Адриана Триджани

КОРОЛЕВА ВЕЛИКОГО ВРЕМЕНИ





Часть первая

1924–1927

Глава первая

Сегодня мисс Стоддард придет для разговора с моими родителями. Она прислала письмо, где сообщила, что хочет обсудить вопрос дальнейшего обучения Неллы Кастеллуки. Письмо было очень официальное: напечатано на машинке, на нем стояли дата — 1 октября 1924 года — и подпись, а на самом верху красовалась золотая печать: «Департамент образования, штат Пенсильвания». Ничего подобного по почте к нам никогда не приходило — наши итальянские родственники шлют обычные, написанные от руки письма. Письмо и конверт от мисс Стоддард мама хранит в шкатулке с важными бумагами.

Надеюсь, родители согласятся отправить меня в школу в Розето. В нашей школе в Делаболе можно закончить только семь классов, и я уже два года отсидела в седьмом, чтобы только не бросать учебу. Сегодня мисс Стоддард скажет моим родителям, что меня надо отправить в город.

В нашей семье пятеро детей — все девочки, я третья, и меня никогда ни в чем не выделяли. С тех пор как пришло письмо, я совсем перестала спать. Если только родители позволят мне учиться в городе, у меня изменится вся жизнь. Мои старшие сестры — Ассунта и Елена — окончили по семь классов и остались на ферме. Работы здесь всегда много, поэтому не было и речи об их дальнейшем образовании.

Я стою, прислонившись к старому вязу у ворот, и смотрю вверх: лучи вечернего солнца играют в листве и золотым дождем падают на землю. Наш дом на холме, выкрашенный в светло-серый цвет, кажется похожим на тучку, которая зачем-то спустилась на землю.

Даже ручеек, бегущий у моих ног, выглядит волшебным: камешки под водой похожи на серебряные доллары. Как жаль, что это не настоящие монетки! Я бы собрала их и принесла маме, чтобы она купила себе все, что захочет. У нее была бы красивая посуда, мягкие ковры, сверкающие кольца — она этого заслуживает! Но всего этого у нас нет. Единственное украшение, какое есть у мамы, — это медальон, подаренный папой в день свадьбы. Папа смеется, когда я рассказываю ему о своих мечтах, но мне кажется, ему тоже жаль, что он не может подарить маме все эти красивые вещи.

— Нелла! — кричит мама с крыльца. — Иди сюда!

Она машет мне и возвращается в дом.

Я аккуратно кладу закладку в книгу — это «Джейн Эйр», которую читаю уже в третий раз, — и бегу к дому. Наш дом никогда не будет таким красивым, как городские дома с их уютными садиками.

Розето находится всего в четырех километрах от нас, но для меня он как будто на краю света. Когда трамваи не ходят, мы отправляемся туда пешком.

Папа знает, что мне нравится ездить в город, хотя бы для того, чтобы просто посмотреть на дома. Розето расположен на холме, и здания стоят очень близко друг к другу, чуть не стена к стене. Когда смотришь вдоль главной улицы, Гарибальди-авеню, и видишь сменяющие друг друга фасады, одни — красные, кирпичные, другие — обшитые белыми досками, третьи — сложенные из серого плитняка, то кажется, что она застроена пряничными домиками.

Перед каждым домом разбит палисадник. Сине-зеленый камень окаймляет дорожки к парадным дверям. В Розето все кажется сказочным: от длинных ветвей фиговых деревьев до виноградников, усыпанных белыми цветами весной и увешанных ароматными гроздьями летом. И даже история о том, как появился Розето, похожа на сказку.

Папа помнит то время, когда на месте Розето был лагерь итальянских эмигрантов, которые приехали работать в каменоломнях. Это были апулейцы, и они не смогли найти работу ни в Нью-Йорке, ни в Нью-Джерси из-за того, что тамошние итальянцы не понимали их диалект. Один из папиных друзей увидел в газете объявление: в Пенсильвании требуются шахтеры. Они сели на поезд и поехали в Бангор, находившийся в ста сорока километрах от Нью-Йорка. Сначала и тут не хотели нанимать итальянцев, но потом, когда хозяева поняли, как хорошо те работают, то заявили, что готовы взять еще. Тогда эти итальянцы позвали своих друзей, те прибыли с семьями, и образовалось итальянское поселение. Они назвали его Розето в честь своего родного города. В переводе с итальянского это значит «холм, покрытый розами». Папа говорит, что, когда здесь начали строить дома, их расположили точно так же, как в Италии. Так что те, кто были соседями в Розето-Вальфорторе, стали соседями и в новом Розето.

Наш папа родился в крестьянской семье, поэтому как только он заработал в шахте достаточно денег, то арендовал землю и построил ферму. Он и сейчас иногда подрабатывает в каменоломне, но в основном мы живем на доход от фермы. У нас три коровы, десять кур и двенадцать свиней.

— Мама все так замечательно прибрала, — говорит мне Елена, подметая крыльцо.

Ей шестнадцать — она на два года старше меня. Елена помогает на ферме и присматривает за двумя младшими девочками. Она худенькая и симпатичная, со светлой кожей и темно-карими глазами.

— Спасибо, что подметаешь, — говорю я.

— Я хочу, чтобы мисс Стоддард увидела, как у нас хорошо и чисто, — с улыбкой поясняет она.

Нет приятнее запахов на ферме, чем ароматы крепкого свежесваренного кофе и только что испеченного маминого бисквита.

— Ну, как я выгляжу? — спрашивает мама и медленно поворачивается.

Она надела свое праздничное платье: темно-синее, креповое, с черными пуговками. Ее темно-каштановые волосы заплетены в косу, туго скрученную на затылке.

— Просто красавица!

Мама смеется:

— Нелла, вечно ты обманываешь, лишь бы сделать мне приятное. Ну да ничего. Ты добрая девочка.

Мама берет длинный нож и, придерживая бисквит сверху, разрезает его так, чтобы получилось два коржа. Затем достает ложкой из банки малиновое варенье, намазывает его ровным слоем на один корж и тут же прикрывает другим. Потом посыпает торт сахарной пудрой.

— Как думаешь, понравится твоей учительнице? — спрашивает мама, выкладывая торт на самое красивое блюдо в доме.

— Конечно! Он у тебя лучше, чем в магазине!

Я уверена: мама знает, что я снова говорю неправду. Мамин торт, конечно, вкусный, но как бы мне хотелось, чтобы мы могли подать на стол пирожные из кондитерской «Марчелла». Папа покупает там эклеры на наши дни рождения — это традиция семьи Кастеллука.

— Что, пришла твоя учительница? — раздается папин бас. Он входит в дом, и дверь за ним хлопает.

— Нет еще. — Я рада, что мисс Стоддард не пришла и не слышит, как по-фермерски орет мой отец.

Папа проходит на кухню, обхватывает маму сзади и целует. Он высокого роста, волосы у него черные, только на висках пробивается седина. Усы широкие, тоже черные, аккуратно подстриженные. А кожа, и без того смуглая, стала совсем темной от постоянной работы на солнце.

— Отстань. Некогда сейчас дурачиться, — говорит мама, убирая папины руки со своей талии.

В кухню вбегают Рома и Диана. Елена хватает их и тащит к раковине мыть руки.

— А я помогала папе кормить лошадь, — объявляет Рома.

Ей восемь. Пухленькая и добродушная, она похожа на круглую булочку из кондитерской.

— Вот умница, — хвалит ее мама. — А ты, Диана, что делала?

— Смотрела. — Диана пожимает плечами.

Она худенькая и шустрая, но помогать не любит, так что от ее ловкости пользы никакой нет. Диана любит мечтать. Она у нас самая красивая — у нее длинные каштановые волосы с золотистым отливом, а глаза голубые. У Дианы с Ромой всего год разницы, они самые младшие, и для нас они как близняшки.

— Все просто прекрасно! — Я обнимаю маму.

— Столько шуму. Подумаешь, мисс Стоддард придет!

Это Ассунта, самая старшая. Длинная и бледная, черные волосы, уголки глаз опущены. Между бровями у нее складка, оттого что она все время думает, к чему бы придраться.

— А мне нравится мисс Стоддард, — тихо говорит Елена.

— Тоже мне важная птица! — бросает Ассунта.

Ей только что исполнилось девятнадцать, и она помолвлена с молодым человеком из Италии, из маминого родного города. О браке договорились давным-давно. Ассунта и этот молодой человек, Алессандро Паджано, писали друг другу с детских лет. Мы видели его фотографию, и нам всем не терпится посмотреть на него вживую. Он красивый и вроде бы высокий, хотя по фотографии наверняка не скажешь. Мы с Еленой считаем: это очень хорошо, что ее уже сговорили, — из здешних на ней бы никто никогда не женился.

— Да я в жизни не видела учительницы лучше, чем мисс Стоддард, — говорю я.

— Конечно, ведь ты только ее одну и видела.

Она права. Я ходила только в нашу школу в Делаболе. Весь год я помогала мисс Стоддард учить малышей читать, а когда начались каникулы, мы с ней занимались по программе восьмого класса.

Облокотившись на стол, Ассунта рассматривает торт. Мама отвернулась к раковине, папа пошел в кладовую. Ассунта решила воспользоваться моментом и указательным пальцем потянулась к торту.

— Не надо! — Я отдергиваю от нее блюдо.

— Думаешь удивить свою мисс Стоддард бисквитом с вареньем? — прищурившись, спрашивает она. — Вот дурочка!

То ли оттого, что я испугалась за торт, то ли просто от злости, накопившейся за четырнадцать лет, я отвешиваю ей подзатыльник. Ассунта бьет меня в ответ и вонзает ногти мне в руку.

Мама растаскивает нас. Вечно Ассунта мне все портит, но сегодня я ей этого не позволю.

— Что происходит? — спрашивает мама, удерживая меня за руку.

— Она хотела испортить торт.

Елена, которая терпеть не может, когда люди ссорятся, опустила голову и заплакала. Рома и Диана переглянулись и выбежали из кухни.

— Пожалуй, я скажу твоей учительнице, чтобы она шла домой, — говорит папа.

Ассунта за его спиной самодовольно улыбается. Она сообщила папе, что я первая начала, поэтому меня и следует наказать.

— Папа, папа, не надо! Не говори ей, — прошу я, уже жалея, что попалась. Ассунта явно дразнила меня, и теперь вся моя жизнь пойдет прахом из-за этой несдержанности. — Прости меня, Ассунта.

— Пора бы уже научиться себя вести. Дикарка! — говорит Ассунта и убегает вверх по лестнице.

— Ну почему ты никогда не держишь себя в руках? — мягко спрашивает папа.

— Прости, — тихо повторяю я.

— У тебя кровь, — Елена взяла тряпочку с раковины, — вот здесь, возле глаза, — и прикладывает ее к моему лицу.

Мама уносит торт в гостиную.

Папа уходит умываться. Елена разглаживает руками скатерть.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — утешает она.

— Пойду на крыльцо ждать мисс Стоддард, — говорю я маме. Выхожу и сажусь на ступеньки.

— Нелла! Мисс Стоддард идет! — кричит Диана, вылетая из-за сарая.

За ней мчится Рома. Я гляжу на дорожку и вижу, как от трамвайной остановки идет моя учительница. Мисс Стоддард — красавица. У нее рыжие волосы и ореховые глаза. Рома и Диана бросаются к ней — хотят проводить до крыльца. Втроем — мисс Стоддард посередине и держит их обеих за руки — они подходят к дому.

— Здравствуй, Нелла, — говорит мне мисс Стоддард с улыбкой.

Дверь со скрипом открывается.

— Проходите, мисс Стоддард. — Мама приглашает ее в гостиную. — Садитесь, пожалуйста.

Мисс Стоддард садится на диван, и мама наливает ей кофе в нашу самую красивую чашку.

— Не вставайте, — гудит папа, входя в комнату.

Я киваю Диане и Роме на дверь, но они не понимают намека, и Елене приходится их выпроводить.

Мама очень прямо сидит на диване. Мисс Стоддард откусывает кусочек торта и, похвалив маму, отпивает кофе.

— Как я вам писала, — начинает она, — я считаю Неллу девочкой исключительно способной. Она читает книги, которые относятся к программе более старших классов. Я не имею права и дальше держать ее в нашей школе, она и так уже два года провела в седьмом классе. Но будет жаль, если Нелла бросит учиться. — Мисс Стоддард глядит на меня и улыбается. — Я написала в школу в Розето, и они согласились ее принять. Там она может окончить все двенадцать классов.

— Ей придется ездить в город?

— Ну конечно, папа, школа-то в городе! — Я очень обрадовалась.

— Школа совсем близко от главной улицы, и до трамвайной остановки всего полквартала, — объясняет мисс Стоддард.

— Но не может же Нелла ездить одна, — говорит папа.

— Я могу ездить с ней, — вдруг спасает меня Елена.

— У нас нет денег на две поездки в трамвае в день, тем более для двоих. Об этом не может быть и речи.

— Я могу ходить пешком. Не так ведь и далеко.

Папа уже начинает сердиться, но Елена снова приходит мне на помощь:

— А я могу ходить с ней.

— Спасибо тебе, Елена. — Я от души ей благодарна.

— Девочки, я хочу поговорить с мисс Стоддард наедине.

— Папа. — В комнату входит Ассунта. Она явно подслушивала за дверью. — Я буду водить ее в город.

Мы с Еленой переглянулись. Что это с ней? Ассунта ни разу в жизни ничего для меня не сделала. А теперь почему-то готова помочь мне.

— Спасибо, — говорит папа Ассунте и смотрит на меня, как будто хочет сказать: вот видишь, как твоя сестра о тебе заботится. Но я не верю, что на Ассунту вдруг нашел прилив сестринской любви. У нее явно есть какой-то свой интерес.

— Со следующего месяца я буду работать в Розето, — говорит Ассунта мисс Стоддард. Мы с Еленой удивленно смотрим друг на друга: первый раз об этом слышим. — Я буду работать на текстильной фабрике. Туда надо приходить к семи.

— Занятия начинаются в восемь, — говорит мисс Стоддард.

— Нелла, оставь нас.

Я понимаю, что папино терпение заканчивается, и мы с Еленой поднимаемся на второй этаж в нашу комнату.

— Поверить не могу! Я пойду в школу!

— Ты это заслужила. Ты ведь так старалась.

— Но и ты тоже старалась.

— Да, но я не такая умная. — В голосе Елены нет ни нотки самоуничижения. — А ты станешь учительницей.

— Как бы мне этого хотелось! Учить малышей читать…

Тут к нам входит Ассунта.

— Давно ты решила работать на фабрике? — спрашивает ее Елена.

— Как только поняла, какое маленькое у меня приданое. Не хочу, чтобы Алессандро подумал, что женится на какой-то нищенке с фермы.

— Я уверена, Алессандро не думает, что ты… — начинает Елена, но Ассунта тут же обрывает ее:

— Откуда ты знаешь, что он думает, а чего не думает?

Дело в том, что я читала все письма Алессандро к Ассунте (она их прячет в шкафу), и там, насколько я помню, не было ни слова о приданом. Но сейчас лучше не вмешиваться. Если она узнает, что я читала эти письма, мне не поздоровится.

— Спасибо тебе, — говорю я Ассунте, — за то, что предложила водить меня в школу. Я этого никогда не забуду.

— Конечно, не забудешь. Еще отработаешь. — Скрестив руки на груди, как генерал, Ассунта смотрит на меня сверху вниз. — Ты должна будешь сшить все белье для моего приданого. А когда я выберу в городе дом, где мы с Алессандро поселимся, будешь помогать мне по дому. Понятно?

Так вот в чем дело! Ассунте нужна служанка. Я уже хотела сказать ей, что ни за что не стану убираться у нее в доме, ни за что не стану шить для нее и готовить, потому что я всю жизнь ее ненавидела. Но я хочу стать учительницей и выдержу все, что угодно, лишь бы достичь своей цели.

— Договорились, — отвечаю я.

Ассунта ухмыляется и уходит.

— Да она должна водить тебя в школу просто так, потому что ты ее сестра! Как она смеет что-то за это требовать! — возмущается Елена.

Но она, так же как и я, отлично знает, что в этом доме Ассунта — королева и все мы — ее подданные. Даже если мне придется тысячу раз вылизать пол, чтобы пойти в школу, я готова: оно того стоит.



Каждый год в одну из суббот ноября папа забивает свиней. Сегодня рано утром папа и его друзья из Розето забивали свиней и теперь разделывают туши. Когда они закончат, мясо поделят между всеми.

Мы с сестрами помогаем маме и женам папиных друзей готовить праздничный ужин. После тяжелого дня всех ждет настоящий пир под открытым небом — копченый окорок, жареный батат, салат из красного перца, пудинг, свежеиспеченный хлеб. На сладкое приготовили разные пироги: малиновый, тыквенный, из тапиоки и мой любимый — с ревенем, мама специально сделала два таких.

Я накрываю на стол, поднимаю голову и вижу, что в темнеющем небе нет ни облачка. Сумерки сгущаются, Елена зажигает фонари. Я ставлю на стол последнюю тарелку.

— Ты что, так в этом и останешься? — спрашивает Елена, оглядывая мое старое и грязное платье. Она уже переоделась. На ней ее лучшая юбка-солнце, шерстяная, светло-голубого цвета, и свитер, который ей связала мама. — Иди переоденься, я тут за тебя закончу.

Пробегая мимо открытой двери в кухню, я вижу маму и других женщин. Они говорят по-итальянски, мама закидывает голову и смеется. Она редко так смеется. Как бы я хотела, чтобы папа решил переехать в город. Там у мамы были бы подруги.

Я иду в свою комнату, достаю из шкафа бордовую плисовую юбку и розовую ситцевую блузку. Мама связала мне бордовый свитер, так что все отлично подходит.

Дверь открывается.

— Чего ради ты так наряжаешься? — спрашивает Ассунта.

Я застегиваю блузку и поправляю воротник:

— Мама сказала, что за ужином мы должны выглядеть как можно лучше.

— Смотри не пролей чего-нибудь на юбку.

Ассунта достает из шкафа свое обычное зеленое шерстяное платье. Я гляжусь в зеркало: жаль, что у меня нет ни пудры, ни помады. Вид у меня не так чтобы очень привлекательный.

— Ты совсем не красивая, — замечает Ассунта, натягивая чулки. Она как будто прочитала мои мысли. — Но ты не расстраивайся. Тут ничего не поделаешь. — Ассунта надевает платье и велит мне застегнуть ей молнию на спине. — Зато ты не слишком тощая и не слишком толстая. Хотя в этом, конечно, тоже нет ничего особенного.

Ассунта рассуждает о моих недостатках, а я чувствую, как моя уверенность в себе с каждой секундой тает, как воск. В душе я понимаю, что Ассунта права: я некрасивая.

— И нечего тут плакать, — сухо говорит Ассунта. — Ничего не поделаешь. Одни девушки красивые, другие — нет, вот и все.

— Я знаю, что я некрасивая.

Она смотрит на меня с удивлением: она не ожидала, что я с ней соглашусь.

— Но есть и другие качества, которые тоже важны. Ум, например. И доброта. Тебе эти качества, конечно, незнакомы, но зато они не исчезают со временем, как красота.

Вместо того чтобы ответить что-нибудь едкое, Ассунта говорит:

— Странная ты… — берет кофту и уходит. Я слышу звук ее шагов на лестнице.

Глядя в зеркало, я, вместо того чтобы плакать, улыбаюсь. Да, я курносая и у меня все лицо в веснушках, зато глаза у меня красивые, зубы ровные и овал лица четкий. «Не такая уж я и страшная», — говорю я себе, спускаясь по лестнице.

Когда вхожу в кухню, Елена от радости хлопает в ладоши.

— Какая ты красавица! Погоди… — Она вытаскивает из своих волос розовую ленточку и вплетает в мои. — Вот так.

— Спасибо, Елена.

Мама выстраивает нас и объясняет, как прислуживать за столом. Мы должны наливать гостям вино и подавать то, что понадобится. Но кроме того, возле основного стола устроен буфет, и надо следить, чтобы тарелки там не были пустыми.

Папа вместе со своими друзьями выходит из сарая. Довольные собой, все смеются — они сегодня хорошо поработали. Они идут к столу и садятся на длинные скамьи.

Папа приглашает всех к буфету. Не прекращая разговаривать, мужчины выстраиваются со своими тарелками в очередь. Потом возвращаются к столу, болтая на смеси итальянского с английским. Мы с Дианой стоим, готовые подавать хлеб.

Папа нам подмигивает: пора! Мы начинаем с мужчины, сидящего справа от папы. У него огромные усы и крупные руки. Диана держит корзинку, а я достаю булочку и кладу на край тарелки.

— Bellissima! — восклицает он, глядя на Диану.

Потом смотрит на меня и вежливо улыбается. Я думаю о том, как, наверное, хорошо быть такой красавицей, что мужчина, увидев тебя, не может удержаться от восхищения.

Переходя от одного гостя к другому, разнося хлеб, мы дошли до конца стола, и я собираюсь идти в кухню.

— Много работаете? — спрашивает сидящий с краю.

— Тут все много работают.

Я смотрю на него и понимаю, что раньше его не видела. Он не похож на других папиных гостей. Большинство из них — папины ровесники, а этот совсем молодой. Да ему лет двадцать! У него светло-каштановые волосы, открытая улыбка, ровные зубы. Он кажется высоким, плечи у него широкие, но руки не такие, как у других. Пальцы длинные и ровные. Ни мозолей, ни порезов, как у папы.

— Как тебя зовут? — ласково спрашивает он.

— Нелла.

— Рифмуется с bella.

— Ну, у нас в семье меня не считают красавицей.

Он смеется.

— У вас просто неправильно считают. — Он улыбается так замечательно, что я заглядываю ему в глаза — синие-синие, как сапфир в мамином медальоне. — Учишься в школе?

— Да, в Делаболе. Но там только семь классов, а мне уже четырнадцать — я два года отсидела в седьмом. Моя учительница посылает меня в школу в Розето.

— Ты, должно быть, умная девочка.

— Я отличница.

— Я тоже окончил школу в Розето.

Я была права: не меньше восемнадцати.

— И как там?

— Меня отлично подготовили к колледжу.

Виктор Афанасьев

— Ты в колледже? Вот здорово! Я тоже когда-нибудь пойду в колледж.



— А кем ты хочешь стать?

ЛЕРМОНТОВ

— Учительницей. А ты?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мой вопрос его удивляет.

1

— Не знаю пока.

— Как это?

Осенью 1814 года в Москве было еще много погорелых мест, но уже белели и желтели свежими красками новые особняки. Всюду хрустела под колесами щепа. Бодрое, радостное чувство веяло в московском воздухе. Год был и в самом деле для России веселый — в марте пал Париж. Празднества, начавшиеся в Петербурге и Москве тою же весной, к осени стали еще веселее. Самыми желанными гостями на них были гвардейские офицеры, возвращавшиеся один за другим из Франции.

— Меня многое интересует, — пожимает он плечами.

Только что вышедший в отставку министр юстиции (а для москвичей прежде всего поэт) Иван Иванович Дмитриев, как бы утверждая в Москве окончательный мир и покой, выстроил себе у Патриарших прудов, в тихом переулке, дом и заложил сад. На Дмитровке поселился историограф Николай Михайлович Карамзин — он упорно двигал вперед свой монументальный труд — «Историю государства Российского»...

— Ешь, а то остынет, — говорю я. Мне так грустно оттого, что мне всего четырнадцать и этот молодой человек никогда не станет для меня тем, кем мне хотелось бы.

— Нелла! Налей, пожалуйста, папе кофе, — вежливо просит Ассунта. Я рада, что она сказала только это и не стала говорить про меня гадости перед молодым человеком с красивыми руками.

Этой же осенью Василий Андреевич Жуковский, прославленный бард героев 1812 года — автор «Певца во стане русских воинов», — пережил крушение своих надежд на соединение с любимой им девушкой и поселился невдалеке от городка Белёва, в селе Долбине. Здесь, живя почти в одиночестве, совершая прогулки в полуоблетевшие осенние рощи, он сумел преодолеть «низкое уныние», овладевшее было его душой, и на этом жестоком изломе жизни окончательно выработал свою философию «жизни без счастия», но — жизни, полной труда. Долбинская осень была удивительной... Он наработал столько, что сам был поражен... «Жизнь без счастья кажется мне теперь чем-то священным, величественным», — писал он другу, Александру Ивановичу Тургеневу. Тургенев ему не возражал. В словах Жуковского — он это хорошо знал — была выстраданная глубина. «Обыкновенный» человек мог, выслушав эти слова, только почтительно промолчать, чувствуя в них некую высшую правду, но не поступаясь своей: как же — человеку так свойственно искать себе счастья!..

— Сейчас, — говорю я и иду на кухню, чувствуя, что он смотрит мне вслед. Мое сердце бешено колотится.

— Что с тобой? — спрашивает Елена. — Ты вся красная.

В октябре 1814 года лицеист Александр Пушкин написал первый вариант своих «Воспоминаний в Царском Селе». Будучи простуженным, он находился тогда в лазарете. Здесь и прочитал товарищам «Пирующих студентов». Воспользовавшись ритмом и складом «Певца во стане русских воинов», Пушкин создал веселую кантату, где среди пирующих мелькнули многие из его друзей — Дельвиг, Пущин, Горчаков, а под конец возник, в весьма комическом виде, Кюхельбекер:

— От ветра, — вру я. — Сделай милость: там папа просит кофе, отнесешь за меня?



Писатель за свои грехи!
Ты с виду всех трезвее;
Вильгельм, прочти свои стихи,
Чтоб мне заснуть скорее.



— Отнесу. Только скажи, что с тобой. Со мной-то ты можешь поделиться, — просит Елена, надевая фланелевую рукавицу и снимая с плиты кофейник.

Пройдут годы... Не за Жуковским повторит, а из глубины своей тоскующей души исторгнет Пушкин печальные строки:

— Там на дальнем конце стола сидит парень… Можешь узнать, как его зовут?



На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег...



— Шейх? — со смехом спрашивает Елена.

Не через Жуковского и не через Пушкина, а из смутной бездны его — еще детского — бытия придет это как бы сверхчеловеческое понимание жизни к Лермонтову. Он словно родится с ним. Счастье!.. Если грозно нараставшая и не получившая разрешения трагедия — счастье, то Лермонтов был, пожалуй, счастлив, и, может быть, больше, чем Пушкин или Жуковский.

— Нет… то есть да… — Мы с Еленой посмотрели в кино «Шейха» с Рудольфом Валентино, и теперь она дразнит меня: мол, я с тех пор сама не своя. — В смысле он ничего, — говорю я, и мои щеки становятся такого же цвета, как папин красный носовой платок.

— Видимо, он не просто ничего… Ты прямо дрожишь.

Той осенью, в 1814 году, 3 октября, в Москве, а именно в ночь со второго на третье, в одном из домов на Садовой, напротив Красных ворот, в приходе патриаршей церкви Трех Святителей (Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста) в Огородниках, родился у супругов Лермонтовых — Юрия Петровича и Марии Михайловны — сын. Одиннадцатого числа мальчик был крещен и по настоянию бабушки его, которая стала и его крестной матерью, наречен Михаилом, в честь ее покойного супруга Михаила Васильевича Арсеньева, несмотря на то, что по традиции в роду Лермонтовых чередовались имена Юрия и Петра. Под крепкую оборону небесного воителя — архистратига Михаила — отдала Елизавета Алексеевна своего внука и крестника.

— Это все его голос. Такой глубокий, нежный и… даже не знаю, как сказать… такой волнующий.

— Пойду попытаюсь что-нибудь узнать, — обещает Елена и уходит.

То дождь, то мокрый снег ползли по стеклам окон. Молодая кормилица прикладывала младенца к груди. Фольга и краска поблескивали на иконах в свете лампад. Меч архангела одним своим видом устрашал демонов, таящихся во мраке... Младенец Михаил засыпал. И снилось ему не то море, не то небо — родная стихия. Она закачивала его до блаженства... Этот сон — или воспоминание — неожиданно прерывался — мальчику становилось душно, он плакал. И как ни слаб был его голос, к нему прислушивались пустынные улицы и снежные поля... Из дальней дали прилетал некий дух... Он склонялся над колыбелью, невидимый, с лирой, повешенной на шею по обычаю странствующих менестрелей. Может, была эта лира той, которая звучала в замке Эрлстоун над туманной рекой Твид, где певец, получивший в юности от царицы фей дар к сочинению песен и дар прорицания, пел на пирах. Его предсказания сбывались, и он стал славен среди шотландского народа. Так говорится в легендах о Томасе Лермо́нте, авторе древнейшего варианта «Тристана и Изольды». Прошли годы, и в час, когда он этого не ждал, два белых оленя увели его в горы, и он исчез навсегда. Царица фей призвала своего должника, а должен он был ни много, ни мало — душу свою...

Из кладовой выходят две женщины. Они несут мамины пироги с ревенем, но, как бы мне ни хотелось получить кусочек, я ни за что не выйду к гостям. Я боюсь, что если еще раз гляну на того синеглазого парня, то просто разрыдаюсь. Я встретила мужчину своей мечты, но у нас ничего не получится. Он слишком взрослый и не станет меня дожидаться. Ведь ему придется ждать по меньшей мере четыре года — тогда мне будет восемнадцать. Четыре года! Целая вечность.

Рассеянный судьбою род Лермонтов искал счастья по всему свету. Одна его ветвь оказалась в России. Царь Михаил Федорович указал выходцу из «Шкотской земли» Георгу Лермонту учить «рейтарскому строю» московских ратников и пожаловал его землями за Волгой, в Галичском уезде. К восьмому колену, когда и явился в этом роду младенец Михаил, Лермонты обрусели и стали Лермонтовыми, незнатными дворянами, почти совсем утратившими воспоминания о той земле, откуда вышли. К этому времени костромские земли они поменяли на тульские. Юрий Петрович Лермонтов, двадцатисемилетний капитан в отставке, был владельцем тульского села Кропотова.

Я стою и недоумеваю, как Елена к нему подберется. Кажется, что прошло несколько часов, прежде чем хлопнула дверь и раздался голос Елены:

— Нелла!

— Я здесь, — шепотом отозвалась я.

Одетый в теплый халат, Юрий Петрович заходил в детскую, держа руки за спиной. Младенец Михаил его не узнавал. Другое дело мать, Мария Михайловна, хрупкая девятнадцатилетняя женщина с большими темными глазами. Когда она брала на руки сына, он замирал от восторга. Но как же это блаженство было всегда коротко! «Отдай, отдай Мишеньку», — говорила бабушка не допускающим возражений тоном и отбирала младенца. Елизавета Алексеевна не спускала с него глаз. Нянька и кормилица не смели шагу ступить без ее указаний.

— Незачем прятаться. — Она входит в кладовую. — Его зовут Ренато Ланзара. И ему двадцать один.

Снова наступала тишина ночи... Словно белые олени царицы фей, белела за окном лунная улица. Никто, кроме младенца Михаила, не слышал печального ропота струн... И не так, как всем, слышны были ему другие звуки, пронизывающие воздух от земли до Божьего престола, — говор меди, несущийся с московских колоколен. Изо дня в день будили эти колокола дремлющую душу младенца Михаила, полня ее чудесным и тревожным гулом... Вдалеке — Иван Великий; совсем близко — Три Святителя... Это говорила Россия.

— Двадцать один! — У меня упало сердце.



— Зато… да послушай: он живет в городе. Его отец — парикмахер.

— Почему я его раньше не видела? — думаю я.

2

— Нелла, он на семь лет тебя старше. Это немало.

Шел май 1825 года. Обоз двигался на юг уже около двух недель. Три большие кареты, пять-шесть телег, нагруженных и укрытых парусиной, запасные лошади, несколько верховых... Во время остановки на ночлег или на обед целая толпа людей выходила из карет, слезала с телег, разминала ноги. Барыни, девицы, барчата... А сколько дворовых, нянек, конюхов, поваров... Каждый знал свое дело и перед отъездом получил грозное наставление Елизаветы Алексеевны.

Мне расхотелось идти на улицу. У меня нет сил с ним разговаривать. Я хочу только одного — побыть в одиночестве.

Где только не останавливался этот поезд — на почтовых станциях, постоялых дворах, в крестьянских избах, городских гостиницах и под открытым небом. Ночью ехать не рисковали. В дорогу пускались на рассвете. Ясная погода часто сменялась ненастьем. Раз днем их застигла буря с ливнем и непрестанным грохотом грома. Остановились. В карете были подняты окна. Тугие струи шипели и гремели сверху и с боков. Бабушка громко молилась в темноте. Когда все стихло и дверцы открылись, Миша соскочил на землю. Ветер нес последние обрывки туч.

Этот живой мальчик, сильный, коренастый, с непокорным светлым вихром в темных волосах, еще в Тарханах засматривался на облака. Они что-то говорили ему... Даже совсем маленьким — лет семи или восьми — он подходил ночью к окну и долго глядел на темные тучи, клубящиеся вокруг луны, набегающие на нее... Волшебница среди одетых в плащи рыцарей... И снова та же картина: ехал он в коляске с кем-то, вдруг — вот так же — гроза: налетела, отгромыхала, — снова прояснилось небо. Но клочок тучи, словно обрывок плаща, быстро мчался в синеве, уносимый ветром... Миша следил за этим клочком, словно чувствуя в нем какую-то тайну... Тайна, очевидно, была, потому как запомнилось ему это навсегда.

Глава вторая

Он не заметил, как возле него оказались Миша Пожогин-Отрашкевич (его сверстник, двоюродный брат) и гувернер Жан Капэ. Этот худой, высокого роста человек — бывший офицер наполеоновской гвардии. Он попал в плен и осел в России, но навсегда сохранил любовь к своему низложенному императору. Капэ принялся рассказывать, что вот в такую же грозу, в Австрии... Француз чувствовал себя в походе прекрасно, по крайней мере всем так казалось. Ни пыль, ни тряска, ни жар как будто не действовали на него. Он был всегда в хорошо вычищенном сюртуке, выбрит и спокоен. Мальчикам он внушал, что они не должны чувствовать усталости. Их ждут гораздо более суровые испытания, когда они станут взрослыми, сделаются офицерами. Ведь непременно будут войны... А теперь — просто прогулка, отдых. Тебя везут, устраивают на ночлег, к твоим услугам куча лакеев, даже доктор. Пожалуй, и сам Бонапарт не имел в дороге таких благ.

Я шагаю за Ассунтой по Делабол-роуд. Солнце еще не встало, и Ассунта несет фонарь. Странно начинать в темноте свой первый день в новой школе.

— Пошевеливайся, — торопит Ассунта.

Миша чувствовал правоту своего учителя. Он стал привыкать к новой жизни — к жизни в многодневном походе. Уставал и не жаловался. Сколько нового было в пути! Новое небо, новые леса и степи, незнакомые города. А ты сидишь и смотришь из окна кареты. Даже если не смотреть вокруг, а только вниз, прямо на дорогу, и там все новое и новое — песок, камешки, колдобины с грязью, резко вдавленные колеи, полугнилые бревна моста, а под ним бурьян и кустарник в овраге... огромные валуны... Дорога то ползет между сжавших ее холмов, то выходит в открытое поле. А можно посмотреть на все с неба! Подняться вдруг над землей, легко, как это бывает во сне. Далеко внизу, среди полей и рощ, белеет извилистый тракт, а по нему, словно жуки, ползут лошади и тащат повозки... Далеко ли они могут уползти, такие неуклюжие и маленькие? Впереди просторам конца не видно...

— Хорошо, — говорю я и прибавляю шаг, — жаль, что мы не можем поехать на трамвае.

Дворецкий, отвечавший за порядок в пути, подъехал верхом к карете и заговорил с бабушкой через окно. Лермонтов смотрел на потемневший от дождя брезент, на заблестевшую упряжь, на верховых мужиков, сновавших вдоль обоза, и в сердце его закипала радость, — да, это поход! Поход в новую жизнь, навстречу опасностям и приключениям. Ведь что бы ни говорил гувернер, а впереди — Кавказ. Там идет война, совершаются подвиги, гибнут люди... И недаром же сам Капэ и все мужчины обоза вооружены — среди вещей припрятаны пистолеты и ружья.

Ассунта останавливается и сердито смотрит на меня:

Чем дальше ехали, тем меньше вспоминались Мише Тарханы. Где теперь эти Тарханы! Так далеко, что, кажется, туда уже невозможно вернуться. А жизнь там шла шумная, веселая и даже буйная. Миша, в младенчестве перенесший несколько обыкновенных болезней, быстро окреп, стал шалуном и атаманом. Бабушка во всем ему потакала. Любит играть в войну? Так вот ему и куча «солдат» из крестьянских детей. Вот товарищи-сверстники, приглашенные из соседних имений жить в Тарханы. Вот лошадка живая. Катание на лодках. Походы в лес. Ледяные горы... Вот учителя — какие бы ни были, лишь бы занимали внука. Всякий день, а пуще всякий праздник — дым коромыслом, лишь бы Миша был весел. Ряженые... Качели... До́ма и на дворе Миша в окружении толпы, он задерган и заверчен в шуме и суете.

— Спустись с облаков. Мы не можем себе позволить ездить на трамвае. И никогда не сможем.

Я молча иду за Ассунтой.

Бабушка с тревогой приглядывается к нему: вот как будто задумался, да грустно так. А вдруг спросит про отца — почему он редко бывает в Тарханах, почему не живет здесь? Вдруг начнет выспрашивать о матери — почему да как померла, да что было? Рано ему все это знать... Да не об отце ли он думает?!. «Миша, послушай, как девки хорошо поют!» — и ведет его в девичью. Девки знают, что надо петь веселое и плясать, чтобы барчук непременно развеселился. И ведь всегда добивались этого.

— Это Дивижн-стрит, — говорит она как бы между прочим.

Он ничего не спрашивал. Но с какой радостью кидался к отцу в его редкие приезды, как льнул к нему! И как сокрушала эта сыновняя радость сердце Елизаветы Алексеевны! Любящее бабушкино сердце... Миша — один сын у Юрия Петровича. Но он же и единственный внук у бабушки.

— Она отделяет Розето от Бангора. В Бангоре живут англосаксы, и итальянцев они не любят.

Над пиками Голубых гор показывается солнце, и Гарибальди-авеню оживает. Мы шагаем по широкой улице, проходим мимо домов, из которых доносится детский смех и раздается запах еды: матери готовят завтрак, а дети с ними болтают.

Если бы не завещание Арсеньевой — забрал бы Юрий Петрович сына к себе, в Кропотово. Но связала она его этой бумагой, засвидетельствованной Пензенскою гражданскою палатой. «После дочери моей Марьи Михайловны, которая была в замужестве за корпуса капитаном Юрием Петровичем Лермантовым, — говорилось там, — остался в малолетстве законной ее сын, а мой родной внук Михайло Юрьевич Лермантов, к которому по свойственным чувствам имею неограниченную любовь и привязанность, как единственному предмету услаждения остатка дней моих и совершенного успокоения горестного моего положения, и желая его в сих юных годах воспитать при себе и приготовить на службу его императорского величества и сохранить должную честь, свойственную званию дворянина, а потому ныне сим вновь завещеваю и предоставляю по смерти моей ему, родному внуку моему Михайле Юрьевичу Лермантову, принадлежащее мне вышеописанное движимое и недвижимое имение... словом, все то, что мне принадлежит и впредь принадлежать будет, с тем, однако, ежели оной внук мой будет по жизнь мою до времени совершеннолетнего его возраста находиться при мне, на моем воспитании и попечении без всякого на то препятствия отца его, а моего зятя, равно и ближайших г. Лермантова родственников, и коим от меня его, внука моего, впредь не требовать до совершеннолетия его, со стороны же своей я обеспечиваю отца и родственников в определении его, внука моего, на службу его императорского величества и содержании его в оной соответственно моему состоянию, ожидая, что попечения мои сохранят не только должное почтение, но и полное уважение к родителю его и к чести его фамилии... если же отец внука моего истребовает, чем, не скрывая чувств моих, нанесут мне величайшее оскорбление, то я, Арсеньева, все ныне завещаемое мной движимое и недвижимое имение предоставляю по смерти моей уже не ему, внуку моему Михайле Юрьевичу Лермантову, но в род мой Столыпиных, и тем самым отдаляю означенного внука моего от всякого участия в остающемся после смерти моей имении».

Перед кондитерской «Марчелла» Ассунта останавливается.

— Подожди здесь, — бросает она мне и исчезает внутри.

Все или ничего! «Неограниченная любовь» бабушки не признает половинчатых решений... Что было делать Юрию Петровичу? Лишить сына всех этих бабкиных благ? А что скажет сын, достигнув совершеннолетия? И, может быть, не выучившись как следует и не попав ни в гвардию, ни в достойную статскую службу? Он-то, Юрий Петрович, едва сводит концы с концами, содержа себя, матушку Анну Васильевну и трех незамужних сестер-бесприданниц. Оскорблен был и унижен Юрий Петрович этим духовным завещанием Арсеньевой, но ради сына, ради его будущего, проглотил обиду, умолк. Человек он был гордый и потому страдал отчаянно, замкнувшись в себе, и даже начал приметно чахнуть. Он понимал, что Арсеньева нанесла ему сокрушительный удар, на который нет возможности ответить, но понимал также, что сделала она это из любви к внуку — его сыну.

Я разглядываю в витрине свадебный торт: идеально круглые коржи лежат один на другом, поддерживаемые сахарными колоннами. Колокольчик над дверью звякнул — вышла Ассунта.

Арсеньева же, добившись своего, не получила полного покоя. Внуку-то, Мише, что за дело до завещания? Что за дело ребенку до видов на будущее? И ведь не втолкуешь ему ничего. С ребенком об этих делах говорить не полагается. А потом? Потом он и завещание прочтет, и по-своему все обдумает. Неизвестно еще — как решит. Так пусть сейчас видит доброту бабки своей и что все в Тарханах для него. Пусть видит житье безмятежное.

— Держи. — Она протягивает мне небольшую коробку. — Папа велел купить тебе эклер. Съешь в обед.

Елизавета Алексеевна была бережлива. И не богата. Но, зная, что Мишу скоро придется отдать в учение в Москву или Петербург, решила сделать ему подарок, очень щедрый подарок — поездку на Горячие воды, очень дорогую, на целое лето. Лечить там ей было некого, все были здоровы. Миша тоже. На Горячих водах имела дом ее сестра Екатерина Алексеевна, в замужестве Хастатова, владевшая имением Шелкозаводское на Тереке, нередко подвергавшимся нападениям горцев, — «авангардная помещица», как ее звали почти не в шутку.

— Спасибо, — говорю я и осторожно пристраиваю коробку в корзинку с завтраком. Милый папа! Он хотел, чтобы мой первый день в школе был особенным. Мне становится грустно оттого, что у нас, видимо, не хватило денег, чтобы купить эклер и Ассунте — в честь ее первого дня на фабрике. — Гляди, какой торт! У вас с Алессандро тоже такой будет?

Ассунта улыбается:

По зову Арсеньевой в Горячеводск съезжались многие из ее родных — дочь Хастатовой Мария Акимовна с детьми и мужем, отставным штабс-капитаном Павлом Петровичем Шан-Гиреем, и другая дочь ее — Анна Акимовна, тоже с детьми и мужем — Павлом Ивановичем Петровым, подполковником, командиром Моздокского казачьего полка. Вместе с Арсеньевой ехал ее брат Александр Алексеевич Столыпин — бывший адъютант Суворова — с женой Екатериной Александровной и дочерьми. Таким образом, Миша должен был попасть в среду бабушкиных родственников. Только Миша Пожогин-Отрашкевич, сын тетки Лермонтова Авдотьи Петровны, с шести лет живший в Тарханах, был в этой поездке представителем отцовской родни. Это путешествие должно было поднять авторитет бабки перед внуком на небывалую высоту.

— Может, и будет.

И вот обоз в пути.

Она довела меня до самой школы, огромного здания из красного кирпича, неподалеку от Гарибальди-авеню.

Почтовые тройки обдают его пылью и исчезают. Вообще же тракт пустынен — можно часами ехать и не встретить никого, кроме кучки бедных пешеходов с котомками или тяжелой телеги, запряженной волами, которых погоняет идущий рядом хохол в белой рубахе. Вокруг уже украинские степи. Среди тополей белеют крестьянские мазанки. Обоз подвигается быстро — после Воронежа верст на четыреста тянется отлично шоссированная дорога.

— Подожди внутри до звонка. Наверное, нескоро еще кто-нибудь подойдет — до занятий еще час. Пойдешь в канцелярию и представишься. Про тебя уже знают. Там тебе скажут, в какой класс попадешь. Фабрика в самом конце Фронт-стрит — чтоб ты знала, где меня искать, если что-то понадобится. Я заберу тебя в три пятнадцать. Уроки закончатся в три, так что тебе придется немного подождать.

В Новочеркасск въехали ночью. Побывали в соборе и ничего в городе больше не видели. Утром, часов в семь, уже были в пути. Равнина, покрытая свежей зеленью, сбегала вниз. Вдали поблескивали на солнце широко, верст на десять, разлившиеся воды Дона. Через несколько часов обоз Арсеньевой достиг станицы Аксайской. Здесь, у слияния Дона и Аксая, а также двух больших трактов (второй из Киева) был перевоз.

— Подожду.

На берегу — множество народа, возы, бочки, скот, лошади... Шум, крик... На воде суда с распущенными парусами. Казаки, отплывавшие в барке, стреляли в воздух. Недолго задержался на берегу и обоз из Тархан — добротные барки при помощи парусов и попутного ветра в полчаса доставили его на другую сторону. При безветрии бурлакам пришлось бы потрудиться, таща барки бичевой вдоль берега верст восемь до узкого места. Вода была тиха и чиста. Все было бы превосходно, если б не тучи комаров да не дорогая плата за перевоз — по пятнадцати рублей за повозку. Попытка бабушки поторговаться не удалась.

Я смотрю вслед Ассунте. Как только она скрывается из виду, захожу в школу. Иду по главному коридору мимо классов и заглядываю в каждую открытую дверь — чистые доски, ровные ряды парт.

Затем остановились в Ставрополе. Елизавета Алексеевна была довольна — внук счастлив и здоров. Дорога его очень развлекает. Он жаждет увидеть горы, величественный Эльбрус и настоящих горцев. В Ставрополе Миша улегся спать с надеждой, что утром им дадут казачий конвой, а может быть, и пушку, — кто-то рассказывал, что между Ставрополем и Горячеводском неспокойно, внезапно появляются конные черкесы. «А у нас с Мишей, — успел подумать он, засыпая, — нет никакого оружия! Ничего, мы попросим у казаков».

— Что-то ищешь? — раздается у меня над ухом низкий мужской голос.

Утром замешкались, не поспели к заставе, — несколько семейств под охраной отряда казаков, полуроты солдат и одной пушки уже отправились к водам... Но двадцать казаков ехали в Георгиевск. Они присоединились к мирному обозу Арсеньевой, — загорелые, в папахах и черкесках, с ружьями в нага́лищах (бурочных чехлах), — совсем как горцы. Вид их был столь воинствен, что Арсеньева совершенно успокоилась: с такой охраной нечего бояться. Тем более, что через каждые три-четыре версты, на высотах, помещались казачьи пикеты, зорко осматривающие пустынную местность. Казаки были молоды, медленная езда скоро им надоела, и они время от времени принимались джигитовать, так что для путников получилось целое представление. Как разгорелись глаза у Миши Лермонтова! Он дал себе клятву научиться скакать не хуже этих казаков.

Я подскакиваю от неожиданности.

На подъезде к крепости Александровской вдруг открылось все Пятигорье. Сначала повитый голубой дымкой Бештау, а за ним, словно облачка, забелели вершины Большого Кавказа. Там угадывался легкий очерк двуглавого Эльбруса, — он то скрывался за горами и скалами, то возникал снова. Миша Лермонтов и Миша Пожогин-Отрашкевич уселись на козлах возле кучера, и уже никак их оттуда нельзя было согнать. А после Георгиевска им опять разрешили ехать верхом.

— Канцелярию, — неуверенно отвечаю я и оборачиваюсь. Тут я понимаю, что передо мной стоит один из папиных друзей. Я узнала его по огромным усам. Он был у нас на ферме, когда резали свиней. — Мистер Риччи?

— А, ты Кастеллука! — Он явно удивился.

Через несколько часов езды достигли казачьего поста у Лысой горы. Тут, на возвышении, находились избушка, окруженная плетнем, и крытая вышка на четырех столбах, с которой казаки, сменяя друг друга, оглядывали далеко видимую безлесную равнину, замкнутую амфитеатром гор. Горячеводск был совсем рядом. Казак показал нагайкой вперед — там возвышался конический, поросший лесом Машук, скрывающий дома Горячеводска. Правее широко растянулся Бештау, вздымая к облакам несколько скалистых вершин. Еще правее — Железная, Развалка и Змеиная горы. Под Змеиной поблескивала река Кума.

— Да, сэр. Я Нелла.