Сам Сталин говорил про Раневскую:

— Вот товарищ Жаров хороший актер, понаклеит усики, бакенбарды или нацепит бороду, и все равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская ничего не наклеивает и все равно всегда разная…





— Как Вы живете?

— Дома по мне ползают тараканы, как зрители по Генке Бортникову, — ответила Фаина Георгиевна.





— Почему вы не пишете мемуаров?

— Жизнь отнимает у меня столько времени, что писать о ней совсем некогда.





Раневская на вопрос, как она себя сегодня чувствует, ответила:

— Отвратительные паспортные данные. Посмотрела в паспорт, увидела, в каком году я родилась, и только ахнула…





Жизнь моя… Прожила около, все не удавалось. Как рыжий у ковра.





— Смесь степного колокольчика с гремучей змеей, — говорила Раневская об одной актрисе.





Главный художник «Моссовета» Александр Васильев характеризовался Раневской так: «Человек с уксусным голосом».





Сегодня дивная погода. Весной у меня обычно болит ж**а, ой, простите, я хотела сказать спинной хрэбэт.





— Я родилась в недрах МХАТ-а. А \"Вас бы не взяли во МХАТ даже гардеробщиком.





Меня преследует страх перед сценой, будущей публикой, даже перед партнерами. Я не капризничаю, я боюсь. Это не от гордыни. Не провала, не неуспеха я боюсь, это ведь моя жизнь, и как страшно неправильно распорядиться ею.





Раневская звонит актрисе:

— Нелочка, дайте мне слово, что будете говорить со мной искренне.

— Даю слово, Фаина Георгиевна.

— Скажите мне, я не самая паршивая актриса?

— Господи, Фаина Георгиевна, о чем Вы говорите! Вы удивительная! Вы прекрасно репетируете.

— Да? Тогда ответьте мне: как я могу работать с режиссером, который. сказал, что я г**но?!





— Приходите, я покажу вам фотографии неизвестых народных артистов СССР, — зазывала к себе Раневская.





— Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила «Вишневый сад».

— Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первом действии.





— У Юрского течка на профессию режиссера. Хотя актер он замечательный.





Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А может быть, в буквальном смысле «потеряла стыд» ничего о себе не знаю.





С упоением била бы морды всем халтурщикам, а терплю. Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней. Терплю даже Завадского.





Раневской предложили маленькую роль старой актрисы. Вскоре она позвонила Марине Нееловой: «Представьте себе, что голодному человеку предложили монпансье. Вы меня поняли? Привет!»





Когда у Раневской спрашивали, почему она не ходит на беседы Завадского о профессии актера, Фаина Георгиевна отвечала:

Я не люблю мессу в бардаке.





Раневская предложила: «Если нужно для дела, я буду играть свою роль хуже».





На обратном пути из больницы в театр (у Раневской был сердечный приступ) Завадский спросил:

— «Что они сказали, Фаина?»

— «Что-что. Грудная жаба».





— Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него нет только звания «Мать — героиня».





— Завадскому снится, что он похоронен на Красной площади.





— Завадский, родился не в рубашке, а в енотовой шубе.





— В семье не без режиссера.





— А драматурги неплохо устроились — получают отчисления от каждого спектакля своих пьес! Больше ведь никто ничего подобного не получает. Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено в Москве здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже доска висит с надписью, что здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме!





— Мне кажется, товарищ Раневская, что даже самому большому в мире глупцу не удалось бы вас рассмешить.

— А Вы попробуйте, — предложила Фаина Георгиевна.





Раневская подходит к актрисе N., мнившей себя неотразимой красавицей, и спрашивает:

— Вам никогда не говорили, что Вы похожи на Брижит Бардо?

— Нет, никогда, — отвечает N., ожидая комплимента.

Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает:

— И правильно, что не говорили.





Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет. На ней снята маленькая девочка на коленях пожилой женщины.

— Вот такой я была тридцать лет назад.

— А кто эта маленькая девочка? — с невинным видом спрашивает Фаина Георгиевна.





Фаина Георгиевна Раневская однажды заметила Вано Ильичу Мурадели:

— А ведь Вы, Вано, не композитор! Мурадели обиделся:

— Это почему же я не композитор?

— Да потому, что у вас фамилия такая. Вместо «ми» у Вас «му», вместо «ре» — «ра», вместо «до» — «де», а вместо «ля» — «ли». Вы же, Вано, в ноты не попадаете.





Раневскую просили написать воспоминания об Ахматовой:

— Ведь Вы, наверное, ее часто вспоминаете?

— Ахматову я вспоминаю ежесекундно, — ответила Раневская, — но написать о себе воспоминания она мне не поручала. А потом добавила: «Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти — воспоминания друзей».





Встретившись во Франции с дочерью Достоевского, один актер говорил:

— Вы не поверите, друзья, абсолютное портретное сходство, ну просто одно лицо!

Сидевшая тут же Раневская как бы между прочим спросила:

— И с бородой?





Раневскую постоянно все приветствовали известными словами «Муля, не нервируй!» об этом она сказала Ахматовой.

— Не огорчайтесь, у каждого из нас есть свой Mуля!

Раневская спросила: «Что у Вас

«Mуля?» — «Сжала руки под темной, вуалью» — это мои «Мули».





Некая энергичная поэтесса без комплексов предложила Раневской спекулятивное барахло: духи мытищинского разлива и искусственный половой член — «агрэгат из Парижа».

— Сказала, что покупала специально для меня. Трогательно. Я не приобрела, но родила экспромт:



Уезжая в тундру,
Продала доху.
И купила пундру
И фальшивый х…



Есть дамы, которые, представьте себе, этим пользуются. Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них!»





В Комарове, рядом с санаторием, где отдыхает Раневская, проходит железная дорога.

— Как отдыхаете, Фаина Георгиевна?

— Как Анна Каренина.

В другой раз, отвечая на вопрос, где отдыхает летом, Раневская объясняла:

— В Комарове — там еще железная дорога — в санатории имени Анны Карениной.





Раневская в замешательстве подходит к кассе, покупает билет в кино.

— Да ведь вы же купили У меня билет на этот сеанс пять минут назад, — удивляется кассир.

— Я знаю, — говорит Фаина Георгиевна. — Но у входа в кинозал какой-то болван взял и разорвал его.





Как-то на гастролях Фаина Георгиевна зашла в местный музей и присела в кресло отдохнуть. К ней подошел смотритель и сделал замечание:

— Здесь сидеть нельзя, это кресло графа Суворова Рымникского.

— Ну и что? Его ведь сейчас нет. А как придет, я встану.





Из жизни нужно, по возможности, устранять все, для чего нужны деньги. Но с досадой добавляла афоризм Бальзака: «Деньги нужны, даже для того, чтобы без них обходиться»





— А вы знаете, я цветы не люблю. Деревья мыслители, а цветы — кокотки.





— Фуфа! — будит Раневскую эрзац-внук. — Мне кажется, где-то пищит мышь…

— Ну и что ты хочешь от меня? Чтобы я пошла ее смазать?





Эрзац-внук спрашивает у Фуфы:

— Что это ты все время пьешь что-то из бутылочки, а потом пищишь «пи-пи-пи»?

— Лекарство это, — отвечает Раневская. Читать умеешь? Тогда читай: «Принимай после пищи».





— Н. относится ко мне, как к собаке, — жаловалась Раневская. — Даже хуже! У собаки есть меховое манто, а мне о нем приходится только мечтать.





В театр Моссовета пришел лектор читать лекцию о полетах в космос. Закончив ее, предлагает задавать вопросы. Поднимается Раневская.

— Товарищ лектор, а вы «подушечки» ели? Вокруг конфета, а внутри — варенье. Интересно, как оно туда попадает?





Фаина Георгиевна, что бы вы сделали, если бы вдруг открыли границы? — спросили у Раневской..

— Залезла бы на дерево, — ответила та.

— Почему?

— Затопчут! — убежденно сказала Раневская.





— Ох и трудно сейчас жить честным людям! — пожаловался Раневской один видный товарищ.

— Ну а вам-то что? — спросила актриса.





Сегодня нянька сообщила, что все дети стали «космические», что детей опасно держать в доме, где живут родители.

Фаина Георгиевна, невзлюбила свою шубу. Решила ее продать. Открыла шкаф в передней перед покупательницей, оттуда вылетела моль. Раневская крикнула:

— Ну что, сволочь, нажралась? Продажа не состоялась.





— Ксаночка, В-Вам, не трудно купить хлеба в нашей булочной? — попросила Фаина Георгиевна.

— К-Ксаночка, хлеб надо обжечь на огне, а то рабочие на него с***и, — попросила Фаина Георгиевна, когда Маринина пришла.

— Все готово — обожгла хлеб, — вскоре сообщила Маринина.

— Вы д-долго его обжигали, Ксаночка? Ведь они д-долго на него с***и! — удрученно говорила Раневская.

Страшный радикулит. Старожилы не помнят чтобы у человека так болела ж**а, — жаловалась Раневская.





— Я рекомендовал Вам выкуривать только по одной папиросе после еды. И вот результат: у Вас прекрасный здоровый вид, Вы заметно поправились, — с оптимизмом говорит врач.

— Вы хотите сказать, что ж**а стала еще толще. Неудивительно, я ведь теперь ем по десять раз в день, чтобы покурить, — объясняет Раневская.





— Вот Ваши снотворные таблетки, Фаина Георгиевна, этого вам хватит на шесть недель.

— Но, доктор, я не хотела бы спать так долго!

«Кошмар со всеми удобствами» — так называла Раневская. Кунцевскую больницу.





Раневская со сломанной рукой в Кунцевской больнице.

— Что случилось, Фаина Георгиевна?

— Да вот, спала, наконец приснился сон. Пришел ко мне Аркадий Райкин, говорит:

— Ты в долгах, Фаина, а я заработал кучу денег, — и показывает шляпу с деньгами.

Я тянусь, а он зовет:

— Подойди поближе.

Я пошла к нему и упала с кровати, сломала руку.





Раневская называла Завадского маразматиком-затейником, уцененным Мейерхольдом. А его творческие поиски — капризами беременной кенгуру.





Внук долго не хотел засыпать, Павла Леонтьевна предложила:

— Может, я ему что-нибудь спою?

— Ну зачем же так сразу, — возразила Раневская. — Давай еще попробуем по-хорошему.





Раневская очень боялась, что ей могут предложить сотрудничать с КГБ. Однажды к ней обратился парторг с предложением вступить в партию.

— Ой, что вы, голубчик! Я не могу, я кричу во сне! — воскликнула бедная Раневская, неизвестно — перепутала она эти организации или в очередной раз острила.





Я вступаю в партию. Надо! — твердо сказала Раневская. — Должна же я хоть на старости лет знать, что эта сука Верка Марецкая говорит обо мне на партсобраниях.





Окна квартиры Раневской, в высотке на Котельнической набережной выходили в каменный внутренний двор. А там — выход из кинотеатра и место, где разгружали хлебные фургоны. — Я живу над хлебом и зрелищем, — жаловалась Раневская.





Раневская, рассказывая о своих злоключениях в поликлинике, любила доводить ситуацию до абсурда. В ее интерпретации посещение врача превращалось в настоящий анекдот. Прихожу в поликлинику и жалуюсь:

— Доктор, у меня последнее время что-то вкуса нет.

Тот обращается к медсестре:

— Дайте Фаине Георгиевне семнадцатую пробирку.

Я попробовала:

— Это же г**о.

— Все в порядке, — говорит врач, — правильно. Вкус появился.

Проходит несколько дней, я опять появляюсь в кабинете этого врача:

— Доктор, вкус-то у меня появился, но с памятью все хуже и хуже.

Доктор обращается к медсестре:

— Дайте Фаине Георгиевне пробирку номер семнадцать.

— Так там же г***о, — ору я.

— Все в порядке. Вот и память вернулась.





Почти полвека проработала Раневская в московских театрах. ^Шесть лет — в Театре Советской Армии, столько же — у Охлопкова, восемь — у Равенских в Театре им. Пушкина.

В начале шестидесятых, во время репетиции в этом театре ей сделали замечание:

— Фаина Георгиевна, говорите четче, у вас как будто что-то во рту. Напросились:

— А Вы разве не знаете, что у меня полон рот г***а?!

Родилась я в конце прошлого века, когда в моде еще были обмороки. Мне очень нравилось падать в обморок, к тому же я никогда не расшибалась, стараясь падать грациозно.





На одном из литературных вечеров Раневская сделала замечание В-И. Качалову:

— Вы обомхатили Маяковского.





Вижу себя со стороны, и мне жаль себя.

Читаю Станиславского. Сектант. Чудо-человек. Какое счастье то, что я видела его на сцене, он перед глазами у меня всегда. Он — бог мои.

Я счастлива, что жила в «эпоху Станиславского», ушедшую вместе с ним… Сейчас театр — пародия на театр. Самое главное для меня ансамбль, а его след простыл. Мне с партнерами мука мученическая, а бросить не в силах — проклятущий театр.



Режиссеры, меня не любили, я платила им взаимностью. Исключением был Таиров, поверивший мне.





Одна из бесед с А.Ахматовои:

— Фаина, вы можете представить меня в мехах и бриллиантах?