Наверху, на насыпи, Хорд взревел от ярости, и ночь содрогнулась. Потом Хаконссон спрыгнул в ров — темная, грозная фигура с мечом в вытянутой руке.
Халли уже торопливо пробирался сквозь высокие тростники. Слева от него поднялась еще одна фигура с натянутым луком и наложенной на тетиву стрелой. Стрела медленно разворачивалась, выцеливая Халли.
Он пригнулся. Стрела чиркнула по стене у него над головой.
Вдоль рва, сквозь туман, тем же путем, каким пришел сюда, Халли помчался по знакомой тропке. Преследователям, бежавшим за ним по пятам, было труднее: они не могли предвидеть всех поворотов. Позади раздавались хруст, треск, звуки падения, шелест раздвигаемой травы. Снова просвистела стрела. Где-то яростно вопил Хорд.
Халли выскочил из рва неподалеку от сада, вблизи того места, где он вышел из Дома. Он мельком увидел свисающие обрывки сети, увидел труп на груде камней, выгнувшийся дугой и застывший. Судя по звукам, погоня приближалась. Халли метнулся влево, перескочил через земляную стену и очутился в саду. Туман клубился между стволов, серебристая луна сияла сквозь ветки. Халли быстро пробежал через сад; в дальнем конце, где за земляной стеной начинались поля и местность шла наверх, в сторону хребта, он остановился и оглянулся.
Никого: в саду было пусто. Халли выругался про себя. Его грудь часто вздымалась и опадала, сердце отчаянно колотилось. Где там эти придурки? Неужели они ухитрились потерять его след? И что теперь делать — возвращаться, чтобы снова попасться им на глаза?
Позади, среди рядов деревьев, вынырнули из тумана темные фигуры. Их было то ли шестеро, то ли семеро. В лунных лучах сверкали шлемы и обнаженные клинки.
Сердце у Халли подпрыгнуло от мрачного восторга. Отлично, они по-прежнему гонятся за ним!
Теперь осталось только заманить их на гору…
Он выбежал на поле, подальше от Дома и деревьев, подальше от любых видимых ориентиров.
Поле поросло желтой прошлогодней травой, под ногами чавкало: тут пасли овец, выпущенных из зимних загонов. Ночной туман висел у самой земли, скапливаясь в ямах и ложбинах, местами же он почти рассеивался. Халли мчался во весь дух. Временами он оказывался на открытом месте и видел над собой бледную луну, серебряный диск, настолько яркий, что его свет слепил глаза; потом он снова нырял в холодный густой туман и тогда еле видел землю у себя под ногами. Земля была очень неровная, трава росла кочками и кустиками, Халли часто спотыкался и несколько раз чуть не упал.
Позади слышался топот сапог, ритмичный лязг металла. Они видели его — ну, или почти видели. Это было важно. Если он их потеряет, ничего не выйдет.
Все зависело от двух условий — даже от трех, если он надеялся выжить.
Во-первых, надо привести их на гору — для этого необходимо, чтобы они были близко, но не настолько близко, чтобы могли его догнать. Они, конечно, сильнее, и ноги у них длиннее, но на них тяжелые доспехи и мечи. Халли, у которого ноги уже ныли, от души надеялся, что подъем на гору достаточно измотает преследователей.
Во-вторых, очень важно, чтобы был туман. Если он развеется или поредеет до того, как они окажутся на гребне горы, ничего не выйдет. Курганы будут отчетливо видны под луной, и тогда ему ни за что не заманить Хаконссонов за границу. Но если туман останется все таким же густым… если увести их за хижину, где курганов мало и между ними большие промежутки…
Халли скривился на бегу. Холодный страх охватил его при мысли об этом. Если ему удастся увести их туда, есть надежда, что Хорда и его людей ждет неприятный сюрприз. А самому ему придется укрыться где-нибудь повыше, подальше от мягкой, черной земли. Иначе он имеет все шансы разделить их участь.
Он мчался все дальше. Теперь тропа круто забирала вверх. Где-то впереди, в тумане, была каменная стена, отмечавшая границу поля, а за стеной шла другая тропа, ведущая на горные пастбища. Там, на ровной почве, бежать станет легче. Халли выскочил из очередных клубов тумана; все вокруг озарилось лунным светом. Далеко справа показалась долгожданная стена. Он слегка свернул и устремился к ней, заставляя мышцы работать что есть мочи.
Позади раздался крик, прозвучал приказ.
Халли, повинуясь внезапному наитию, метнулся в сторону. Он пробежал еще три шага.
Что-то сильно ударило его в лопатку. Он пошатнулся, потерял равновесие и тяжело рухнул наземь. И ощутил тупую, назойливую боль в спине. Поднявшись на ноги, Халли ощупал плечо и обнаружил, что оттуда торчит стрела. Морщась от боли, он выдернул стрелу, вскрикнув, когда она вышла наружу. По пальцам заструилась теплая кровь.
Ярдах в двадцати из тумана вынырнул воин, внезапно омытый лунным серебром. Его меч вспыхнул узкой белой полосой. Увидев Халли, воин издал громкий крик и ускорил шаг…
Спотыкаясь, пошатываясь, Халли устремился к стене. Он схватился за нож, пытаясь вырвать его из-за пояса. Плечо отозвалось болью. Он уже понимал, что до стены ему не добежать, что враги его догонят. Его внезапно охватила безнадежность: он знал, что ему никогда не подняться на гору.
В тумане проступила низкая темная тень: стена, преграждающая выход с поля. Хриплое сопение преследователя внезапно участилось: он тоже почувствовал, что конец близок.
Будь Халли повыше ростом, он бы не так вымотался; тогда он, возможно, перемахнул бы через стену и сумел выиграть еще несколько минут. А так даже и пытаться не стоило. Он привалился к каменной стене, выхватил из-за пояса мясницкий нож и развернулся, чтобы встретить врага лицом к лицу.
Воин бежал прямо на него, занеся меч вбок.
Халли с вызовом вскинул свой нож.
Он увидел бледное лицо, знакомую квадратную челюсть.
Рагнар Хаконссон с торжествующим воплем занес меч над головой Халли.
И так и не смог его опустить. Раздался звон металла о металл, в лицо Халли брызнули белые искры. Он нырнул вбок, ожидая смертельного удара, и теперь краем глаза увидел, что меч Рагнара скрестился с другим мечом и противники силятся передавить друг друга.
Халли метнулся вперед и пырнул Рагнара ножом в руку повыше локтя.
Раздался крик, полный боли. Рагнар отшатнулся, выронил меч. Глаза в темных прорезях шлема расширились от изумления. Он крикнул в туман:
— Отец!
Поблизости послышались ответные крики.
— Бери его меч! — приказал напряженный голос.
Халли обернулся. Он провел взглядом вдоль меча и поднял глаза на край стены, где сидела Ауд. Ее длинные волосы развевались по ветру.
— Ну, чего встал? Пошевеливайся! — скомандовала она. — Нам еще на гору подниматься!
Глава 28
Когда все герои погибли, а троввы были оттеснены в горы, жизнь в долине сделалась куда тише. Люди устали от старой вражды и хотели спокойного, мирного житья. Как только на горах были возведены курганы героев, их вдовы сошлись, чтобы обсудить создавшееся положение. Это был первый Совет законоговорителей, установивший законы, по которым мы живем и поныне. Кровная месть была запрещена, убийства заменены штрафами, и введены ежегодные Собрания.
Чтобы еще больше упрочить мир в долине, двенадцать молодых вдов взяли в мужья подходящих мужчин из других Домов, которые и стали первыми вершителями. Неизвестно, что сказали бы об этом новшестве Свейн и прочие герои, однако же система работала успешно. На протяжении двух поколений с кровной враждой было покончено, и ношение мечей в долине было запрещено.
На то, чтобы схватить меч, потребовалось не более секунды; на то, чтобы перескочить через стену и плюхнуться на утоптанную тропу, потребовалось еще столько же. Вокруг клубился густой туман; с поля доносились жалобные вопли Рагнара, к которым вскоре присоединились более низкие и гневные голоса. Халли с Ауд направились вверх по тропе. Бежать быстро они не могли: у Халли кружилась голова, и он почти выдохся. Ауд же немного прихрамывала.
— Ты что тут делаешь? — прохрипел Халли.
— Хватит болтать.
— Уходи… уходи отсюда!
— Заткнись.
— Для чего тебе в это влезать? Неправильно это. Говорил же я тебе, чтоб ты осталась…
— Ага, ну да, осталась там с Лейвом и всеми этими дураками, а тебя бросила тут одного, пока ты пытаешься спасти наши шкуры? Нет уж, спасибочки! — ядовито отрезала она. — Я лучше умру, чем жить так!
— Но там же троввы…
— Ничего, рискну.
— У тебя нога…
Проснулась Элли оттого, что замерзла. За окнами было темно. Она тихонько встала, обойдя кровать, приблизилась к Полу и присела на стул. И вдруг увидела, что с пальца мужа на постель соскользнуло кольцо. Глаза его были широко раскрыты, устремленный в никуда взгляд застыл. За окном, в самом сердце огромного города, пели птицы. У Пола что-то заклокотало в горле, и она узнала тот звук, который тревожил ее еще во сне. Значит, оно настало, это время. Настал самый страшный момент. Из раскрытого рта опять вырвался странный звук, будто дыхание отлетало от Пола. Элли махнула рукой, пытаясь удержать его, но что-то проскользнуло между ее пальцами. И это «что-то» было таким призрачным, что ухватить его было все равно, что поймать неуклюжими ладонями луч света или струйку воды в темноте.
— Переживу.
Халли закусил губу. В порыве безоглядной отваги, что владела им, он не думал о том, чтобы выжить, но с Ауд быть таким беспечным нельзя. Он готов был остановиться и начать уговаривать ее, но позади уже слышалось пыхтение воинов, лезущих через стены, звон кольчуг, топот сапог. Он только сказал:
Местное кладбище находилось примерно в миле от дома у сиреневой изгороди. Все члены семейств Райс и Льюис были похоронены здесь. Позади кладбища тянулись поля, засеянные рапсом, а за ними низкие холмы, в которых когда-то подолгу гуляли Фрида с отцом. Последняя из их прогулок пришлась как раз за неделю до его смерти, и потому мысль о том, что ее сын обретет вечный покой именно тут, рядом со своим дедушкой, ее почти утешала. Подчас странные вещи могут утешить даже в страшном горе.
— Давай поступим именно так, — убеждала она свою невестку. В кронах высоких деревьев раздавалось воркование голубей. — Он был бы доволен.
— Ауд, ну пожалуйста! Я просто обязан это сделать, но тебе-то зачем?
Он умолк, ожидая ответа. Ауд ничего не сказала.
На Элли было черное платье, позаимствованное у Джорджи, но она так сильно потеряла в весе, что его пришлось заколоть вдоль боковых швов булавками. Она и чета Райсов решили, что небольшая церковная служба будет проведена на кладбище, у свежевырытой могилы. Во время этой службы ее родители стояли по обеим сторонам от дочери, а всех друзей — своих и Пола — она попросила не приезжать из Лондона. Сестре она тоже сообщила о том, что церемония будет носить сугубо семейный характер. Пол так ненавидел разговоры о своей болезни, что она решила пощадить его и теперь. В Рединг приехала только миссис Дейзи Ридж, старый друг семьи, сопровождавшая ее горничная помогала пожилой даме подняться на холм. Поскольку миссис Ридж не имела близких, она считала Пола своим внуком и относилась к нему соответственно. А потому нынешний день оказался ужасным для нее, почти всю траурную службу она провела, сидя на кладбищенской скамье, не в силах стоять.
— Ну как ты не понимаешь! — воскликнул Халли, и голос у него сорвался. — Я должен сделать это один! Потому что я обречен!
— Нам не следовало позволять Дейзи приезжать сегодня, — пробормотал Билл Райс. — Такие испытания не для нее.
Тогда Элли подошла к старой даме, сидевшей в сторонке, взяла ее руку в свои и стала слушать негромкие слова молитв и щебет голубей над головой.
Ответом ему было невежливое фырканье.
— Милый, милый мальчик, — прошептала миссис Ридж. — Он ведь был единственной радостью своей матери.
— Я не хочу, чтобы ты была вместе со мной, когда явятся троввы!
Молодая женщина опустила голову. До чего глупо она вела себя последний год; упустила столько времени! Ведь они могли бы пожениться несколько месяцев назад.
— Ага, щас!
У дома ожидали две машины с водителями, которые должны были развести собравшихся. Миссис Ридж решила ненадолго отдохнуть в гостевой комнате перед возвращением в Лондон. Элли и горничная миссис Ридж помогли старой даме подняться в спальню на втором этаже и уложили ее в кровать.
— Я… я не хочу, чтобы ты погибла вместе со мной.
Все футбольные трофеи Пола по-прежнему находились на своих местах на полке шкафа. На стене красовались фотографии, сделанные в те времена, когда он учился в школе, в период его увлечения футболом.
Тонкие пальцы стиснули его руку без особой нежности. Девочка яростно прошипела ему в ухо:
— Он никогда не позволял мне платить по счету, когда мы вместе завтракали, — негромко рассказывала миссис Ридж. — Непременно звонил дважды в неделю. И знаете, с чего он начинал разговор? Обязательно спрашивал: «Угадайте, кто звонит?» Смешной мальчуган. Будто я могла не узнать его голос.
— Ну так позаботься о том, чтобы мы выжили оба, вот и все!
Элли оставалась с миссис Ридж, пока та не заснула, потому что хотела дать горничной возможность пойти пообедать. Поездка из Лондона была утомительной, но обратная могла вымотать из женщин все силы. О, каким долгим, непереносимо долгим был тот день!
Они поднимались все выше, в белую мглу. Внезапно неверный свет, льющийся сквозь туман, потух. Луна скрылась за облаками. Они отошли к краю тропы и продолжили путь на ощупь, касаясь рукой стены. Холодная сырость пробирала до костей.
— Как ты меня нашла? — задыхаясь, спросил Халли.
Она не могла отвести глаз от старых фотографий, на некоторых из них Пол был запечатлен еще мальчиком. Часто улыбался во весь рот, улыбка и тогда была у него очаровательной. Хоть, может, и чуточку хитроватой. Затем стояла у окна, глядя вдаль. Так когда-то стоял и Пол, видел те же поля, что она сейчас.
— Я знала, что ты побежишь к тропе: это же самый короткий путь. Выбралась из Дома через Южные ворота, прикинула, где ты можешь быть. Сперва я забрала слишком высоко, но потом услышала издали, как ты пыхтишь, и спустилась вниз, как раз вовремя. Ой, послушай!
Утомленная пожилая дама лежала так тихо, что Элли встревожилась и наклонилась над ней, чтобы убедиться в том, что та дышит. Миссис Ридж дышала, но почти беззвучно. Бледная тонкая кожа, тень синего одеяла делала ее еще бледнее. Ей необходим отдых.
Снизу, из темноты, донесся голос, похожий на волчий вой:
— Халли! На твоих руках — кровь моего сына! Я буду преследовать тебя вечно!
Элли медленно спустилась вниз, но не смогла принудить себя зайти в столовую, где обедали собравшиеся. Вышла на крыльцо, затем отправилась вдоль дороги. Ей казалось, что так она могла бы прошагать целые мили. Вдруг, если она так сделает, все получится как в ее истории, время повернет вспять, и листы книги можно будет прочесть с последнего до первого. Тогда читатель узнает счастливый конец этой истории.
— Вечно необязательно, — пробормотал Халли себе под нос. — Но еще чуть-чуть не помешает…
Женщина все шла и шла, но под ногами была все та же дорога, а по сторонам тянулись те же деревья и поля, над головой висело то же сумрачное летнее небо.
— Подумать только, меня хотели выдать замуж за Рагнара! — буркнула Ауд. — У него удар как у женщины! Как ты думаешь, ты его убил?
Пора повернуть назад. Ничто не изменится. Она по-прежнему здесь и сейчас. Проезжающая машина неожиданно просигналила, и кто-то из окошка помахал ей рукой. Странно, ведь она никого не знает в Рединге, кроме семьи Райс.
— Да нет, пощекотал только.
На повороте дороги к дому у сиреневой изгороди стояла и ждала ее мать.
Левая рука была в крови, она онемела и висела плетью. Рагнар Хаконссон трусил по тропе следом за отцом, а за ним — еще трое воинов. Луна исчезла; вокруг царила кромешная тьма. Они брели вперед, как слепые, подгоняемые яростью своего предводителя. Рагнар держал наготове длинный нож. Ему было страшно в темноте. Остальные нащупывали дорогу мечами. Каждые несколько секунд они по команде Хорда останавливались и прислушивались. И каждый раз впереди слышалось шарканье башмаков: их добыча никуда не делась.
— Какая удивительная местность, — воскликнула Люси, увидев дочь. — Ты знаешь, что за коттедж стоит там, позади дома? Оказывается, Фрида с Биллом жили в нем, когда поженились.
Шедшие рядом с Рагнаром мужчины бранились и ворчали. Один сказал:
— Я видела его, — кивнула девушка. — Пол мечтал, чтобы мы с ним переехали туда. Говорил, что лучшего места для писательницы не найти. А я назвала Пола тогда «сумасбродом». Какая я писательница? Никогда не смогла бы жить в такой глуши.
— И куда они прутся, понятия не имею! Еще немного, и они заберутся к самым курганам!
Они неторопливо дошли до коттеджа и постояли около него, очарованные. Затем медленно обошли вокруг дома, увидели росшее за ним старое развесистое грушевое дерево.
— Ну, тут-то мы их и схватим! — огрызнулся Рагнар. — Заткнись и шагай себе!
— Знаю, я могла бы быть куда лучшей матерью, — грустно произнесла Люси.
Капли крови капали с его рукава на землю, оставляя алый след.
— Мама, все равно Мэдди угодить невозможно. Такой уж в ней живет дух противоречия.
— Я говорила не о Мадлен. О тебе. Но я не хотела, чтобы ты нуждалась во мне. Не хотела, что бы ты страдала так, как страдала когда-то я, потеряв мать. Но ты стала слишком независимой. Что же касается Мэдди, то что тут можно сказать? Ты была очень одаренным ребенком, ей оставалось только завидовать тебе. И ревновать. В этом она была точной копией меня. Уязвимая. Самолюбивая. Человек, который никогда не покажет, до чего ей больно.
Вперед и вверх, и так до бесконечности. Халли уже начало казаться, что подъем будет длиться вечно, что он родился на этой тропе и умрет на ней же. Все существование свелось к нескольким примитивным ощущениям: тьма, клубящаяся перед глазами; шарканье подошв по камням; такое же шарканье позади. Он слышал рядом дыхание Ауд, ощущал пульсирующую боль в плече. Меч, который он тащил, оттягивал ему здоровую руку. Его начинало шатать от напряжения.
— И ты хочешь, чтобы я простила ее? — В голосе Элли звучала горечь. — А тебе известно, что она сделала?
— Какое это имеет значение? — устало произнесла Люси. — Мне почему-то кажется, что она гораздо больше причинила вреда себе, чем когда-либо могла причинить тебе. Пойми, она нуждается в том, чтобы ты нуждалась в ней. Именно это ей всегда было необходимо.
Подойдя к кухонному окошку, они опять заглянули внутрь дома. Старинная каменная раковина; истоптанные за долгие годы половицы. Элли пришло в голову, что, пожалуй, в том давнишнем споре был прав ее друг, они могли бы быть здесь счастливы.
И с каждым шагом в нем нарастал страх. Поначалу он был слабый и почти не чувствовался за физической усталостью. Но мало-помалу страх рос и креп, наполнял отяжелевшие руки и ноги, хватал за горло. Вчерашние отметины на шее горели и чесались; глаза до боли вглядывались в темную пустоту. Где-то поблизости возвышались курганы, а за ними — за ними поджидал подземный ужас. Халли вслушивался в окутывающее их туманное безмолвие. Все его чувства были напряжены до предела: сейчас, вот-вот… Должно быть, так чувствовал себя Свейн в ту роковую ночь, стоя на Скале, ничего не слыша, но каждую секунду ожидая нападения.
— Ты была хорошей матерью, не переживай, — сказала она.
Он слышал, как сзади бранится Хорд, проклиная их и суля им страшную месть. Но эти крики ничего не значили.
Люси обвила рукой талию дочери. Нет, она не была хорошей матерью, но она пыталась быть такой, это правда.
Халли вслушивался в тишину впереди.
— Я могла бы все, что угодно, сделать для вас.
Ганцзалин скорчил рожу, Мэри вопросительно подняла брови.
Они с Ауд забирались все выше.
— Я знаю об этом, — отозвалась ее старшая дочь.
— А Мадлен не знала.
– Палач Унгерна, – коротко объяснил Нестор Васильевич. – Если атаман – садист природный, барон – садист идейный, то Сипайло переплевывает их обоих по всем статьям. Ему ничего не стоит отвернуть голову новорожденному младенцу на глазах у матери.
Хорд Хаконссон почти не запыхался: подъем не столько утомил, сколько разозлил его. Один из его воинов шагал рядом. Остальные — в том числе его злополучный сынок — тащились позади. Их слабость тоже раздражала. Он торопливо шагал вдоль невидимой стены, останавливаясь и прислушиваясь через каждые несколько шагов.
Элли медленно отвернулась от окна. Она словно бы увидела сейчас их несостоявшуюся жизнь, ту, какой та могла быть. И застыла, теряясь в сожалениях.
– Зачем же мы тогда вообще едем в ту сторону? – ужаснулась журналистка.
Когда он замирал и слушал шаги Халли — совсем недалеко впереди, — он потирал правую руку под кольчугой в том месте, куда попал молот кузнеца. Больно, но ничего, заживет. Заживут и другие ушибы, полученные во время боя в сетях. Хорд не обращал на них внимания. Великий Хакон не раз бывал ранен и тем не менее продолжал сражаться. Ему случалось сутками преследовать своих врагов, будучи израненным с головы до ног! А Хорд всегда стремился поступать так же, как Хакон. Хотя эта погоня продлится недолго…
Поблизости распевали птицы, хоть она не видела ни одной. Вот что случается с влюбленными: они стоят и слушают песни птиц. Заглядывают в чужие окна.
– Потому что мы – не младенцы, и отвернуть нам голову будет не так легко, – сухо отвечал Нестор Васильевич.
Халли устал, Халли ранен. Ни ему, ни его сообщнику далеко не уйти. В конце концов они упрутся в границу и вынуждены будут остановиться. И тогда… Хорд оскалился по-волчьи. Тогда он покончит с этим делом!
Они снова пришпорили коней. Но, видимо, фортуна в этот раз была не на их стороне. Спустя пару часов Ганцзалин, обернувшись, заметил далеко позади кавалькаду всадников в остроконечных шапках.
— Фрида, наверное, удивляется, куда мы пропали, — улыбнулась Люси.
– Харачины, – обреченно сказал Загорский.
Высоко вверху луна показалась из-за облаков, посветила, может быть, с десяток секунд и скрылась снова. Серовато-белый туман вокруг засиял, потускнел и снова почернел.
Мэри на скаку с любопытством заоглядывалась на быстро несущуюся конницу.
— Подумать только, мы могли бы жить здесь.
Халли негромко сказал:
– Они, кажется, вооружены луками! – воскликнула она. – Во всяком случае, некоторые из них.
Действительно, мать Пола, надев синий передник поверх траурного черного платья, стояла на заднем крыльце дома у сиреневой изгороди и махала им рукой. Они помахали в ответ.
— Я, кажется, видел хижину. Вон там, справа.
– Это нашей участи не облегчит, – отвечал Нестор Васильевич, погоняя свою лошадку. – Впрочем, винтовки у них тоже есть, так что можете выбрать наиболее приятный для вас вид смерти.
— Что, уже?
— Что же мне делать, мама? — горько спросила Элли.
– Из лука, мне кажется, будет более романтично, – сказала Мэри. – Стрела, пронзившая сердце, кровь на груди…
— А ты что, не почувствовала? Тропа кончилась. Мы идем по траве. Мы на горном пастбище.
— Не думай об этом, — отозвалась та. — Делай то, что в твоих силах. Лучше этого не может быть ничего.
— Значит, курганы прямо перед нами…
Нестор Васильевич поглядел на нее с изумлением: барышня, кажется, не понимала всей серьезности положения. Снова оглянулся назад – конная лава скакала быстро, ровно, в жутком молчании – и постепенно настигала их.
Он взял ее за руку.
— Нам ведь туда и надо. Идем!
– Нам от них не уйти! – на скаку крикнул Загорский девушке. – Поэтому поступим так. Мы с Ганцзалином остановимся и попробуем задержать их хотя бы ненадолго. А вы гоните как можно быстрее. Вы им не нужны, если поскачете прочь, за вами они не погонятся.
Еще до наступления вечера родители Элли уехали вместе с миссис Ридж и горничной в ее машине. Сама Элли осталась в саду, где кусты сирени росли так густо, что не было никакой возможности даже разглядеть дорогу. Листья были обильно покрыты пылью, как это обычно бывает в августе, когда стоит слишком жаркая погода. Билл отправился спать, но Фрида, хоть и устала, продолжала оставаться на ногах и вышла к Элли в сад. Женщины присели на скамью и стали слушать пение птиц.
– Извините, господа, но я не могу вас бросить! – решительно отвечала Мэри. – Это было бы подло и не спортивно. А может быть, господин Загорский, вы знаете какую-нибудь мудру, рассеивающую врагов? Она бы сейчас очень пригодилась.
Светлая голубизна еще царствовала в окраске неба, хоть уже шел десятый час вечера. Воздух казался таким густым и вязким, а секунды тянулись долго, как часы.
Нестор Васильевич только хмуро усмехнулся и бросил взгляд на Ганцзалина, скакавшего с ним рядом. Вид у того был затравленный: после смерти хозяина и падения самолета что-то надломилось в некогда отчаянном и свирепом, как дикий зверь, помощнике. И хотя хозяин потом воскрес, а сломанная кость срослась, но трещина в душе его не зарастала – Ганцзалин теперь и сам боялся смерти.
— Когда-то отец сказал мне, что на небесах живут три ангела, — вдруг заговорила Фрида. — А он вообще-то был серьезным, здравомыслящим и очень практичным человеком. Всегда шел в ногу со временем. В общем, принадлежал к тем людям, на кого можно положиться. Так вот, однажды мой отец сказал, что людям известны ангел жизни и ангел смерти. Но неизвестен третий ангел.
Рагнар и его спутники, уныло бредущие вперед, чуть не налетели на его отца, который стоял неподвижно, вглядываясь во тьму.
– Помните, как мы бежали от тибетской княжны? – вдруг сказал Ганцзалин. – Нас тогда спасли монахи.
— Я тоже слышала только о двух.
— Ты чего? — слегка недовольно осведомился Рагнар. — Нельзя же так пугать…
– Помню, – отвечал Загорский.
— Тихо. Я слушаю.
– Вот бы и сейчас так, – проговорил помощник. – Здесь поблизости наверняка есть какие-то ламы и какие-то монастыри. Почему бы им не появиться и не спасти бодхисаттву и его спутников?
— Отец говорил, что, когда он отправляется навещать больных, с ним всегда присутствует один из них, только он не знает который. И узнаёт об этом только у постели больного. Да и тогда не наверняка. Подчас между ними даже нет разницы.
— Они идут по траве, — сказал один из воинов.
Загорский усмехнулся: такие чудеса бывают только один раз, рассчитывать на повторение не приходится. К тому же нет на свете такого ламы, которому подчинились бы харачины.
Элли безучастно рассматривала трубу на крыше коттеджа. Здесь они с Полом могли бы сейчас жить.
— Ну все, — вздохнул Рагнар. — Теперь нам их не найти!
– Очень жаль, – искренне проворчал Ганцзалин.
— А кто же третий ангел?
— Помолчи!
Лошадки их обессилели окончательно, и волей-неволей пришлось перейти на рысь. Харачины тоже перешли на рысь, но кони их не казались уставшими и даже рысью шли быстрее, продолжая неуклонно сокращать расстояние между беглецами и преследователями.
— Это-то и есть самое любопытное. Людям даже неизвестно, ангел он или другое существо. Так бывает. Мы думаем, что делаем кому-то добро, заботимся о нем, а потом оказывается, что это нам сделали добро и даже спасли жизнь.
Ветер с горных пустошей пролетел над ними. Шестеро людей стояли в тумане.
– Ай! – вдруг закричала Мэри, глянув назад. – Они целятся в нас!
Элли не выдержала и расплакалась. Как она хотела бы сейчас оказаться в том маленьком уютном домике и, например, возиться на кухне — печь пирог или нарезать яблоки для печенья. А Пол растянулся бы на кушетке и вовсю насмехался над ней и ее стряпней.
И вдруг неподалеку раздался вскрик, отчаянный вопль боли.
И в самом деле, харачины на скаку подняли луки и винтовки. Видимо, им надоела бессмысленная гонка, и они решили покончить с беглецами сразу.
— Мы не можем даже вообразить такое, — продолжала Фрида, — потому что этот ангел найдет нас тогда, когда мы меньше всего будем его ждать. И изменит всю нашу жизнь.
– Остановимся, – решил Загорский. – Не годится умирать, как сусликам, от пули в спине. Смерть свою надо встречать лицом к лицу.
Они прислушались.
— Да, не можем даже вообразить…
Ветер принес жалобный стон:
— Я рада, что ты решила остаться у нас.
Они перешли на шаг, остановились, затем повернулись к харачинам лицом. Те проскакали еще сотню саженей, потом внезапно встали как вкопанные. Видимо, маневр Загорского сбил их с толку: харачины привыкли, что от них всегда бегут, как от оспы или чумы. В этот раз, однако, спасаться беглецы почему-то не торопились.
— Ой! Ой! Нога…
Вместе они вошли в дом, перемыли посуду, вытерли ее насухо, аккуратно сложили на полки. Элли дождалась, когда мать Пола отправилась в кровать, и выключила везде свет. За окном слышалась песня птиц, введенных в заблуждение долгими летними сумерками. Постояла у окна, надеясь, что Пол пройдет мимо, куда бы ни лежал его путь. Потом долго сидела в кресле и не заметила, как заснула. А когда проснулась на рассвете и взглянула на окрестные поля, стелившиеся за дорогой, его уже не было.
– Неплохо было бы их заболтать, – в голосе Ганцзалина звучала слабая надежда. – В конце концов, лично я не отказываюсь вернуться в ставку атамана Семёнова.
— Это Халли! — сказал Рагнар.
– Боюсь, что у них нет такого приказа, – негромко отвечал ему Нестор Васильевич. – Семёнов клятвенно обещал мне, что если мы сбежим, нас изрубят заживо.
— Подвернул небось, — злорадно проговорил Хорд. — Вперед!
– О чем вы там переговариваетесь? – спросила Мэри, которую вдруг начала бить нервная дрожь: кажется, она наконец поняла, что смерти им не избежать.
Элли стояла на ступенях широкой лестницы «Оранжереи». Именно на сегодня была назначена ее свадьба. Ворота в Кенсингтон были уже открыты, но ресторан еще не работал. В траве распевали малиновки, густая зелень кустарника казалась почти черной против солнца. А бледную синеву неба оттеняло лишь несколько высоких белоснежных облачков. Когда-то день, назначенный для свадьбы, ей казался таким далеким, что она и не чаяла его дождаться. Но вот он и пришел, она надела свадебный костюм. Заказ на номер в парижском отеле «Риц» она так и не отменила; и билеты, которые они когда-то вместе покупали на нынешний послеобеденный час, так и лежали у нее в сумочке вместе с паспортом. Что бы Элли ни говорила и ни делала, она до последней минуты надеялась на благоприятный исход болезни Пола. Как та голубая цапля, обитательница коннектикутских болот, надеялась на возвращение своего возлюбленного. Элли не могла забыть Пола, каким она видела его в последние дни в больнице, когда он, исхудавший до такой степени, что под одеялом даже не было заметно контуров его тела, целыми днями не вставал с постели.
– Вы верите в Бога, мисс Китс? – спросил ее Загорский, не спуская глаз с харачинов, стоявших саженях в пятнадцати от них.
Они вышли на пустоши и сразу поняли это, даже не видя. Земля под ногами шла все вверх, вверх и вверх, а теперь сделалась ровной. Это была граница. К своему облегчению, ни на один курган они не наткнулись.
– Сложно сказать, – отвечала Мэри. – Трудно верить в то, чего никогда не видел. Бог, ангелы, жизнь после смерти – одни разговоры и никаких доказательств.
— А что, если Хорд догадается? — прошептала Ауд. — Вдруг луна выйдет?
Нынешний день оказался душным, воздух был насыщен влагой. Похоже, что к вечеру распогодится, но для нее это не имело особого значения.
– Похоже, у вас скоро будет возможность убедиться в вашей неправоте. Вы человек молодой и не сильно грешивший, вас, наверное, отправят в рай. А вот куда попадем мы с Ганцзалином, об этом даже думать не хочется. Скажу вам по секрету, я однажды уже умирал и загробный мир мне очень не понравился. Впрочем, выбирать, похоже, не приходится.
— Он все равно ничего не увидит в тумане. Он будет следовать за нами, главное, чтобы у него не было времени остановиться и подумать. Как ты думаешь, может, крикнуть еще раз?
Около дворца стали собираться толпы туристов. Там проходила выставка платьев принцессы Дианы, всех тех великолепных туалетов, в которых она когда-то блистала. Чернильно-синее платье, в котором она танцевала с известным артистом кино. Розовый жакет, весь расшитый блестящими пайетками, который она надевала во время поездки в Индию.
Харачины снова подняли винтовки и луки и прицелились. Это было внушительное и пугающее зрелище, даже Ганцзалин дрогнул. Один только Загорский не потерял своего обычного хладнокровия. Он поднял руку.
— Не надо пока. Давай отойдем подальше и найдем утес.
– Минуту! – крикнул он по-китайски. – Я требую переговоров. Кто у вас главный?
— Ладно… — Он замялся. — Ауд!
Мусорщик, принявшийся сметать мусор с лужайки, недовольно покосился на Элли, сидящую в патио у дверей закрытого ресторана, но ничего не сказал. А она пыталась решить, что ей делать дальше. Прежняя ее жизнь была закончена, эта страница перевернута. Будущее, которое ее ждет, одиноко. Ничто из того, что она ожидала в жизни, не сбылось.
— Что?
Несколько секунд было тихо, потом от конного строя отделился крепкий монгол с разбойной рожей и подъехал поближе.
Элли взглянула на дорожку, обегавшую «Оранжерею» вдоль кустарника. По ней шла какая-то женщина. Утром Элли позвонила в «Лайон-парк» и оставила сообщение для Мадлен. В нем она попросила сестру прийти в Кенсингтон. И обязательно надеть нарядное синее платье, сшитое к свадьбе. В конце концов, платье оказалось удачным и удивительно ей шло.
— Ты прислушивайся, ладно?
– Понимаешь по-китайски? – спросил его Нестор Васильевич.
Мадлен села рядом. Помолчала, не зная, что сказать. Этот наряд смущал ее, она не была уверена, что имеет право надевать его.
– Понимаю, – отвечал харачин.
— Осторожней, отец, — сказал Рагнар. — Тут груда камней, стена какая-то старая…
— Какой замечательный открывается отсюда вид, взгляни только! — сказала старшая сестра.
Беседа вышла недолгой. Загорский говорил, что они свободны ехать куда угодно, харачин отвечал, что велено их убить. Загорский говорил, что они готовы вернуться в Читу и довести спор с атаманом до конца, харачин отвечал, что велено их убить. Загорский объяснял, что убийство противоречит и закону Будды, и мирским законам, харачин отвечал, что велено их убить.
— Земля-то в гору идет, — заметил один из воинов.
Обе посмотрели на ухоженные лужайки.
Загорский пытался было привести еще какие-то доводы, но харачин потерял всякий интерес к разговору и поехал назад к строю. Он что-то крикнул, и в тот же миг воины его клацнули винтовочными затворами. Десятки ружей и луков уставились на них, метя прямо в сердце.
— Хорд, — сказал другой, — мы, должно быть, уже у самой вершины…
Книжка, сочиненная Элли, заканчивалась очень печально — цапля-супруг был застрелен браконьерами, принявшими его за огромного ворона. И по нему носили траур обе жены одновременно — и женщина, и цапля.
– Не слишком ли много оружия для троих несчастных путников? – процедил Загорский сквозь зубы, нащупывая рукой в подседельной сумке револьвер. Он бросил на бледную Мэри быстрый взгляд и негромко сказал: – Как только я велю, прыгайте с коня, падайте на землю и закрывайте голову руками. Не надо вам видеть то, что здесь сейчас начнется.
— Ну и что? — отозвался спереди Хорд.
– Да, – буркнул Ганцзалин, – барышне будет неприятно увидеть, как нас изрешетят.
Им было слышно, как он упрямо шагает вперед.
— Прости меня, — прошептала младшая. Слезы потоком полились из глаз, капали прямо на платье. Мадлен ничего не могла с этим поделать, хоть прекрасно знала, что это верный способ испортить дорогую ткань. — Мне до того стыдно. Я так плохо поступала с тобой.
— Курганы же…
– Не забывай, у нас есть два револьвера, – заметил Нестор Васильевич.
У входа во дворец уже стояла очередь. Над землей витал еле слышный запах травы. Элли вспомнила о розах, которые когда-то купила и принесла к этому дворцу. В день, который оказался днем первой ее встречи с Полом. До чего они были прекрасны! Потом мысли ее перенеслись к той далекой ночи, когда они вдвоем с сестрой пытались разрушить заклятие, тяготевшее над матерью. Она ведь так и не сказала тогда Мэдди, какое слово может быть паролем, убивающим страх. А это было ее имя, имя ее младшей сестры.
— Как бы нам не того…
– Да, и в каждом по семь патронов, – кивнул Ганцзалин. – Если даже убить каждой пулей по два человека, все равно врагов будет больше.
— Как люди умудряются справляться с такой трудной штукой, как жизнь? — произнесла она вслух. — Вот что я никак не могу понять.
— Вот он! Я его слышу! — Яростный шепот Хорда резанул их, как ножом.
– А кто нам помешает отбить у противника оружие? – спросил Загорский.
— Им помогает храбрость. Ты ведь тоже храбрая, между прочим.
Люди умолкли. Из темноты, как и в прошлый раз, донесся жалобный вопль беглеца.
– Противник и помешает, – отвечал помощник. – До оружия этого метров тридцать, а то и больше.
— Я? Не говори, пожалуйста, чепухи. Кто у нас храбрый, так это ты. Ведь это именно ты взобралась тогда на дерево и спряталась в гнезде цапли. И ты всегда так поступала — делала то, что тебе нравилось. Звонила той женщине, у которой жил папа. Я не такая. Я могла делать только то, что считала себя обязанной делать. Пока не стало слишком поздно.
Хорд расхохотался.
Вожак харачинов поднял руку.
– Вниз! – рявкнул Загорский.
— Этот глупец ухитрился охрометь! Отлично, мы их нагоняем. Еще немного, парни, и он у нас в руках!
— Хочешь, пойдем поглядим на платья Дианы? — предложила Мадлен. — Это поможет нам развеяться.
Мэри спрыгнула с лошади и распласталась на земле. Загорский и Ганцзалин развернули лошадей боком к врагу и тоже соскользнули с седел. Теперь от винтовок и луков их прикрывали их же собственные лошади – препятствие не слишком надежное, но другого не было.
И шестеро людей, один за другим, более или менее опасливо устремились в туман и темноту. Один за другим прошли они на расстоянии вытянутой руки от кургана — и не заметили его.
— Я уже все их видела. И прекрасно помню, как выглядит каждое из них. У меня, признаюсь, другой план.
Загорский с помощником целились из револьверов в строй харачинов.
– Первыми не стрелять! – велел Загорский.
И когда она предложила сестре отправиться в Париж вместе, та не нашла возражений. Поэтому они тут же заторопились в отель, Мадлен забрала свой паспорт и дорожную сумку, и сестры отправились на вокзал Ватерлоо. В такси Элли устало оперлась затылком на подголовник. В конце концов, кое-что из одежды она сможет купить и в Париже. Какой из ее нарядов может считаться незаменимым? Как бы ни читать историю ее жизни — с первой страницы или с последней, — свой путь она выбрала. И ее мать, и Пол понимали это прекрасно.
— Они идут прямо за нами, — сказал Халли. — Ускорили шаг.
– Кто не стреляет первым, тот не стреляет вообще, – огрызнулся Ганцзалин, но приказ хозяина нарушать не стал.
— Может, ты еще передумаешь? — спросила Мадлен, когда они приехали на вокзал. — Я не обижусь.
— Клянусь кровью Арне! Где же этот утес-то?
Секунды тянулись томительно, как часы, но враги почему-то не торопились открывать стрельбу. Загорский выглянул из-за крупа своей лошадки и увидел, что строй харачинов смялся. Некоторые бандиты пятились, не сходя с коней. На каменных лицах тех, что еще стояли в строю, выразилось смятение.
— Где-то тут должен быть…
Элли пришли на ум слова того доктора в больнице. О том, что любовь не хочет знать никаких «здесь» и «сейчас». Именно это и имела в виду Фрида, когда говорила о том, что любить ее сына легко. Хоть и знала, до чего сложным человеком он был.
– Это ты их так напугал? – удивился Загорский, глянув на помощника.
— Хоть бы луна показалась… Мы бы его тогда увидели, даже в тумане.
– Если бы, – отвечал Ганцзалин и кивнул вправо.
— Он где-то близко, но…
«Вы можете даже не думать об этом, но все равно сумеете его любить».
Нестор Васильевич повернул голову и увидел сидящего на мощном белом жеребце невысокого, чрезвычайно крепкого человека в белой оленьей шубе и шапке с широкими, свисающими на грудь ушами. Всадник был перепоясан кушаком, на котором в зеленых ножнах висел кинжал. Другого оружия у него не было, во всяком случае, не видно было ни винтовки, ни пистолета, ни лука со стрелами. Лицом всадник больше напоминал не монгола, а киргиза или даже татарина. Все харачины неотрывно глядели прямо на него.
Халли остановился.
— Ты единственная, кто понимает, каково мне сейчас, — сказала Элли сестре.
— Халли… — прошептала Ауд.
Похоже было, что именно всадник на белом жеребце так напугал разбойников. Он неторопливо переводил свои раскосые глаза с одного бандита на другого, и они отводили глаза или просто пятились под этим взглядом, как нашкодившие дети. Однако старший харачин, обладавший, видимо, наибольшим бесстрашием, не стушевался под взглядом незнакомца. Он что-то выкрикнул по-монгольски, указывая пальцем на путников. Всадник отвечал ему тоже по-монгольски. Видимо, убедить харачина ему не удалось. Тогда он уставил палец себе в нос и проговорил громко:
На вокзале она устроилась на скамье, когда сестра отправилась звонить родителям. Они в тот день собирались вернуться к себе домой, в Америку, и Мадлен планировала ехать с ними. Билеты до Нью-Йорка были куплены и возврату не подлежали. Но какое это имеет сейчас значение?
— Я знаю.
– Амурсана́!