Я никогда не была красива, но я всегда была чертовски мила! Я помню, один гимназист хотел застрелиться от любви ко мне. У него не хватило денег на пистолет, и он купил сетку для перепелов.





Ой, какая худая девочка! Совсем нет мяса, одни кости. Как же я буду воспитывать ее? Я отобью себе руку!





Ах, какой умный вид у этого болвана!





Скажи, маленькая, что ты хочешь: чтобы тебе оторвали голову, или ехать на дачу?





Я дожила до такого времени, когда исчезли домработницы. И знаете, почему? Все домработницы ушли в актрисы. Вам не приходило в голову, что многие молодые актрисы напоминают домработниц? Так вот, у меня домработница опекает собаку. Та живет, как Сара Бернар, а я — как сенбернар.





Я знаю самое главное, я знаю, что надо отдавать, а не хватать.





Я социальная психопатка. Комсомолка с веслом. Вы меня можете пощупать в метро. Это я там стою, полусклонясь, в купальной шапочке и медных трусиках, в которые все октябрята стремятся залезть. Я работаю в метро скульптурой. Меня отполировало такое количество лап, что даже великая проститутка Нана могла бы мне позавидовать.





После награждения Завадского медалью Героя Социалистического Труда Фаина Георгиевна в присутствии всей труппы произнесла: «Ну и где же наша Гертруда?» А зная его отношение к себе, говорила: «Завадский простудится только на моих похоронах».





Артисты театра рассказывают Раневской, что послали поздравительную телеграмму А. Солженицыну. Раневская восхищена:

— Какие вы смелые! А я испугалась и послала письмо.





Начинающему композитору, сочинившему колыбельную, она сказала: «Уважаемый, даже колыбельную нужно писать так, чтобы люди не засыпали от скуки».





У Раневской было множество тараканов, она их не убивала, наоборот: прикармливала и называла «мои пруссачки». Ползали везде, совершенно не стесняясь. Новохижин терпел, терпел, но когда один самый нахальный таракашка пополз прямо в тарелку с пирогом, он его ладошкой припечатал к столу. Фаина Георгиевна встала над столом в полный рост и пророкотала: «Михал Михалыч, я боюсь, что на этом кончится наша дружба!»





Деньги мешают, и когда их нет, и когда они есть. Вещи покупаю, чтобы дарить. Одежду ношу старую, всегда неудачную. Урод я.





— Я искала настоящее святое искусство!

— И наконец нашли его?

— Да.

— Где же?

— В Третьяковской галерее.





Однажды в буфете Раневская подошла к актрисе Варваре Сошальской: «Вавочка! — пробасила она нежно, — позвольте подарит вам этот огурец!» «Фуфочка! — так звали Раневскую близкие, — с восторгом приму! — Только вы уж, пожалуйста, скажите к нему что-нибудь со значением!» «Вавочка, дорогая, — снова начала Раневская, — я, старая хулиганка, дарю вам огурец. Он большой и красивый.

Хотите ешьте, хотите живите с ним!»





Встречается такая любовь, что лучше ее сразу заменить расстрелом.





Кто бы знал мое одиночество? Но ведь зрители действительно любят? В чем же дело? Почему ж так тяжело в театре? В кино тоже Гангстеры.





Я уже давно ничего не читаю. Я перечитываю и всё Пушкина, Пушкина, Пушкина. Мне даже приснилось, что он входит и говорит: «Как ты мне, старая дура, надоела!»





Я никогда не была идеальной, начиная от внешности и заканчивая характером. Но, зато, я всегда была собой.





Научите меня нервно и аристократично курить, прищуриваясь и ломая изгибы пальцев о кожаные кресла и диваны, путать дымом шелковые шторы, и, возможно, я смогу красиво признаться вам в любви, стихами и безумно красивыми словами, без орфографических ошибок, а пока — увольте, но я хочу вас т **ть прямо здесь на полу…





Когда я начинаю писать мемуары, дальше фразы: «Я родилась в семье бедного нефтепромышленника..», — у меня ничего не получается.





Хочешь похудеть — жри на пол ведра меньше!





Дамы, не худейте… Оно вам надо… Уж лучше к старости быть румяной пышкой, чем засушенной мартышкой…





Лучше быть в шоке от услышанного, чем в ж**е от происходящего.





Запомните: за всё, что вы совершаете недоброе, придётся расплачиваться той же монетой… Не знаю, кто уж следит за этим, но следит, и очень внимательно.





Обычно мне всё равно. Сегодня как обычно…





Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это надоело, и он попросил актеров о том, чтобы, если Раневская еще раз опоздает, просто ее не замечать.

Вбегает, запыхавшись, на репетицию Фаина Георгиевна:

— Здравствуйте!

Все молчат.

— Здравствуйте!

Никто не обращает внимания. Она в третий раз:

— Здравствуйте!

Опять та же реакция.

— Ах, нет никого! Тогда пойду п***у.





Фаина Раневская сказала: «Запомни деточка, не надо пытаться что-то сделать со своей внешностью! Джульетт много, а ТЫ ТАКАЯ ОДНА!»





Раневская возвращается с гастролей. Разговор в купе. Одна говорит: «Вот вернусь домой и во всем признаюсь мужу».

Вторая: «Ну, ты и смелая».

Третья: «Ну, ты и глупая».

Раневская: «Ну, у тебя и память».





— А вы куда хотели бы попасть, Фаина Георгиевна, — в рай или ад? — спросили у Раневской.

— Конечно, рай предпочтительнее из-за климата, но веселее мне было бы в аду — из-за компании.





Грустной ж**ой радостно не пукнешь.





Рецепт молодости от Фаины Раневской: «Импортный полироль не хуже нашего крэ-эма, честное слово. С вас сползет старая кожа, и вы будете ходить, как новорожденная.»





Новый год — это грустное расставание со старыми иллюзиями и радостная встреча с новыми…





В свое время именно Эйзенштейн дал застенчивой, заикающейся дебютантке, только появившейся на «Мосфильме», совет, который оказал значительное влияние на ее жизнь.

— Фаина, — сказал Эйзенштейн, — ты погибнешь, если не научишься требовать к себе внимания, заставлять людей подчиняться твоей воле. Ты погибнешь, и актриса из тебя не получится!

Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что кое-чему научилась.

Узнав, что ее не утвердили на роль в «Иване Грозном», она пришла в негодование и на чей-то вопрос о съемках этого фильма крикнула:

— Лучше я буду продавать кожу с ж**ы, чем сниматься у Эйзенштейна! Автору «Броненосца» незамедлительно донесли, и он отбил из Алма-

А ты восторженную телеграмму: «Как идет продажа?»





Весна в апреле. На днях выпал снег, потом вылезло солнце, потом спряталось, и было чувство, что у весны тяжёлые роды.





Когда пионеры-тимуровцы пришли к Раневской, домой, помогать как престарелой, она их выпроводила со словами: «ПиОнЭры, возьмитесь за руки и идите в ж**у!»





Разговор Раневской с Львом Лосевым:

— Моя дура домработница купила сегодня курицу и сварила с потрохами. Пришлось выбросить на помойку. Испортилось настроение на целый день.

— Фаина Георгиевна., наплюйте вы на эту курицу. Стоит ли из-за этого так расстраиваться!

— Дело не в деньгах. Мне жалко эту курицу. Ведь для чего-то она родилась!





Обрати внимание — плинтус. И запомни, это именно твой уровень…





В моем тучном теле сидит очень даже стройная женщина, но ей никак не удается выбраться наружу. А учитывая мой аппетит, для нее, похоже, это пожизненное заключение.





Знаете, почему у меня не сложилась личная жизнь и карьера?

Потому что меня никто не любил. Если тебя не любят, нельзя ни репетировать, ни жить.





Не могу жить без печатного слова. Впрочем, без непечатного тоже.





Воспитать ребёнка можно до 16 лет, — дома! Воспитать режиссера — может и должна библиотека, музей, музыка, среда, вкус — это тоже талант, вкус — это основа. Отсутствие вкуса — путь к преступлению.





И что только ни делает с человеком природа!





Люблю детей, особенно плачущих: их обычно уводят немедленно.





Таня — бригадирша, в ее светло-серых, карих глазах поблескивают искры трудового энтузиазма!

— То есть вы хотите, сказать, Фаина Георгиевна, что Н. и Р. живут как муж и жена?

— Нет. Гораздо лучше, — ответила та.





Раневская встречает девушку, которая незадолго до этого работала у нее домработницей.

— Как я жалею, что ушла от Вас, Фаина Георгиевна, вздыхает девушка.

— Вы недовольны своей новой работой?

— Очень.

— У Вас много дел?

— Намного больше, чем было у Вас.

— Но Вы неплохо зарабатываете?

— Что Вы почти ничего.

— Невероятно! А отпуск?

— Никакого отпуска.

— У кого же Вы работаете?

— Я не работаю. Я вышла замуж.

Если бы я вела дневник, я бы каждый день записывала одну фразу: «Какая смертная тоска»…





Раневская рассказывала, как они с группой артистов театра поехали в подшефный колхоз и зашли в правление представиться и пообщаться с народом.

Вошедший с ними председатель колхоза вдруг застеснялся шума, грязи и табачного дыма.

— Е* вашу мать! — заорал он, перекрывая другие голоса — Во что вы превратили правление, е* вашу мать. У вас здесь знаете что… Бабы, выйдите! (Бабы вышли.) У вас здесь, если хотите, хаос!





Старухи бывают ехидны, а к концу жизни бывают и стервы, и сплетницы, и негодяйки… Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть старым. А к старости надо добреть с утра до вечера!





Еще мне незаслуженно приписывают заимствования из таких авторов как Марк Твен, Бернард Шоу, Тристан Бернар, Константин Мелихан и даже Эзоп и Аристотель. Мне это, конечно, лестно, и я их поэтому тоже благодарю, особенно Аристотеля и Эзопа.





Народ у нас самый, даровитый, добрый и совестливый. Но практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек.





Первым поэтом был тот, кто сравнил женщину с цветком, а первым прозаиком — тот, кто сравнил её с другой. женщиной.





Я не верю в духов, но боюсь их.





Меня так хорошо принимали, — рассказывал Раневской вернувшийся с гастролей артист N. — Я выступал на больших открытых площадках, и публика непрестанно мне рукоплескала!

— Вам просто повезло, — заметила Фаина Георгиевна. — На следующей неделе выступать было бы намного сложнее.

— Почему?

— Синоптики обещают похолодание, и будет намного меньше комаров.





Была сегодня у врача «ухо-горло-ж**а».





Диалог с домработницей.:

— Что на обед?

— Детское мыло и папиросы купила…

— А что к обеду?

— Вы очень полная, Вам не надо обедать, лучше в ванне купайтесь…

— А где же сто рублей?

— Ну, вот, детское мыло, папиросы купила…

— А ещё?

— Да что Вам считать? Деньги от дьявола, о душе, Фаина Георгиевна, надо думать…





Меня спрашивают, почему я не пишу об Ахматовой, ведь мы дружили… Отвечаю: не пишу, потому что очень люблю её.





Женщина в театре моет сортир. Прошу ее поработать у меня, убирать квартиру. Отвечает: «Не могу, люблю искусство».





…Всё думаю о Пушкине. Пушкин— планета! Он где-то рядом. Я с ним не расстаюсь. Что бы я делала в этом мире без Пушкина…





— У меня будет счастливый, день, когда вы станете импотентом, — заявила Раневская настырному ухажеру.





Если я скажу вам все как было, слово в слово, вы умрете со скуки. Вы хотите умереть со скуки? Да или нет?





Раневская вспоминала, что в доме отдыха, где она недавно была, объявили конкурс на самый короткий рассказ. Тема — любовь, но есть четыре условия: 1) в рассказе должна быть упомянута королева; 2) упомянут Бог; 3) чтобы было немного секса; 4) присутствовала тайна. Первую премию получил рассказ размером в одну фразу: «О, Боже, — воскликнула королева — Я, кажется, беременна и неизвестно от кого!»





Не понимают «писатели», что фразу надо чистить, как чистят зубы…





Среди моих бумаг нет ничего, что бы напоминало денежные знаки.





Я обязана друзьям, которые оказывают мне честь своим посещением, и глубоко благодарна друзьям, которые лишают меня этой чести.

А если не сказать всего, значит, ничего не сказать.





Сейчас актеры не умеют молчать, а кстати, и говорить. Слова съедают, бормочут что-то про себя, концы слов не слышны. Культура речи даже в прославленных в прошлом театрах ушла. А дикторы по радио делают такие ударения, что хочется заткнуть и уши и радио!





Учительница подарила мне медальон, на нём было написано: «Лень — мать всех пороков».

С гордостью носила медальон.





Олег Даль рассказывал:

— Снимается сцена на натуре. В чистом поле. У Раневской неважно с желудком. Она уединяется в зеленый домик где-то на горизонте. Нет и нет ее, нет и нет. Несколько раз посылают помрежа: не случилось ли что? Раневская откликается, успокаивает, говорит, что жива, и опять ее все нет и нет.

Наконец она появляется и величественно говорит: «Господи! Кто бы мог подумать, что в человеке столько г**на!»





— Доктор, в последнее время я очень озабочена своими умственными способностями, — жалуется Раневская психиатору.

— А в чем дело? Каковы симптомы?

— Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется мне разумным.





— Вы слышали, как не повезло писателю Н.? — спросили у Раневской

— Нет, а что с ним случилось?

— Он упал и сломал правую ногу.

— Действительно, не повезло. Чем же он теперь будет писать? — посочувствовала Фаина Георгиевна.





Я в ужасе, а надо любить, любить, а я в ужасе «бытовая дура» — не лажу с бытом!