раз повернулся, посмотрел на белую, похожую на тент конструкцию, подвешенную на металлических тросах внутри Арки. Он выглядел очень уж маленьким в сравнении с тентом-облаком и самой Аркой. Словно выпил волшебный эликсир, который уменьшил его во много раз. Если бы все происходило в разгар дня, Пьера окружало бы множество людей — клерков, работающих в стеклянных небоскребах Дефанса, и туристов, ожидающих своей очереди, чтобы на лифте подняться на крышу Арки. Сейчас же компанию Пьеру составляли несколько человек, уткнувшихся в карты и путеводители, голуби да горстка подростков на скейтбордах. Они спускались на них по каменным ступеням, с грохотом приземляясь на плиты площади, и казалось, что гремят выстрелы. Кстати, я полагал, что армия Фармера не вооружена. Полицейские не торчали на виду, они расположились на крышах соседних домов и у входа в кинокомплекс «ИМАКС». Я, во всяком случае, не видел ни одного. Понимал, что это хорошо, но все равно продолжал поглядывать по сторонам в надежде узреть кого-то из них. Подсознательно мне хотелось обвинить в том, что встреча не состоялась, кого угодно, только не себя.

И вот тут Пьер поднес руку к глазам и уставился на меня. Он принял не самое удачное решение, но от меня это не зависело. Не мог же я сказать ему, чтобы он отвернулся, — в конце концов никто не снабдил его (и меня тоже) радиопередатчиком. Он стоял, пытаясь поймать мой взгляд. Я же уставился в землю. И поклялся, что никогда больше не буду иметь с ним дела, даже если мне удастся выйти сухим из воды.

Раздались крики, я поднял голову и увидел, что скейтбордисты окружили Пьера и носятся, все теснее сжимая круг. Потом один резко свернул и поехал прямо на Пьера. На мгновение я подумал, что он хочет выхватить картину. Но нет, вместо этого подросток обхватил Пьера за талию, словно неумелый карманник, оттолкнулся от него и помчался прочь. Его дружки последовали за ним. Я подумал, что Пьера лишили бумажника, но тут же увидел, как он разворачивает листок бумаги. Затем Пьер поднял голову, вновь встретился со мной взглядом, повернулся и начал подниматься по ступеням к стеклянным лифтам.

Она находилась наверху, где же еще? И, если смотрела вниз, то наверняка видела полицейских на крышах и, возможно, нас тоже.

— Что он делает? — спросила Виктория.

— Они сунули ему записку. Вы это видели? — я повернулся к Фармеру.

— Вы же предложили мне убрать бинокль.

— Но вы видите, что она сделала? Изменила место встречи.

— Или ваш друг покидает нас.

— Вы сошли с ума. Неужели вы думаете, что он попытается улететь от нас с крыши Арки?

— А вы думаете, что она попытается?

Я вскочил со скамьи и помчался за Пьером.

— Вы ставите все под угрозу, — крикнул Фармер. — И винить будете только себя.

— По крайней мере я попытаюсь что-то сделать. Где ваши люди?

Впрочем, полицейские уже бежали ко мне слева. Мне пришло в голову, что, возможно, те, которые находились в кинокомплексе, получили инструкции на случай, если я попытаюсь удрать. В нормальных обстоятельствах я бы счел, что это перебор, но теперь поддержка меня только обрадовала.

Я бежал со всех ног, надеясь добраться до ступеней раньше, чем полицейские перехватят меня. Мне это удалось, я взлетел по ступеням и побежал к лифтам. Не увидел ни очереди перед кассой, ни Пьера. Огляделся, но он как сквозь землю провалился. Не поднимался на лифте, не удалялся от Арки с другой ее стороны. Полицейские приближались. И тут я увидел Пьера. Он шел по вестибюлю левой части Арки, которую занимали правительственные учреждения. Я бросился за ним, проскочил вращающиеся двери. В вестибюле одинокая уборщица чистила мраморные плиты шумным, вибрирующим агрегатом. Уши уборщицы закрывали наушники, глаза были как стеклянные. Я прошел через турникет, расположенный рядом с пустующей регистрационной стойкой, и уткнулся в стальные двери двух лифтов. Индикаторы показывали, что кабины далеко от первого этажа. Слева была небольшая дверь, я распахнул ее в тот самый момент, когда полицейские появились в вестибюле.

По другую сторону двери оказался уходящий вверх лестничный пролет. Наверное, находясь в вестибюле, я мог найти какие-то другие продолжения, но поезд уже ушел. Я вновь посмотрел на дверь, которую только что захлопнул за собой, и увидел железный засов в верхней ее части. Тут же задвинул его, и в этот самый момент кто-то из полицейских ломанулся в дверь с другой стороны. Да так, что дерево в центре прогнулось. Последовала пауза, затем полицейский принялся барабанить в дверь кулаками и что-то кричать на французском. Я метнулся на лестницу и с ходу пробежал два пролета. Но на лестничной площадке после третьего остановился как вкопанный.

Пьер сидел на полу, прижимая правую руку к темному, блестящему пятну пониже левого плеча. Между пальцами руки торчала обтянутая резиной рукоятка ножа. Кровь толчками перехлестывала через пальцы, стекая по запястью. Он морщился, дыхание со свистом прорывалось сквозь сжатые зубы. Глаза сощурились, словно от боли он хотел их закрыть. Я сунул руку в карман, достал носовой платок. Сунул между его пальцев в рану. Материя сразу окрасилась красным. Подушечки моих пальцев тоже. Я подумал, что надо бы вытащить нож, но испугался, что сделаю только хуже. Вместо этого снял свитер с плеч Пьера и прижал к груди вокруг ножа.

Грохот внизу усиливался. Я слышал, как трещит дерево. Полиция усиливала напор, и сопротивление двери с каждой секундой слабело.

Я посмотрел на пол. Барсетка лежала у ног Пьера, картина исчезла.

— Она взяла картину? — спросил я.