Они поехали в Санта-Клару на встречу с Пабло Ортегой. Никто не ответил, когда Фалькон позвонил у ворот, но он заметил, что деревянная дверь открыта. Они закашлялись от смрада из канализации, о которой Фалькон предупредил. Агуадо держала Фалькона под руку, пока они пробирались в кухню по другую сторону дома. Был уже двенадцатый час, Ортега не показывался.

— Наверное, гуляет с собаками, — предположил Фалькон. — Давай сядем у бассейна и подождем.

— Не знаю, как он может жить в такой вони.

— Внутри она не чувствуется. Та часть дома изолирована.

— Я бы задумалась о самоубийстве, даже если бы пришлось каждый день проходить мимо.

— Пабло Ортегу вообще не назовешь счастливчиком.

Фалькон усадил ее за столик у бассейна и пошел по краю к более глубокой стороне. Он встал на маленький трамплин и посмотрел вниз. Похоже было, что на дне лежит мешок. Он нашел возле бассейна багор. На одном конце была сетка, на другом — крючок.

— Хавьер, что ты делаешь? — спросила Алисия, озадаченная его молчанием.

— На дне бассейна лежит мешок. Похоже на старый пакет для удобрений.

Мешок был тяжелый. Его пришлось подтолкнуть к бортику, протащить по дну до мелкого места, и только там удалось его поднять. Он, должно быть, весил килограммов тридцать. Фалькон развязал бечевку и ахнул, увидев страшное содержимое.

— Что там? — спросила Алисия, в панике вскакивая на ноги.

— Каллас и Паваротти, — сказал Фалькон. — Собаки Ортеги.

— Кто-то утопил его собак?

— Мне кажется, он сделал это сам, — ответил Фалькон.

Фалькон попросил ее посидеть возле бассейна, а сам подошел к двери кухни, которая была лишь прикрыта. Фалькон отворил ее и сморщился, в помещении отвратительно пахло. На столе стояли две пустые бутылки из-под «Торре Муга». Он прошел в гостиную, там была еще одна пустая бутылка и коробка сигар «Кохиба», которые Ортега предлагал ему вчера вечером. Стакана не было. Запах канализации усилился, и он понял, что изоляция, отгораживающая часть дома, сломана. Дверь в коридор была распахнута, дверь в другом конце коридора, ведущая в комнату с поврежденным коллектором, приоткрыта.

В коридоре на полу валялся пустой пузырек из-под нембутала без крышки. Фалькон толкнул дверь. Деревянные доски и пластиковые панели валяются у стены, которая треснула, когда просел грунт. Рабочие вскрыли пол, чтобы оценить повреждения. Уцелевшие плитки пола усеяны осколками бокала Ортеги, в углу валялся окурок его сигары. В дыре, прямо у поверхности сточных вод виднелась бело-желтая ступня правой ноги Пабло Ортеги. Фалькон связался по мобильному с участком. Он попросил немедленно сообщить судебному следователю Кальдерону, поскольку эта смерть могла иметь отношение к делу Веги. Вызвал еще Кристину Ферреру, а Рамиреса велел не беспокоить.

Фалькон отступил из комнаты и пошел по коридору в хозяйскую спальню. На нетронутом мягком бордовом покрывале лежало два письма: одно Хавьеру Фалькону, другое Себастьяну Ортеге. Он не тронул их и вернулся к испуганной Алисии Агуадо, которая так и сидела у бассейна. Фалькон сообщил, что Пабло Ортега, судя по всему, покончил с собой.

— Поверить не могу, — сказал Фалькон. — Я видел его вчера вечером, он намеревался как следует напиться, но был любезен, обаятелен, щедр. Настаивал, чтобы я сегодня посмотрел его коллекцию.

— Он уже вчера решил, — прошептала Алисия, обхватив себя руками, словно мерзла при температуре выше сорока градусов.

— Черт, это я виноват! Разворошил прошлое…

— Никто не виноват в самоубийстве другого, — твердо оборвала его Алисия. — У Пабло была своя жизнь, и никто не мог ее изменить.

— Конечно. Я хотел сказать, что ускорил события, слишком надавил на него.

— Ты с ним говорил не только о Себастьяне?

— Я думал, у него есть информация, которая поможет моему расследованию.

— Он был подозреваемым?

— Нет, но я заметил, что он сильно нервничает. Вопросы, которые я задавал про сына или Рафаэля Вегу, почему-то его тревожили.

— Удовлетвори любопытство профессионального психолога: как он покончил с собой? — спросила Алисия.

— Напился, наглотался снотворного и утопился в канализации.

— Он все тщательно спланировал, правда? Утопил собак…

— Вчера вечером, кстати, я спрашивал про собак, — вспомнил Фалькон. — Пабло сказал, что они спят. Наверное, он их уже убил.

— Есть предсмертная записка?

— Два письма: одно мне, другое сыну. Я их не имею права трогать до приезда дежурного судебного следователя.

— Он знал, что ты первым окажешься здесь утром, — сказала Алисия. — Никаких неприятных сюрпризов никому, кроме профессионала. Ворота и двери предупредительно открыты. Он все продумал, до последней детали — прыжка в коллектор.

— Ты так думаешь?

— Ты, кажется, говорил, что жилая часть дома изолирована.

— Да.

— Значит, он потрудился сломать перегородку, потому что ему было психологически важно утопиться в дерьме… в собственном дерьме, — повторила она. — Уверена, алкоголь и таблетки и так сделали бы свое дело.

— Алкоголь может вызвать рвоту.

— Пусть так. Значит, он и это предусмотрел… но мог же воспользоваться бассейном.

— Говори, говори, Алисия. Ты избавляешь меня от чувства вины, — попросил Фалькон.

— Ты прекрасно знаешь, что еще до того, как ты пришел к Ортеге из-за Рафаэля Веги, его жизнь основательно изменилась, — продолжила она. — Сына посадили после громкого дела по серьезному преступлению. Общество отвернулось от Пабло, ему пришлось переехать. За всеми этими событиями стоит история, которую ты до сих пор не знаешь. Он выбрал место, которое на первый взгляд ему подходило: зеленый уголок, состоятельное общество, все тихо и мирно. Но он все равно чувствовал себя здесь неуютно и тосковал по своей бывшей жизни. А тут еще сломанный коллектор — не пообщаешься. Нам это кажется досадным, связанным с большими тратами неудобством, но в сознании Пабло Ортеги это, возможно, превратилось в некий знак. Затем умер его сосед…

— Он хотел знать, покончил ли сеньор Вега с собой.

— Вероятно, уже обдумывал свой уход, — пояснила Алисия. — Я уже не говорю о том, что сын не хотел его видеть… Затем на сцене появляется Хавьер Фалькон. Он чувствует несправедливость в деле Себастьяна и хочет помочь. Да ты сам знаешь по собственному опыту, что нельзя помочь, ничего не разворошив, как ты выразился. И что выплыло из глубин сознания Пабло Ортеги в ответ на твои вопросы? Мы не знаем. Но что бы это ни было, он не желал вспоминать. Он не хотел жить лицом к лицу с прошлыми проблемами и утопил ужасные воспоминания в собственных испражнениях. Его милые собачки погибли из-за его страха.

Фалькон в ужасе помотал головой.

— Хавьер, ты спрашивал его о сыне, сказал, что давил на него в ходе расследования. В чем ты его подозревал?

— Я пока не хочу об этом говорить. Это поможет тебе быть объективной, — объяснил он свой отказ, — если ты захочешь участвовать в расследовании. Но ты, конечно, не обязана этим заниматься.

— Уже участвую. Я бы хотела узнать текст писем и познакомиться с его коллекцией.

К дому подъехала патрульная машина.

— Сначала мы должны сделать свою работу, — сказал Фалькон. — Но не думаю, что это займет много времени.

За патрульной машиной остановилась «скорая». Через несколько минут появились Фелипе и Хорхе вместе с дежурным судебным следователем Хуаном Ромеро. Они обсудили связь самоубийства Ортеги с делом Веги. Кальдерон позвонил Ромеро, тот передал ему словесный доклад Фалькона. Было решено не объединять эти два дела. Кристина Феррера прибыла как раз вовремя, чтобы услышать решение.

Фалькон показал им место происшествия, мертвых собак у бассейна и провел по дому. Фелипе все сфотографировал, а Хорхе осмотрел собак и сделал соскобы мяса между зубов. Феррера проверила, нет ли сообщений на ответчике, запросила в телефонной компании список входящих и исходящих звонков и занялась поисками мобильного телефона.

Санитар «скорой» пришел к выводу, что к телу Ортеги прикреплен груз, чтобы удерживать его под водой, и придется поднимать его с помощью лебедки и блока, закрепленного на потолке. Отправились за блоком и лебедкой. Вошли Фелипе и Хорхе, разложили по пакетам все улики, прежде чем заняться спальней. Приехал судебный медик. Он сидел возле бассейна и беседовал с Алисией Агуадо, ожидая, пока достанут тело.

Фелипе протянул Фалькону нераспечатанные письма в пакете для улик. Санитары сбивали краску с потолка, пока не нашли железную балку, начали укреплять блок. Фалькон унес письма, чтобы прочесть адресованное ему в гостиной. Феррера не нашла мобильного телефона. Фалькон отправил ее опросить соседей и узнать, что делал Ортега последние двадцать четыре часа, и распечатал письмо.



Инспектору ФАЛЬКОНУ, лично

27 июля 2002



Дорогой Хавьер, думаю, ты уже понял, что я выбрал именно тебя. Сожалею, если это тебя огорчило. Ты профессионал и, как я говорил, нравишься мне, поэтому я хочу, чтобы ты был первым зрителем последней сцены заключительного акта.

Если вдруг есть какие-то сомнения или шустрый грабитель оказался быстрее полицейских и опошлил мою трагедию, я хочу заверить, что сам лишил себя жизни. Это не спонтанное решение. К нему подтолкнули конечно же не последние события, это просто кульминация. Я дошел до конца пути: это тупик и невозможно вернуться назад и сделать все, что я должен был сделать.

Причины, по которым я покончу с собой, одинаковы для всех самоубийц. Я слаб и эгоистичен. Я пренебрегал собственным сыном. Я снедаем тщеславием, и это наложило отпечаток на жизнь моей семьи, на личные отношения. Результат — одиночество. Мой сын в тюрьме. Родные от меня устали. Общество отвергло меня. Работа не ладится. А тщеславию нужны зрители, если ты не знаешь. Жизнь в вакууме стала невыносимой. Мне больше некого играть, а значит, я — никто.

Может показаться абсурдным, что с моей славой и моим достатком я выбрал такой конец. Чувствую, что вот-вот пущусь в долгие и бессвязные пояснения, но это был бы просто голос «Торре Муга». Прости, Хавьер, за доставленные неудобства. Отдай, пожалуйста, письмо моему сыну Себастьяну. Надеюсь, ты сможешь ему помочь там, где я с таким треском провалился.

Con un abrazo.[24]

Пабло Ортега.

P.S. Я так и не показал тебе свою коллекцию. Прошу, полюбуйся ею, когда будет время.

P.P.S. Сообщи, пожалуйста, моему брату Игнасио. Его телефон есть в записной книжке, она лежит на кухонном столе.



Фалькон перечитывал письмо, когда услышал звук электрической лебедки. Он встал в дверях и смотрел, как поднимали грязное распухшее тело Ортеги. Санитар в маске оттянул труп от дыры в полу и опустил на бетон. Большой плоский камень был примотан к груди, второй — засунут в синие шорты. Фалькон позвал судебного медика, попросил Фелипе сделать еще несколько снимков и пошел к Алисии Агуадо, чтобы прочитать ей письмо.

— Не думаю, что Пабло был так пьян, как хочет показать, — сказала Алисия, внимательно выслушав Фалькона.

— В комнате три пустые бутылки из-под вина.

— Я думаю, напился он после того, как написал оба письма, — заметила она. — Ортега отрицает, что самоубийство как-то связано с «последними событиями», — это важно. Он признался, что виноват, но так и не объяснил, в чем именно. Видимо, считает, что в расследовании все раскроется, и не может этого вынести.

— Единственные «события», о которых я знаю, — это смерть Рафаэля Веги и мое желание помочь его сыну.

Кристина Феррера вернулась, поговорив с соседями, которых смогла застать, выяснила, что вчера утром Ортега выгуливал собак, дважды уезжал на машине, в одиннадцать и в пять часов дня, оба раза часа на полтора.

— Как ты думаешь, зачем гулять с собаками, если собираешься их убить? — спросил Фалькон у Ферреры.

— Похоже, привычка, — ответила она. — Сосед в то же время гулял со своей собакой. Даже приговоренного к смерти кормят и выводят на прогулку.

— Их убийство — проявление эгоизма и тщеславия, которые он сам признал. Собаки были частью его самого, только он был способен их любить, — объяснила Алисия Агуадо. — Хавьер, вчера утром вы с ним виделись, прежде чем он уехал. О чем вы тогда говорили? — перешла она на «вы» в присутствии его подчиненных.

— Меня интересовали его отношения с Рафаэлем Вегой, как он с ним познакомился, кто их представил друг другу, может быть, Рауль Хименес, знал ли он еще кого-нибудь из их окружения. Когда я показал ему фотографию, на которой он беседует на приеме у Рафаэля Веги с какими-то людьми, Ортега занервничал. И еще я говорил о деле его сына. Потом ушел, но… А… Еще Пабло рассказал сон, который часто видел, вот потом я ушел, но забыл кое о чем спросить, вернулся и увидел его на коленях в саду — он плакал.

Алисия Агуадо спросила, что именно снилось Ортеге, и Фалькон рассказал: Пабло часто видел себя в поле с израненными руками.

— Я читала отчет о вашей первой встрече, — сказала Феррера. — Он представлялся мне совсем другим.

— Да, в нем было больше актерства. Большая часть разговора — это спектакль, — согласился Фалькон. — Вчера он выглядел более серьезным. Да и я иначе с ним разговаривал.

— Хавьер, в чем вы себя вините? — спросила Агуадо.

— Не хочу пока об этом говорить, мне самому не все ясно, — сказал он. — Нужно подумать.

Хорхе позвал Фалькона обсудить место преступления. Они были убеждены, что это самоубийство. Повсюду отпечатки пальцев только Ортеги. Хуан Ромеро спросил мнение судебного медика.

— Время смерти — приблизительно три часа ночи. Причина — утопление. Единственный след у него на лбу, вероятно, получен, когда он упал в пролом. Предварительный осмотр показал, что он покончил с собой.

Дежурный судебный следователь Ромеро подписал документ на вывоз трупа. Фалькон сказал, что сообщит ближайшему родственнику, как просил покойный. Санитары вынесли тело и трупы собак. Хорхе и Фелипе уехали. Фалькон попросил Ферреру в понедельник заняться звонками Ортеги и отпустил. Он пошел на кухню, нашел записную книжку и позвонил на мобильный Игнасио Ортеге, телефон был выключен. Тогда он сказал Ромеро, что не стоит сообщать журналистам о смерти Ортеги, пока не известят брата.

Машины двинулись к проспекту Канзас-сити. Один патрульный остался присматривать за домом, потому что слухи о смерти Ортеги могли привлечь любопытствующих. Фалькон предложил Алисии Агуадо отвезти ее домой, но ей не терпелось ознакомиться с описью коллекции, упомянутой Ортегой в письме.

Коллекция, которую Ортега перенес в гостиную, когда прорвало канализацию, была расставлена в углу комнаты: маленькие предметы — на столах, фигурки побольше — на полу, а картины прислонены к стенам. К антикварному столику в гостиной был приклеен список всех предметов с датами покупки и ценами. Фалькон просмотрел восемнадцать пунктов списка и дошел до картины Франсиско Фалькона, которую видел во время первого визита.

— Интересно, — сказал он. — Ортега купил картину Франсиско Фалькона пятнадцатого мая две тысячи первого, то есть уже после скандала. И приобрел он ее за четверть миллиона песет.

— Зачем их продавали?

— У Франсиско был долг около двух миллионов, — объяснил Фалькон. — Кстати, его картины — выгодное вложение денег, сейчас они снова растут в цене. После разоблачения коллекционеры старались избавиться от его полотен. Но теперь постмодернистская толпа снова пытается ответить на вопрос: «Что есть подлинное искусство?» Эти охотники за дурной славой взвинтили цены.

— Значит, он знал Франсиско Фалькона, но купил только одну картину после его разоблачения, — заметила Агуадо. — Это кое о чем говорит.

Он рассказал ей про Пикассо, как Ортега использовал его рисунок для проверки знакомых, которым показывал коллекцию.

— Прочитай весь список, — попросила она. — Я остановлю, если понадобятся подробности.

— Две африканские резные фигурки мальчиков с копьями из черного дерева, Берег Слоновой Кости. Одна маска, Заир, — начал он.

— Хавьер, опиши маску, — прервала Алисия. — Актеры — эксперты по части масок.

— Шестьдесят сантиметров в длину, двадцать в ширину. Рыжие волосы, узкие глаза, длинный нос. В рот вместо зубов вделаны кусочки кости и осколки зеркала. Жутковатая штука, но прекрасно сделана. Куплена в Нью-Йорке в шестьдесят шестом за девятьсот пятьдесят долларов.

— Похоже на маску шамана. Продолжай.

— Дальше: четыре мейсенских фигурки, все мужские.

— Ненавижу статуэтки! — воскликнула Алисия.

— Зеркало в полный рост с позолоченной рамой в стиле рококо. Париж. Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Девять тысяч франков.

— Чтобы смотреть на себя в золотой оправе, — заметила она.

— Бутылка римского стекла, сияющая всеми цветами радуги. Набор из десяти серебряных монет, тоже римских. Один позолоченный стул — в стиле Людовика Пятнадцатаго, Лондон, тысяча девятьсот восемьдесят второй год. Заплачено девять тысяч фунтов.

— Достаточно дорогой, чтобы стать его троном, — прокомментировала Алисия.

— Лошадь, бронзовая, Рим; голова быка, Греция; глиняный черепок с бегущим мальчиком, Греция; скульптура Мануэля Риверы, называется «Anatomia en el Espejo».

— Анатомия в зеркале? Что это? — переспросила она.

— Металлические детали на дереве. Отражение в зеркале. Сложно описать, — сказал Фалькон. — Здесь еще картина Жозефа Зобеля под названием «Засохший сад» и эротическая индийская миниатюра.

— Что изображено?

— Мужчина с гигантским пенисом занимается любовью с женщиной, — ответил Фалькон. — Вот и все.

— Да, непростой человек был актер Пабло Ортега — маски, зеркала, скульптура, — сказала Алисия. — Не известно, как именно располагалась коллекция?

Фалькон поискал в ящиках антикварного стола и нашел стопку фотографий коллекции, у каждой на обороте стояла дата. Пабло Ортега на всех снимках сидел на позолоченном стуле. Фалькон нашел самый поздний снимок, на котором были все экспонаты, кроме индийской миниатюры и Зобеля. Потом он понял, что Зобель висел так, чтобы Ортега мог его видеть, а индийская миниатюра была приобретена совсем недавно, поэтому ее нет на снимке. Он описал расположение Алисии Агуадо.

— Похоже, — попыталась понять Алисия, — предметы с одной стороны представляют красоту, благородство и великолепие: кентавр Пикассо, голова быка, скачущая лошадь, бегущий мальчик. Я упрощаю, потому что тут есть накладки. Кентавры — тоже чудовища. От чего убегает мальчик? Монеты и красивая, но пустая римская бутылка. И картина, отраженная в роскошном зеркале. Не понимаю…

— А с другой стороны?

— Чудовище Франсиско Фалькон. Ортега провел жизнь в притворстве. Красивые фигурки, застывшие в фарфоре — актер и его роли. И вывод: «Внутри меня та же пустота». Зеркало — отражение его нарциссизма.

— А фигурки мальчиков из черного дерева? — спросил Фалькон.

— Не знаю. Хранят секреты или охраняют?

— А почему он всегда смотрит на «Засохший сад»?

— Возможно, это его представление о смерти: мертвый, но прекрасный сад, — сказала она. — Знаешь, Хавьер, ничего из этого ты в суде использовать не сможешь.

— Я и не собирался. — Он рассмеялся от нелепости предположения. — Я просто надеюсь понять, что за человек был Ортега. Пабло сказал, что все рассказал о себе в коллекции. Каково твое общее впечатление?

— Очень мужская коллекция. Единственная женская фигура — на индийской эротической картинке. Даже животные — мужского пола: кони, быки, кентавры. Что случилось с его женой, матерью Себастьяна?

— Она умерла от рака, но вот что интересно, сначала она сбежала… Я цитирую Пабло: «Сначала она рванула в Америку за каким-то придурком с большим членом».

— Боже! — воскликнула Алисия в притворном ужасе. — Так вот в чем проблема! А не была ли самой главной ролью в его жизни роль самого себя, сильного, влиятельного, сексуально полноценного мужчины, когда на самом деле… он таким не был?

— Может, пора поговорить с его сыном? — спросил Фалькон.

17

Суббота, 27 июля 2002 года



По дороге в тюрьму, которая находилась в Алькале под Севильей, Фалькон позвонил ее директору, которого хорошо знал, и объяснил ситуацию. Директор был дома, но сказал, что позвонит кому надо. Фалькон с Алисией Агуадо могут повидать заключенного сразу же, как приедут. Единственное условие — обязательное присутствие тюремного психолога и санитара на тот случай, если Себастьяну Ортеге потребуется укол успокоительного.

Тюрьма на выжженном участке земли по дороге в Антекерру была похожа на мираж в потоках горячего воздуха, восходящих от земли. Они миновали ворота в ограде с колючей проволокой наверху, подъехали к стенам тюрьмы и там остановились.

После немилосердной уличной жары проверка сотрудниками службы безопасности в холодных казенных коридорах показалась облегчением. В той части, где держали заключенных, гораздо сильнее ощущался жуткий запах людей, сидящих в камерах. В воздухе будто пульсировала тоска живых существ, стремящихся спрессовать время, выдыхающих крепкий коктейль концентрированного отчаяния. Фалькона и Алисию отвели в комнату, где единственное окно под потолком было зарешечено снаружи. В комнате стоял стол и четыре стула. Они расселись. Через десять минут вошел и представился дежурный тюремный психолог.

Психолог знал Себастьяна Ортегу и считал его неопасным. Он сказал, что заключенный не все время молчит, просто говорит редко и разве что самое необходимое. Санитар должен был вот-вот прийти, тогда они будут готовы к любым последствиям, включая насилие, хотя психолог не думает, что до этого дойдет.

Двое охранников привели Себастьяна Ортегу и усадили за стол. До этой встречи Фалькон не видел фотографий Себастьяна и не ожидал, что он так красив. В нем не было ничего от отца. Стройный, метр восемьдесят пять, светлые волосы, глаза табачного цвета. Он двигался плавно и грациозно и сел, положив руки с длинными пальцами перед собой на стол. Тюремный психолог представил присутствующих. Себастьян Ортега ни на секунду не отводил глаз от Алисии Агуадо, и когда психолог умолк, он слегка подался вперед.

— Простите, — обратился он к ней высоким, почти девичьим голосом. — Вы слепы?

— Да, — ответила она.

— Против такой болезни я бы не возражал, — сказал он.

— Почему?

— Мы слишком доверяем своим глазам, — ответил он, — а потом нас поджидают чудовищные разочарования.

Тюремный психолог объяснил, что Фалькон приехал сообщить кое-какие новости. Ортега не ответил, но кивнул и откинулся на спинку стула, не убирая со стола постоянно двигающихся рук: пальцами одной руки Себастьян нервно поглаживал пальцы другой.

— Себастьян, мне очень жаль, но твой отец умер сегодня в три часа утра, — сказал Фалькон. — Покончил с собой.

Реакции не было. Прошло больше минуты, красивое лицо оставалось неподвижным.

— Ты слышал, что сказал инспектор? — задал вопрос тюремный психолог.

Короткий кивок, у Себастьяна чуть дрогнули веки. Сотрудники тюремного ведомства переглянулись.

— У тебя есть вопросы к инспектору? — спросил психолог.

Себастьян вздохнул и отрицательно покачал головой.

— Он написал тебе письмо, — сказал Фалькон, выкладывая конверт на стол.

Рука Себастьяна, прекратив неосознанные движения, метнулась, чтобы сбросить письмо на пол. Когда оно скользнуло на плитки пола, тело Себастьяна напряглось, на руках вздулись вены. Он схватился за край стола, как будто пытался не упасть навзничь. Мышцы закаменели, лицо исказилось, как от страшной боли: глаза зажмурены, зубы оскалены. Он отбросил стул и упал на колени. Алисия Агуадо протянула к нему руки, ощупывая воздух перед собой. Тело Себастьяна содрогнулось, он упал на пол.

Только теперь мужчины в комнате опомнились. Отодвинули стол и стулья, встали вокруг Себастьяна: он лежал в позе эмбриона, обхватив себя руками, голова запрокинута. Юноша давился беззвучными рыданиями, как будто в его груди застряли осколки стекла. Санитар присел, открыл сумку и достал шприц. Охранники стояли рядом. Алисия на ощупь обошла вокруг стола и нашла бьющееся на полу тело Себастьяна.

— Осторожно, не трогайте его, — предупредил один из охранников.

Но она дотронулась до затылка Себастьяна, гладила его, шепотом звала по имени. Конвульсии стихли. Он чуть расслабился. До сих пор он рыдал без слез, но теперь слезы хлынули из глаз. Он пытался закрыть лицо руками, но казалось, у него на это не хватало сил. Охранники отошли, теперь они были не озабочены, а слегка смущены. Санитар убрал шприц в сумку. Психолог оценил ситуацию и решил не мешать.

Через десять минут сотрясающих тело рыданий Себастьян перекатился на колени и уткнулся лицом в руки, безвольно лежащие на полу. Его спина вздрагивала. Психолог решил, что его нужно отвести в камеру и все же дать успокоительное. Охранники пытались поднять Себастьяна, но казалось, ноги его не держали. В таком состоянии с ним ничего нельзя было поделать, они положили его на пол и пошли за каталкой. Фалькон поднял письмо и протянул психологу. Охранник вернулся с каталкой из тюремного госпиталя, и юношу увезли.

Психолог решил, что письмо стоит прочесть, вдруг его содержание еще больше расстроит Себастьяна. Фалькон увидел, что на странице всего несколько слов.



Дорогой Себастьян, Я сожалею сильнее, чем смогу когда-либо выразить. Пожалуйста, прости меня.

Твой любящий отец,

Пабло.



Фалькон с Алисией покинули блеклый тюремный пейзаж, чтобы вернуться в сокрушительную городскую жару. Алисия Агуадо отвернулась к окну, безжизненная местность мелькала перед ее невидящими глазами. Фалькона мучили вопросы, но он их не задавал. После такого проявления эмоций все казалось банальным.

— Вот уже много лет, — заговорила Алисия, — я поражаюсь ужасающей силе разума. Будто отдельное существо живет у нас в голове и, если мы позволим, может полностью уничтожить личность, мы никогда уже не станем прежними… И все же, оно — это мы и есть, это часть нас самих. Мы даже не представляем, что носим на плечах.

Фалькон ничего не сказал, да ей и не нужен был ответ.

— Сейчас мы наблюдали нечто подобное, — сказала она, махнув рукой в сторону тюрьмы, — но представить себе не можем, что произошло в голове этого человека. Что было у них с отцом. Казалось, известие о смерти отца попало ему в самое сердце, вспороло его и выпустило все эти невероятно мощные, безудержные, противоречивые эмоции. Возможно, он почти не жил, просто автоматически существовал. Он заточил себя в тюрьму, в одиночную камеру. Общение с людьми сведено почти к нулю. Себастьян, казалось бы, сознательно прекратил жить по-человечески, но разум все равно продолжал жить своей жизнью.

— Почему ты считаешь, что он был рад там оказаться, как говорил твой друг?

— Полагаю, он в какой-то момент испугался того, что может сделать его неконтролируемый разум.

— Думаешь, ты сможешь с ним поговорить?

— Я была рядом в кризисный для Себастьяна момент: он узнал, что его отец покончил с собой. Думаю, между нами возникла некая связь. Если тюремное начальство разрешит, уверена, я смогу ему помочь.

— Я хорошо знаком с директором тюрьмы, — сказал Фалькон. — Скажу ему, что твоя работа может оказаться ценной для расследования смерти Веги.

— А ты считаешь, что смерть Пабло и Веги как-то связаны? — спросила она.

— Да, но пока не уверен, как именно.



Фалькон завез домой Алисию Агуадо и снова попытался соединиться с Игнасио Ортегой, но его мобильный был все еще выключен. Позвонила Консуэло и спросила, не хочет ли он вместе с ней пообедать в таверне «Каса Рикардо», на полпути от ее ресторана до дома Фалькона. Он решил поставить машину в гараж и пройтись, остановился на аллее апельсиновых деревьев и пошел открывать ворота. Стоило достать ключи, как с другой стороны улицы его окликнула какая-то женщина. Мэдди Крагмэн только что вышла из магазинчика, торгующего расписанной вручную плиткой. Она перешла дорогу. Маделайн выглядела удивленной, но Фалькон не поверил, что встреча случайна.

— Значит, здесь вы и живете, — сказала Мэдди, поскольку они стояли между двух рядов апельсиновых деревьев, ведущих прямо к воротам. — Знаменитый дом.

— Печально знаменитый, — пробормотал Фалькон.

— Мой самый любимый магазин в Севилье, — сказала она, указывая на противоположную сторону улицы. — Кажется, я весь их склад вывезу с собой обратно в Нью-Йорк.

— Вы уезжаете?

— Не прямо сейчас. Но в конце концов мы ведь все возвращаемся к истокам.

Фалькон продумывал возможность пожелать ей удачных покупок и скрыться в доме, но такому прощанию мешало воспитание.

— Не хотите осмотреть печально известный дом изнутри? — спросил он. — Я мог бы предложить вам выпить.

— Это так мило с вашей стороны, инспектор, — прощебетала Мэдди. — Я долго ходила по магазинам. У меня уже нет сил.

Они вошли во двор. Он усадил ее в патио перед струящимся фонтаном и пошел за бутылкой «Ла Гиты» и оливками. Когда вернулся, она стояла у дверей и через стекло рассматривала виды Севильи, написанные Франсиско Фальконом.

— Это?..

— Его подлинные работы, — сказал Хавьер, протягивая ей бокал белого вина. — Здесь ему не приходилось мошенничать. Хотя он мог и лучше. Просто подсознательно себя недооценивал. Не пытайся он бороться, рисовал бы цыганок с голой грудью и глазастых детей, писающих в фонтаны.

— А где ваши работы?

— У меня их нет.

— Я читала, что вы фотограф.

— Меня интересовали фотографии как воспоминание, а не как искусство, — возразил он. — У меня нет таланта. А вы? Что такое для вас фотография? В чем видите смысл съемки встревоженных и страдающих людей?

— А раньше я вам какую чушь рассказывала?

— Не помню… кажется, что-то про пойманное мгновение, — сказал Фалькон, на самом деле он помнил, что это его собственная чушь.

Они вернулись к столу. Фалькон прислонился к колонне, Мэдди села, положила ногу на ногу и пригубила херес.

— Я сопереживаю, — начала она, и Фалькон понял, что не услышит ничего, что имело бы для него значение. — Видя таких людей, я вспоминаю себя в темнице собственных страданий и боль, которую причинила Марти. Это эмоциональный отклик. Я начала наблюдать и удивилась тому, сколько людей испытывали подобные чувства. На каждом снимке один человек, но если собрать все фотографии в одной комнате, — это производит впечатление! Они выражение подлинного человеческого состояния. Черт, как бы я ни старалась, это всегда напоминает светский треп. Вам не кажется? Слова имеют свойство все упрощать.

Фалькон кивнул, она его уже утомила. Он не понимал, что нашел в ней Кальдерон кроме голубых жилок под белой кожей, холодной как мрамор. Она жила, как будто программу выполняла. Фалькон подавил зевок.

— Вы меня не слушаете, — пожаловалась Мэдди.

Фалькон опомнился и увидел, что она стоит рядом, так близко, что он разглядел коричневые точки на зеленой радужке глаза. Она облизнула губы, придав им естественный блеск. Мэдди не сомневалась в силе своей сексуальности, мерцающей под шелком просторной блузки. Она повернула голову, слегка запрокинула, давая понять, что он может поцеловать ее, а глаза говорили, что будь у него желание, это могло бы обернуться безумием на мраморных плитах патио. Фалькон отвернулся. Она вызывала у него даже что-то вроде отвращения.

— Я слушал вполуха, — пробормотал он и попытался оправдаться: — Но мне есть о чем подумать, и я договорился кое с кем пообедать, так что мне в самом деле нужно идти.

— Мне тоже пора, — сказала она. — Я должна возвращаться.

Руки Мэдди дрожали от злости, когда она брала сумку с раскрашенной вручную плиткой. Фалькон подумал, что она могла бы запустить их ему в голову, одну за другой. Было в Мэдди что-то разрушительное. Она как избалованный ребенок, который ломает вещи, чтобы они не достались другим.

Путь к парадной двери был озвучен яростным стуком каблучков по мрамору. Мэдди шла впереди, и Фалькон не видел, как она, униженная, с трудом меняла выражение лица, изображая на нем презрение. Он открыл дверь, Маделайн пожала ему руку и двинулась в сторону отеля «Колон».

«Каса Рикардо» находилась на проспекте Эрнана Кортеса. Такую таверну можно найти только в Севилье, где постоянно сталкиваются религия и мирская жизнь. Каждый сантиметр стен в баре и в маленьком зале за ним был увешан фотографиями в рамках: Непорочная Дева, шествия верующих и прочая атрибутика SemanaSanta.[25] Из динамиков раздавались духовные песнопения Святой недели, а люди, облокотившись на стойку, пили пиво под хамон и оливки.

Консуэло ждала его за столиком в зале с маленькой бутылкой холодного хереса. Они поцеловались в губы, как будто уже давно были любовниками.

— Выглядишь как-то напряженно, — заметила она.

Фалькон попытался придумать что-то в ответ, кроме правды. Говорить о Пабло он не мог.

— Это все расследование. Мы продолжаем получать информацию о Рафаэле Веге, он кажется более чем загадочным человеком.

— Мы все знали, что он скрытный, — сказала Консуэло. — Как-то я видела, что он уехал из дома на «мерседесе», он на нем ездил до покупки «ягуара». Через час я стояла в городе у светофора, а мимо тротуара проехал старый, пыльный «ситроен» или «пежо», и на месте водителя сидел Рафаэль. Будь это кто-нибудь другой, я бы постучала в окно и поздоровалась, но с Рафаэлем — не знаю… К Рафаэлю, например, нельзя было явиться без приглашения.

— Ты когда-нибудь его спрашивала об этом случае?

— Он никогда не отвечал на прямые вопросы, в любом случае — что такого, если он был в другой машине? Я решила, что это рабочий автомобиль для разъездов по стройкам.

— Возможно, ты права, и это пустяки. Наступает момент, когда каждая мелочь кажется значительной.

Они заказали на закуску моллюсков, потом — миску овощного супа, жаренные на гриле красные перчики, нашпигованные чесноком, и в качестве основного блюда — рыбу сибас. Консуэло наполнила бокалы. Фалькон успокоился.

— У меня просто произошла… стычка с Мэдди Крагмэн.

— Неужто эта laputaamericana вломилась к тебе домой в выходной день? — спросила Консуэло.

— Подкараулила меня на улице, — объяснил он. — Третий раз. Дважды она заявлялась, когда я был в доме Веги… предлагала кофе, хотела поговорить.

— Joder![26] Хавьер, на тебя идет охота.

— В ней есть что-то вампирское, разве что кровью она не питается.

— Бог мой, ты подпустил ее так близко?

— Думаю, она питается тем, чего сама не имеет, — сказал Фалькон. — В ее словах полно вычурных слов и фраз — «сострадание», «эмоциональный отклик», «темница собственных страданий», но она не понимает их значения. И когда видит, что люди страдают по-настоящему, она их фотографирует, пытаясь присвоить чувство. Когда я жил в Танжере, марокканцы верили, что фотографы крадут их души. Вот что делает Мэдди Крагмэн. Мне кажется, она предвещает беду.

— Ты так говоришь, будто она главная подозреваемая.

— Может быть. И я отправлю ее в «темницу собственных страданий».

Консуэло притянула его к себе и крепко поцеловала в губы.

— Это за что?

— Тебе ни к чему все знать.

— Я старший инспектор, у меня в крови — задавать вопросы.

Принесли заказ. Консуэло долила в бокалы хереса. Прежде чем начать есть, он, привстав, поманил ее к себе через стол, так что они оказались щека к щеке.

— Не могу здесь слишком громко это говорить, — сказал Фалькон, его губы легко касались ее уха. — Но у меня есть еще одна причина выглядеть напряженным. Просто… я в тебя влюбляюсь.

Она поцеловала его в щеку и взяла за руку.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, когда я пришел и увидел, что ты меня ждешь, я был как никогда счастлив знать, что этот пустой стул — мой.

— А ты ничего, — улыбнулась Консуэло. — Можешь остаться.

Он сел, поднял за нее бокал и выпил.

— Прости, я забыла, — сказала она, роясь в сумочке. — Кто-то с твоей работы…

— С работы?

— Я решила, что он из управления. Он просил передать тебе вот это.

Она протянула конверт.

— Никто не знает, что я здесь, — сказал Фалькон. — Кроме тебя. Повтори, что он сказал.

— Он сказал: «Насколько я понял, вы ждете старшего инспектора Фалькона. Будьте добры передать ему это». И дал мне конверт.

— Он был испанец?

— Севилец.

Фалькон повертел в руках тонкий конверт. Он поднял его вверх и на свет увидел, что внутри только один листок. Он знал, что это скорее всего очередная угроза и конверт нельзя открывать при Консуэло. Кивнул и положил его в карман.



Фалькон поехал домой на такси и прошел прямо в кабинет, где хранил резиновые перчатки. Открыл конверт с помощью ножа для бумаг и вытряхнул фотографию, завернутую в листок бумаги.

Голое тело Нади Кузьмичевой казалось очень белым в свете вспышки. Она сидела с завязанными глазами, привязанная к стулу, руки заломлены назад. На грязной стене за ее спиной — единственный отпечаток руки ржавого цвета и надпись черным: «Еl precio de la carne es barato» — «Мясо стоит дешево».

18

Суббота, 27 июля 2002 года



Солнце все так же ярко светило сквозь щели деревянных ставней. Фалькон лежал в кровати. Мысль о Наде, ничего не видящей и такой уязвимой, жгла душу. Сначала он почувствовал ужас, но усилием воли справился с ним и стал сосредоточенно обдумывать смысл послания. Эти угрозы, каждая страшнее предыдущей, все ближе подбираются к его личной жизни. А теперь еще впутали Консуэло — какова их цель? Его преследовали на машине, фотографию Инес прикололи к доске над столом — все это должно было выбить его из колеи, заставить бояться. Они вели себя нагло, предупреждали: мы можем тебя преследовать, и нам плевать, что ты нас видишь; мы можем войти в твой дом, мы все о тебе знаем. Угроза расправы с Надей и использование Консуэло для передачи послания — преследователи увеличили нажим на него. Но для чего? Он понял, что не уснет, побрел в душ и позволил воде вымыть из головы остатки вина, выпитого за обедом. Каждая угроза демонстрировала только наглость. Пока больше ни за кем не следили. Его пытались отвлечь… но от чего?

Фалькон задумался о русских и Рафаэле. Фраза Васкеса — «он обеспечивает их деловые потребности» — засела у него в голове. Естественный ход рассуждений: если человек вел темные дела с русскими мафиози, а потом найден мертвым, его, скорее всего, убили из-за каких-то разногласий. Хотя в данном случае такой вывод казался нелогичным. Русские получали огромную выгоду от сделок с Вегой. Зачем его убивать?

У Фалькона не было причин не верить, что Васкес не участвовал в сделках и никоим образом не общался с русскими. Это вполне соответствовало стилю управления Веги. Судя по тому, что Пабло Ортега видел русских в Санта-Кларе, приезжали они только домой к Веге. Телефонный номер, внесенный в память аппарата в кабинете, подтверждал, что к деятельности фирмы они отношения не имели. Это объясняет, почему была отключена система наблюдения. Ни Вега, ни гости не хотели, чтобы визит был записан на пленку.

Фалькон оделся и спустился в кабинет, где положил конверт и фотографию Нади в пакет для улик. Он уселся в кресло, испытывая злость и разочарование. Бесполезно направлять силы на расследование похищения Нади. Скорее всего русские пытались отвлечь его от пристального внимания к делу Веги, потому что хотели скрыть преступление более страшное, чем еще не доказанное убийство руководителя строительной фирмы.

Он вспомнил, что не дозвонился Игнасио Ортеге и попытался еще раз. Мобильный Ортеги был все еще выключен. Фалькон нашел в книжке Пабло другие телефоны, но ни один не отвечал. Он взял блокнот и просмотрел список дел, которые планировал на утро, пока не отвлекся на самоубийство Ортеги. Беседа с Марти Крагмэном.

Марти Крагмэн находился в офисе «Вега Конструксьонс» на проспекте Република-де-Аргентина. Он доделывал какие-то чертежи на более мощном, чем у него дома, компьютере. Марти сказал, что с радостью побеседует с Фальконом, как только тот приедет. Он договорится с консьержем, чтобы старшего инспектора пропустили. Положив трубку, Фалькон наметил темы для разговора с Марти Крагмэном: одиннадцатое сентября, русские, жена.



Вход в «Вега Конструксьонс» находился между двумя крупными агентствами недвижимости, которые разместили в витринах рекламу проектов Веги. Консьерж показал Фалькону, где расположен кабинет Марти Крагмэна.

Марти сидел, положив на стол ноги в красных баскетбольных туфлях. Увидев Фалькона, он встал, и они обменялись рукопожатием.

— Мэдди сказала, вы вчера обсуждали Резу Сангари, — начал Марти.

— Верно, — сказал Фалькон, понимая, что Марти так легко согласился встретиться с ним в субботу вечером, потому что был зол.

— Она сказала, вы намекали, что у нее мог быть роман с Рафаэлем.

— Такие вопросы приходится задавать, — ответил Фалькон. — Я только хотел узнать, могла ли она повлиять на психическое состояние сеньора Веги.

— Нелепый вопрос, и я возмущен, что вы его задали, — кипятился Марти. — Вы не представляете, что мы пережили из-за Резы Сангари.

— Я могу только предполагать, — сказал Фалькон. — Я ничего о вас не знаю. Моя задача — выяснять факты, а вы по понятным причинам умалчиваете о некоторых печальных событиях вашей жизни.

— Вы удовлетворены? — спросил Крагмэн, слегка расслабившись.

— Пока что да.

Марти кивнул на кресло по другую сторону стола.

— Ваша жена сказала, что вы были в довольно дружеских отношениях с сеньором Вегой, — сказал Фалькон.

— В интеллектуальном плане — да, — подтвердил Марти. — Вы ведь понимаете. Скучно говорить с человеком, который во всем с тобой соглашается.

— А по ее словам, вы удивлялись, что ваши мнения так часто сходятся.

— Но не всегда. Никогда не думал, что хоть где-то найду человека, считающего, что Франко был прав насчет коммунистов: их надо собрать в одном месте и перестрелять. Я тоже так думаю.

— О чем еще вы думали одинаково?

— Совпадали наши взгляды на Американскую империю.

— Не знал, что такая есть.

— Она называется «мир», — сказал Марти. — Мы не тратим время на дорогую, трудоемкую фактическую колонизацию. Мы просто… проводим глобализацию.

— В записке сеньора Веги говорилось про одиннадцатое сентября, — прервал Фалькон Марти, пока тот не удалился от интересующей старшего инспектора темы. — Пабло Ортега сказал, что, по мнению сеньора Веги, Америка заслуживала того, что произошло одиннадцатого сентября.

— По этому поводу у нас были жестокие разногласия, — сказал Марти. — Для меня это больная тема, одна из немногих. Двое моих друзей работали у Кантора Фицджеральда — вы знаете, конечно, что офис его компании располагался на сто пятом этаже одной из башен Всемирного торгового центра, — и я, как многие американцы, не понимаю, почему они или три тысячи других людей должны были погибнуть.

— Как вы думаете, почему он так считал?

— Американская империя не похожа на другие. Мы считаем причиной нашего могущества не только управление ресурсами, необходимыми в нужный исторический момент для поражения единственного соперника, но и нашу правоту. Мы разрушили целую идеологию не атомной бомбой, а неумолимостью цифр. Мы вынудили Советский Союз играть по нашим правилам и обанкротили. И это самое важное свойство нашей империи — мы можем вторгаться куда угодно, не находясь там физически. Мы можем навязывать условия, являясь при этом воинами добра. Капитализм контролирует людей, создавая у них иллюзию свободы и выбора, но вынуждая придерживаться правильных принципов. Сопротивление грозит гибелью. Никаких гестапо, пыточных камер… Система совершенна. Мы зовем ее «Империей Света».

Фалькон начал было говорить, прерывая оду Америке, но Марти поднял руку:

— Paciencia,[27] инспектор, я сейчас закончу. Это основные составляющие Американской империи, и, как вы поняли, я сейчас использовал то, что Рафаэль считал великим талантом американцев — искусство преподносить информацию. Правда, факт, реальность — пластилин в руках великого манипулятора. Например, как мы можем наступать, если не вторгаемся в страну? Взгляните, как в истории мы выступали Защитниками Добра против Сил Зла. Мы спасли Европу от нацистов, Ирак от Саддама.

Рафаэль считал это гордыней, которая в сочетании с христианским фундаментализмом и открытой поддержкой Израиля нынешней администрацией стала невыносимой для исламских смертников. Он считал, что это Священная война, которую ждали обе стороны. Мы возвращаемся во времена крестоносцев, только арена теперь больше и оружие разрушительней.