\"Около 3 ч. после обеда зашел ко мне советник посольства гр. Бассевитц и сообщил, что пришли двое членов Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, которых намерен принять тайный советник д-р Рицлер, и чтобы я при этом присутствовал. Когда я встретился с д-ром Рицлером, у него в руках было удостоверение этих лиц, подписанное председателем Комиссии всемогущим Дзержинским, которое гласило, что член этой Комиссии Блюмкин и член Суда Трибунала Андреев уполномочен[ы] вести переговоры с посланником по чисто личному делу. Доктор Рицлер и я вышли в приемную, где оба лица сидели, и провели их через вестибюль и зал в приемную, где мы уселись... Один из них [был] смуглый брюнет, с бородой и усами, большой шевелюрой, одет был в черный пиджачный костюм. С виду лет 30--35, с бледным отпечатком на лице, тип анархиста. Он отрекомендовался Блюмкиным. Другой рыжеватый, без бороды, с маленькими усами, худощавый, с горбинкой на носу. С виду также лет 30. Одет был в коричневатый костюм... Назвался Андреевым; а по словам Блюмкина является председателем Революционного Трибунала. Когда все мы

четверо уселись около стола, Блюмкин заявил доктору Рицлеру, что ему необходимо переговорить с графом по его личному делу. Требование свое повторил несколько раз и, несмотря на заявление доктора Рицлера, что он уполномочен и на секретные переговоры, оставался при своем первоначальном требовании... Блюмкин засим объяснил, что получил от Дзержинского строгое предписание говорить по этому чисто личному делу с графом лично.

Д-р Рицлер ответил, что он в качестве первого советника посольства уполномочен вести все переговоры вместо графа, в том числе и личного свойства. Блюмкин ответил, что он обязан придерживаться определенного своего поручения, но на вопрос д-ра Рицлера, удовлетворится ли он письменным уполномочием графа, он ответил утвердительно. После этого д-р Рицлер покинул приемную и вскоре вернулся в сопровождении посла. Блюмкин после этого вынул из своего портфеля большое количество подлинных документов и объяснил, что он должен с послом переговорить по поводу дела некоего графа Роберта Мирбаха, лично графу незнакомого члена отдаленной венгерской ветви его семьи, за которого якобы уже ходатайствовал граф Мирбах и датский генеральный консул. Этот Роберт Мирбах будто бы замешан в каком-то деле о шпионаже. Разговор, касающийся этого дела, продолжается около пяти минут, причем были представлены документы, подписи коих посольству были хорошо известны, как, например, подпись датского генерального консула Гакстгаузена. ...Когда на слова Блюмкина посол ответил, что он ничего не имеет общего с упомянутым офицером, что это для него совершенно чуждо, и в чем именно заключается суть дела, Блюмкин ответил, что через десять дней будет это дело поставлено на рассмотрение Трибунала. Посол при этих словах остался пассивен...

Когда д-р Рицлер предложил графу Мирбаху прекратить переговоры и дать письменный ответ через комиссара

Карахана, второй посетитель, до сих пор только слушавший и сидевший в стороне, сказал, что мы по-видимому хотим узнать, какие меры будут приняты со стороны Трибунала по делу графа Роберта Мирбаха, на каковой вопрос, при его повторении со стороны Блюмкина, граф ответил утвердительно.

У меня теперь такое чувство, что этот вопрос явился условленным знаком для начала действия. Со словами \"это я вам сейчас покажу\", стоящий за большим тяжелым столом Блюмкин опустил руку в портфель, выхватил револьвер и выстрелил через стол сперва в графа, а потом в меня и д-ра Рицлера. Мы были так поражены, что остались сидеть в своих глубоких креслах. Мы все были без оружия.

Граф Мирбах вскочил и бросился в зал, причем его взял на прицел другой спутник... Граф выбежал в соседний зал и в этот момент получил... пулю в затылок. Тут же он упал. Брюнет продолжал стрелять в меня и доктора Рицлера. Я инстинктивно опустился на пол, и когда приподнялся, то тотчас же раздался оглушительный взрыв от брошенной бомбы. Посыпались осколки бомбы, куски из штукатурки. Я вновь бросился на пол и, приподнявшись, увидел стоявшего доктора, с которым кинулись в залу и увидели лежащего на полу, в луже крови, без движения, графа. Тут же вблизи на полу лежала вторая, не разорвавшаяся бомба и в расстоянии примерно 2--3 шагов в полу большое отверстие -- следы взорвавшейся бомбы. Оба преступника успели скрыться через окно и уехать на поджидавшем их автомобиле. Выбежавшие из дверей подъезда слуги крикнули страже стрелять, но последняя стала стрелять слишком поздно и этим дала возможность скрыться безнаказанно убийцам. Скрываясь от преследования, злоумышленники забыли свой портфель с бумагами по делу графа и другими документами... и свои шляпы.. .\"2 Из показаний д-ра Рицлера, данных в июле 1918 г.:

\"В субботу приблизительно в 3 1/2 час. после обеда двое уполномоченных г. Дзержинского просили о личном

свидании с графом Мирбахом по личному делу. Я принял обоих в присутствии лейтенанта Мюллера в качестве переводчика. Первый из них объяснил, что ему непременно поручено об этом деле переговорить с графом Мирбахом, так как это дело личное, и не может уклониться от этого приказания. Я ему ответил, что граф не принимает. Но я, как старший чин посольства, уполномочен принимать и личные сообщения... Но граф решился сам выйти к ним. Мы уселись, и докладчик разложил на мраморном столе свое производство. Граф Мирбах, я и лейтенант Мюллер уселись напротив него, другой пришедший сел несколько подальше у двери. Докладчик на основании некоторых документов из дел Комиссии по борьбе с контрреволюцией изложил дело графа Роберта Мирбаха, арестованного несколько недель до того означенной Комиссией, арестован, по нашим сведениям, по ничтожным совершенно причинам. [Блюмкин заявил, что] хотя гр. Роберт Мирбах лично неизвестен послу гр.Мирбаху и является только очень отдаленным родственником его, посол гр. Мирбах еще до того делал со своей стороны представления об его деле. Так как мне объяснения докладчика Чрезвычайной Комиссии показались крайне неясными, то я заявил гр.Мирбаху, что лучше всего будет дать ответ по этому делу через Карахана. После краткого замечания на русском языке сидящего позади спутника докладчик быстро вынул, стоя за столом, большой револьвер и дал выстрел в гр. Мирбаха и немедленно засим несколько выстрелов в меня и Мюллера..\"3 Из показаний Якова Блюмкина, данных в апреле 1919 г.:

\"Я достал из портфеля револьвер и, вскочив, выстрелил в упор, последовательно, в Мирбаха, Рицлера и переводчика. Они упали. Я прошел в зал. В это время Мирбах встал и, согнувшись, направился в зал, за мной. Подойдя к нему вплотную, Андреев, на пороге, соединяющем комнаты, бросил себе и ему под ноги бомбу. Она не взорвалась. Тогда Андреев толкнул Мирбаха в угол (тот упал) и стал извлекать револьвер...\"4

Несмотря на противоречивые в деталях показания, картина покушения складывается относительно ясно.5 Судя по всему, Мирбах был убит Андреевым выстрелом в затылок.6 А поскольку на взрыв и выстрелы начали сбегаться обитатели посольства, Блюмкин, согласно его показаниям, \"поднял лежавшую бомбу и с сильным разбегом швырнул ее. Теперь она взорвалась, необычайно сильно\".7 Бросал он ее не в Мирбаха, уже лежавшего на полу и истекавшего кровью,8 а в соседний с приемной зал, чтобы вызвать панику и, воспользовавшись ею, скрыться. В одном из документов отмечалось:

\"Вдруг в 2 часа 40 минут раздался сильный взрыв, выбились окна в первом этаже особняка Мирбаха. Минуты через три выскочил из окна перврго этажа человек, затем -- через железный забор на панель и в автомобиль. Вслед за ним - другой, в черном пиджаке или сюртуке, с длинными распущенными волосами, также из окна через железный забор на панель и прямо-таки кубарем свалился в автомобиль No 27--60, который сейчас же поехал к Пречистенке\".9

Блюмкин, однако, во время прыжка из окна повредил левую ногу и был к тому же ранен в ногу часовым, открывшим по террористам огонь.10 За рулем автомобиля сидел уже шофер из отряда Попова. Куда они едут -чекисты не знали. Наконец, неожиданно для самих себя они очутились в отряде Попова, в Трехсвятительском переулке, в штабе войск ВЧК и в руках левого эсера, члена ВЦИК Попова. Из автомобиля в штаб Попова матросы перенесли Блюмкина на руках. В штабе он был \"острижен, выбрит, переодет в солдатское платье и отнесен в лазарет отряда, помещавшийся на противоположной стороне улицы\".11 Роль Блюмкина была сыграна. С этой минуты он не принимал более в событиях никакого участия. Несколько раньше из поля зрения исчез Андреев -- настоящий убийца германского посла. И по не совсем понятным причинам лавры убийцы были безосновательно переданы Блюмкину.12

Но убийство не было совершено чисто. В суматохе террористы забыли в здании посольства портфель, в котором лежали \"дело Роберта Мирбаха\" и удостоверение на имя Блюмкина и Андреева,

подписанное Дзержинским и Ксенофонтовым. Наконец, два \"упавших\", по словам Блюмкина, дипломата -- Рицлер и Мюллер, два опаснейших свидетеля преступления, остались живы и даже не были ранены. Все это время они отлеживались под столом. Блюмкин промахнулся.

Кем и когда начата была подготовка убийства Мирбаха? Кто стоял за убийством германского посла? На эти вопросы ответить не так просто, как пытается это представить советская историография. Дело в том, что никаких документов, подтверждающих причастность ЦК ПЛСР к организации убийства германского посла, нет. Самый полный сборник документов о событиях 6--7 июля был издан чекистами в 1920 г. под названием \"Красная книга ВЧК\" и давно стал библиографической редкостью.13 Но даже в нем нет документов, подтверждающих выдвинутые большевиками против левых эсеров, прежде всего ЦК ПЛСР, обвинений в организации убийства Мирбаха и \"восстания левых эсеров\". И если даже советское правительство не позаботилось о том, чтобы документально изобличить \"восставшую против него партию\", остается только предположить, что таких документов просто не существует.

С 1920 года и по сегодняшний день все серьезные обвинения, выдвинутые против ПЛСР и ее ЦК, строятся на этом сборнике, опубликованном самими чекистами, но вскоре изъятом. Не потому ли и изъяли его, что читателю становилась очевидна безосновательность выдвинутых против ПЛСР обвинений? И не по той ли же причине советским (реже -- иностранным) историкам не остается ничего иного, как преподносить материалы \"Красной книги ВЧК\" в искаженном виде. Вот что пишет, например, известный советский историк эсеровской партии К. Гусев: \"ЦК партии левых эсеров 24 июня 1918 г. принял официальное решение об убийстве германского посла в Москве, графа Мирбаха, и начале контрреволюционного мятежа\".14

Гусеву вторит и один из ведущих советских официальных историков академик И.И.Минц:

\"24 июня, как явствует из захваченных и опубликованных после подавления авантюры документов, ЦК левых эсеров, далеко не в полном составе, принял постановление

о решительном выступлении. В нем говорилось, что ЦК партии левых эсеров признал необходимым в интересах русской и международной революции положить конец передышке, являющейся результатом заключения Брестского мира. Для этого необходимо предпринять ряд террористических актов против представителей германского империализма -- в Москве против посла Мирбаха, в Киеве против фельдмаршала Эйхгорна,15 командующего германскими войсками на Украине, и др. С этой целью, указывалось в постановлении, следовало организовать боевые силы...\"16

Между тем, в протоколе заседания ЦК ПЛСР ни о чем конкретном не говорилось. Приведем текст протокола полностью:

\"В своем заседании от 24 июня ЦК ПЛСР-интернациона-листов, обсудив настоящее политическое положение республики, нашел, что в интересах русской и международной революции необходимо в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира. В этих целях Ц. Комитет партии считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма; одновременно с этим ЦК партии постановил организовать для проведения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы трудовое крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддержали партию в этом выступлении. С этой целью к террористическим актам приурочить объявление в газетах участия нашей партии в украинских событиях в последнее время, как то: агитацию кр.17 и взрыв оружейных арсеналов. Время проведения в жизнь намеченных первых двух постановлений предполагается установить на следующем заседании ЦК партии.

Кроме того, постановлено подготовить к настоящей тактике партии все местные организации, призывая

их к решительным действиям против настоящей политики СНК.

Что касается формы осуществления настоящей линии поведения в первый момент, то постановлено, что осуществление террора должно произойти по сигналу из Москвы. Сигналом таким может быть и террористический акт, хотя это может быть заменено и другой формой.

Для учета и распределения всех партийных сил и приведения этого плана ЦК партии организует Бюро из трех лиц (Спиридонова, Голубовский, Майоров). Ввиду того, что настоящая политика может привести ее помимо собственного желания к столкновению с п. большевиков, ЦК партии, обсудив это, постановил следующее:

Мы рассматриваем свои действия, как борьбу против настоящей политики СН Комиссаров и ни в коем случае, как борьбу против большевиков.

Однако, ввиду того, что со стороны последних возможны агрессивные действия против нашей партии, постановлено в таком случае прибегнуть к вооруженной обороне занятых позиций.

А чтобы в этой схватке партия не была использована контрреволюционными элементами, постановлено немедленно приступить к выявлению позиции партии, к широкой пропаганде необходимости твердой, последовательной интерн, и революционно-социалистической политики в Советской России.

В частности, предлагается комиссии из четырех товарищей: Камков а, Трутовского, Карелина .. .18 выработать лозунги нашей тактики и очередной политики и поместить статьи в центр, органе партии.

Голосование было в некоторых пунктах единогласное, в некоторых против 1 или при одном воздержавшемся.

М. Спиридонова\".19

Обратимся к анализу этого документа. Из него следует, прежде всего, что, вопреки утверждениям советской историографии, в

том числе Гусева, никаких указаний на намерение левых эсеров убить конкретно Мирбаха в протоколе от 24 июня нет. Таким образом, протокол, сам по себе, не доказывает причастия ПЛСР к убийству. Более того, в протоколе указано, что время проведения террористических актов будет определено следующим заседанием ЦК ПЛСР. Но до 6 июля, как известно совершенно точно, такого заседания не было. Неправомерными следует считать и заявления советских историков о подготовке левыми эсерами восстания против советской власти. Как раз из текста протокола следует, что левые эсеры больше всего на свете боялись подвергнуться разгрому со стороны большевиков; а однажды упомянутое в протоколе слово \"восстание\" подразумевало, безусловно, не восстание против советской власти, а восстание на Украине против германской оккупации. Именно по этой причине никто из советских авторов ни разу не процитировал текст опубликованного в \"Красной книге ВЧК\" протокола полностью: читателям стала бы очевидна безосновательность советских обвинений.

Кто конкретно стоял за организацией убийства германского посла? Блюмкин уверенно утверждает, что ЦК ПЛСР. Но из показаний Блюмкина этого не следует. Блюмкин пишет:

\"4 июля перед вечерним заседанием Съезда Советов я был приглашен из Большого театра одним из членов ЦК для политической беседы. Мне было тогда заявлено, что ЦК решил убить гр. Мирбаха, чтобы апеллировать к солидарности германского пролетариата... чтобы, поставив правительство перед совершившимся фактом разрыва Брестского договора, добиться от него долгожданной определенности и непримиримости в борьбе за международную революцию. Мне приказывалось, как члену партии, подчиниться всем указаниям ЦК и сообщить имеющиеся у меня сведения о Мирбахе... Решение совершить убийство графа Мирбаха было принято неожиданно 4 июля 1918 года... На том заседании ЦК, которое приняло решение убить гр. Мирбаха, я не присутствовал; меня пригласил к себе один из членов ЦК вечером 4 июля... и попросил сообщить все сведения о Мирбахе, касающиеся

образа жизни его, которые были у меня в качестве члена ВЧК, заведовавшего отделом по борьбе с немецким шпионажем, причем мне было заявлено, что эти сведения необходимы для совершения убийства графа Мирбаха. Вместо представления этих сведений я предложил себя в исполнители акта... В эту ночь было решено, что убийство произойдет завтра, 5-го числа... [Но] акт отложили на 6 июля... из-за того, что в такой короткий срок нельзя было произвести надлежащих приготовлений...\"20 Таким образом, действиями Блюмкина и Андреева, еще одного члена партии левых эсеров, фотографа подведомственного Блюмкину отдела по борьбе с международным шпионажем, руководил не ЦК ПЛСР, а кто-то, называемый Блюмкиным \"один член ЦК\". Что это был за член ЦК, Блюмкин не указывает. Но удивительно другое: ни во время дачи Блюмкиным самих показаний,ни несколько позже, во время дачи дополнительных показаний, чекисты так и не поинтересовались личностью таинственного члена ЦК ПЛСР, явного организатора убийства. Эта нелюбознательность ЧК может быть объяснена лишь одним: большевики знали имя таинственного левого эсера, но были не заинтересованы в огласке. Кто же был этот член ЦК ПЛСР?

Есть основания полагать, что им был Прошьян. Левый эсер, противник Брестского мира и молодой радикал, мало считавшийся с партийной дисциплиной и в этом смысле человек достаточно безответственный, Прошьян мог пуститься на авантюру и, воспользовавшись постановлением ЦК ПЛСР от 24 июня, организовать самолично убийство Мирбаха, найдя в Блюмкине исполнителя акта. Основания утверждать так есть уже потому, что имя Прошья-на (и никого больше) упоминается в показаниях Блюмкина в связи с некими письмами Блюмкина Прошьяну \"с требованием объяснения поведения партии после убийства Мирбаха\" и \"ответными письмами Прошьяна\".21 Но что же было в письмах Блюмкина и Прошьяна? И на каком основании Блюмкин мог предъявить члену ЦК какие-то требования? \"Красная книга ВЧК\" на этот вопрос также не дает ответа. Этими письмами чекисты тоже \"не поинтересовались\". Но о требованиях Блюмкина к Прошьяну легко можно догадаться. Оказывается, таинственный член ЦК

ПЛСР, с которым договаривался Блюмкин об убийстве Мирбаха, заверил эсеровского боевика, что в задачу ЦК ПЛСР \"входит только убийство германского посла\". Блюмкин в своих показаниях писал:

\"Общего вопроса о последствиях убийства графа Мирбаха во время беседы моей с упомянутым членом ЦК не поднималось, я же лично поставил резко два вопроса, которым придавал огромное значение и на которые требовал исчерпывающего ответа, а именно: 1) угрожает ли, по мнению ЦК, в том случае, если будет убит. гр. Мирбах, опасность представителю Советской России в Германии тов.Иоффе и 2) гарантирует ли ЦК, что в его задачу входит только убийство германского посла. Меня заверили, что опасность тов.Иоффе, по мнению ЦК, не угрожает... В ответ на второй вопрос мне было официально и категорически заявлено, что в задачу ЦК входит только убийство германского посла с целью поставить советское правительство перед фактом разрыва Брестского договора\".

Если встречавшимся с Блюмкиным членом ЦК был Прошьян, становится понятным и вполне логичным требование к нему Блюмкина объяснить поведение партии левых эсеров после убийства Мирбаха. Ведь у Блюмкина, пролежавшего 6--7 июля в госпитале, информация о событиях тех дней была лишь из советских газет,22 где большевики однозначно указывали на восстание, то есть на то, чего по представлениям Блюмкина никак не могло быть. Он пишет:

\"...В сентябре, когда июльские события четко скомпанова-лись, когда проводились репрессии правительства против партии левых с.-р, и все это сделалось событием, знаменующим собой целую эпоху в русской советской революции -- даже тогда я писал к одному члену ЦК, что меня пугает легенда о восстании и мне необходимо выдать себя правительству, чтобы ее разрушить\".

Но \"один член ЦК\" запретил, и Блюмкин, подчиняясь партийной дисциплине, послушался.23 Только в начале апреля 1919 года, после скоропостижной смерти Прошьяна, последовавшей в

декабре 1918, Блюмкин нарушил запрет покойного и явился в ВЧК, чтобы открыть чекистам \"тайну\" левоэсеровского заговора.

Но это -- лишь одна гипотеза, одна из возможных линий покушения. И самый серьезный аргумент против этой линии тот, что, согласно показаниям Саблина, Прошьян во втором часу дня находился в здании отряда Попова,24 в то время как согласно показаниям Блюмкина, примерно в это время 6 июля Блюмкин и Андреев находились в Первом доме Советов (гостиница \"Нацио-наль\") на квартире у \"одного члена ЦК\" и получали там бомбы и последние инструкции.25 Правда, Блюмкин не утверждает, что \"один член ЦК\" был в тот час у себя дома. И все-таки этот факт заставляет искать внутри эсеровской партии и других заговорщиков. Внешне самые серьезные обвинения в этой связи имеются против Спиридоновой. Она сама дала на себя показания много более обличающие, чем, наверно, могли ожидать большевики. На допросе 10 июля она сообщила следующее:

\"Я состою членом ЦК партии левых эсеров. У нас состоялось постановление о необходимости убить германского посла графа Мирбаха, в осуществление принятого нами плана расторгнуть Брестский мирный договор. ЦК партии выделил из себя очень небольшую группу лиц с диктаторскими полномочиями, которые занялись осуществлением этого плана при условии строгой конспирации. Остальные члены ЦК никакого касательства к этой группе не имели. Я организовала дело убийства Мирбаха с начала и до конца... С постановлением ЦК партии об убийстве Мирбаха связаны только постановившие и выполнявшие это постановление... ЦК партии выделил для приведения в исполнение решения ЦК \"тройку\", фактически же из этой тройки этим делом ведала я одна. Блюмкин действовал по поручению моему. Во всей инсценировке приема у Мирбаха я принимала участие, совместно обсуждая весь план покушения с т. т. террористами и принимая решения, обязательные для всех. Блюмкин должен был говорить с Мирбахом о деле племянника Мирбаха\".26

Разумеется, этих показаний достаточно для того, чтобы свалить на одну Спиридонову всю ответственность за убийство Мирбаха, забыв о Прошьяне. Однако есть основания полагать, что Спиридонова наговаривала на себя лишнее и уж по крайней мере не была тем \"одним членом ЦК\", на которого постоянно указывал Блюмкин. Прежде всего, постановления ЦК ПЛСР об убийстве Мирбаха, на которое ссылается Спиридонова, не существовало. И это откровенно признает даже советская историография. Так, Спирин указывает, что \"никакого заседания ЦК левых эсеров в ночь на 5 июля 1918 г. не было\",27 т.е. не было именно того заседания, на которое ссылался в разговоре с Блюмкиным \"один член ЦК\" и о котором, в свою очередь, сообщил Блюмкин. О том же, не понимая этого, Блюмкин засвидетельствовал в своих собственных показаниях. Он рассказал, что заместитель председателя ВЧК и член ЦК ПЛСР Александрович узнал о предстоящем покушении от... самого Блюмкина.28 Между тем, если б постановление об убийстве Мирбаха, как утверждала Спиридонова, действительно было вынесено ЦК ПЛСР до 6 июля, Александрович, как член ЦК, не знать об этом просто не мог. Ни о каком постановлении ЦК ПЛСР ничего не пишет и член ЦК партии левых эсеров Штейнберг.29

Есть и другие указания на непричастность ЦК ПЛСР к убийству. Мальков, например, писал впоследствии, что \"ни Устинов, ни Колегаев никакого отношения к левоэсеровской авантюре не имели. Подготовка к мятежу велась без их ведома, как и без ведома еще ряда левых эсеров...\"30 Даже Минц вынужден подстраховаться указанием на то, что решение о \"выступлении\" ЦК ПЛСР принял \"далеко не в полном составе\". А Гусев, рассказывая о Третьем съезде ПЛСР, открывшемся всего лишь через четыре дня после заседания ЦК ПЛСР от 24 июня, отмечает: \"Безусловно, в решениях съезда прямо не говорилось об убийстве Мирбаха и вооруженном мятеже...\"31

Присоединимся к мнению советского историка: ни на заседании ЦК ПЛСР 24 июня, ни на съезде ПЛСР, проходившем с 28 июня по 1 июля, ЦК ПЛСР не указал ни сроков террористического акта, ни будущую жертву его, хотя посла убили через несколько дней после заседания ЦК и закрытия съезда. Ни слова

не говорилось в постановлении и о планируемом \"восстании\" против большевистского правительства. Гусев в связи с этим вынужден указать, что \"подготовка к мятежу тщательно скрывалась не только от органов советской власти, но и от рядовых членов левоэсеровской партии\".32 Наличие подготовки восстания отрицала в показаниях 10 июля и Спиридонова: \"Во всех постановлениях ЦК партии [левых эсеров] свержение \"большевистского\" правительства ни разу не намечалось\".33

Но тогда кто же конкретно, по мнению советской историографии, организовывал убийство? Спирин отвечает: \"Состоялось лишь совещание небольшой группы членов ЦК, созданной еще 24 июня 1918 г. с целью организации убийства представителей германского империализма\".34 Спирин имеет в виду упомянутое в показаниях Спиридоновой и в постановлении ЦК ПЛСР Бюро из трех человек: Спиридонову, Голубовского и Майорова. Но Майоров и Голубовский своего участия в июльских событиях никак не проявили. Да и сама Спиридонова показала, что делом убийства Мирбаха ведала она одна, а Майоров с Голубовским никакого отношения к покушению не имели. Тогда по-иному читаются и показания Спиридоновой. Если ЦК ПЛСР \"сначала выделил очень небольшую группу с диктаторскими полномочиями\", если потом из этой группы в три человека двое к событиям отношения не имели, то вся ответственность за организацию убийства Мирбаха действительно падает не на ЦК ПЛСР, повинный лишь в теоретическом одобрении террора вынесенным 24 июня постановлением, но лично на Спиридонову. Разве что...

Разве что Спиридонова все-таки к организации убийства Мирбаха никакого отношения не имела. Но уж очень любила она геройские поступки и из этой любви приняла на себя всю ответственность за убийство Мирбаха. В июле 1918 повторялся, по существу, цикл, начатый ею в январе 1906, когда Спиридонова из ревности стреляла в чиновника Луженовского, убила его, была арестована и приговорена к пожизненной каторге за бытовое уголовное преступление. Правительство и не собиралось тогда рассматривать ее преступление как политическое. Но дело Спиридоновой получило, как часто это бывало в либеральной прессе, незаслуженную огласку; и симпатизирующий

террористам журналист газеты \"Русь\" вместе с партией эсеров (и не без участия самой Спиридоновой) сделали из нее мученицу за идею и героиню. Спиридонова вступила в эсеровскую партию только на каторге. Выйдя на свободу после Февральской революции, она стала членом партийного ЦК.35 И вот теперь новое убийство -- Мирбаха.

Есть еще одно косвенное указание на то, что не Спиридонова была тем \"одним членом ЦК\", с которым встречались Блюмкин и Андреев. Блюмкин упоминает в своих показаниях написанное им к \"одному члену ЦК\" в сентябре 1918 г. письмо. Но в сентябре 1918 г. Спиридонова находилась под следствием (и была освобождена только 29 ноября). И поэтому письмо Блюмкина никак не могло быть адресовано ей. А вот в апреле--мае 1919 г., когда давал свои показания Блюмкин, Спиридонова находилась на свободе: в ночь на 2 апреля по подложному пропуску она бежала из Кремля, где содержалась под арестом.36 Поэтому именно в апреле--мае большевики очень нуждались в свежих обвинениях против Спиридоновой, которую разыскивали по всей стране. Как раз в это время и явился в киевскую ЧК Блюмкин со своими ценными показаниями об июльских событиях 1918 г. И если б \"одним членом ЦК\" действительно была Спиридонова, большевики, безусловно, заставили бы Блюмкина произнести это имя вслух. Но большевикам, видимо, оказалось выгодным не спрашивать Блюмкина об \"одном члене ЦК\". Иначе разрушилась бы легенда об организации убийства ЦК левых эсеров.

Именами Прошьяна и Спиридоновой не ограничивается список подозреваемых организаторов убийства Мирбаха. Искать их нужно не только среди членов партии левых эсеров, но и в другом лагере, прежде всего среди левых коммунистов, столь же решительных противников Брестского мира, как и сам Прошьян. В этой связи, конечно же, обращает на себя внимание поведение левого коммуниста и председателя ВЧК Дзержинского. Именно в стенах его Комиссии, конечно же с ведома и согласия самого Дзержинского, в начале июня 1918 г. сотрудником ВЧК Яковом Григорьевичем Блюмкиным, молодым человеком 19--20 лет (впрочем, выглядевшим на все тридцать), было заведено дело на \"племянника германского посла\" -- дело Роберта Мирбаха.

Это было первое \"дело\" Блюмкина, введенного в Комиссию в начале июня на должность заведующего \"немецким шпионажем\" -- отдела контрразведки \"по наблюдению за охраной посольства и за возможной преступной деятельностью посольства\".37

Как показал впоследствии Лацис,

\"Блюмкин обнаружил большое стремление к расширению отделения... контрразведки и не раз подавал в комиссию проекты... Единственное дело, на котором он сидел -- это дело Мирбаха-австрийского. Он целиком ушел в это дело, просидел над допросами свидетелей целые ночи\".38 Здесь было где развернуться молодому чекисту. Дело было не банальным прежде всего потому, что Роберт Мирбах, кажется, не был не только племянником германского посла, но и вообще австрийцем.

Насколько позволяет судить один из источников,39 мирно жил в революционном Петрограде \"исполняющий должность члена Совета по хозяйственной части Смольного института\" обрусевший барон Р.Р.Мирбах. Увы, почти никаких сведений не просочилось о нем в историю.40 И не вспомнил бы никто никогда об однофамильце германского посла. А вот Бонч-Бруевич о нем вспомнил. Бонч-Бруевич в то время имел со Смольным постоянный контакт, в том числе и хозяйственного характера, и не знать Р.Р.Мирбаха просто не мог. Быть может отсюда, от Бонч-Бруевича, по линии Бонч-Бруевич -- Дзержинский -- Блюмкин, и исходила легенда.

Исчез обрусевший барон Р.Р.Мирбах, член Совета по хозяйственной части Смольного института, а появился вместо него племянник германского посла, военнопленный австрийский офицер, дальний родственник графа-посла Мирбаха, с которым, как признавали все, посол ни разу в жизни не встречался. По сведениям чекистов, Роберт Мирбах служил в 37-м пехотном полку австрийской армии, был пленен, попал в лагерь, но освободился из заключения после ратификации Брест-Литовского мирного договора. В ожидании отъезда на родину он снял комнату в одной из московских гостиниц, где проживал до начала июня, когда остановившаяся в той же гостинице шведская актриса

Ландстрем неожиданно наложила на себя руки. Было ли это самоубийство подстроено чекистами или нет, судить трудно. ВЧК, тем временем, заявило, что Ландстрем покончила с собой в связи с ее контрреволюционной деятельностью, и арестовало всех обитателей гостиницы. Среди них, дескать, оказался и \"племянник германского посла\" Р. Мирбах.

Дальнейшие действия чекистов, в первую очередь Блюмкина, нужно по крайней мере признать находчивыми. Об аресте графа Роберта Мирбаха ВЧК незамедлительно сообщило датскому консульству, представляющему в России интересы Австро-Венгрии. В ответ, 15 июня датское консульство вступило с ЧК в переговоры \"по делу арестованного офицера австрийской армии графа Мирбаха\". Во время этих переговоров чекисты и подсказали представителю консульства Евгению Янейке версию о родственности Роберта Мирбаха и германского посла. И 17 июня, через день после начала переговоров -- и очевидно, что за этот срок никакой информации нельзя было ни собрать, ни проверить, - датское консульство вручило чекистам именно тот документ, которого те добивались:

\"Настоящим королевское датское генеральное консульство доводит до сведения Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, что арестованный офицер Австро-Венгерской армии граф Роберт Мирбах, согласно письменному сообщению германского дипломатического представительства в Москве, адресованному на имя датского генерального консульства, в действительности состоит членом семьи, родственной германскому послу графу Мирбаху, поселившейся в Австрии\".41

Поскольку первый документ датского консульства датирован 15 июня, а второй -- 17-м, логично предположить, что письменный ответ германского посольства на запрос датчан был дан 16 июня, сразу после получения датского запроса, и преследовал гуманитарные цели: в германском посольстве решили посчитать неведомого графа Роберта Мирбаха родственником германского посла в надежде, что это облегчит участь несчастного австрийского офицера и он будет немедленно освобожден, тем более, что и выдвинутые против него обвинения казались Рицлеру мелочными.

Причастность же германского посла к делу \"племянника\" ограничилась, видимо, данным им разрешением зачислить Роберта Мирбаха в свои родственники.

В германском посольстве о деле уже забыли. В датском -- ожидали освобождения Роберта Мирбаха из ВЧК. Но прошла уже неделя, и больше, а Роберта Мирбаха все не освобождали. Тогда 26 июня генеральный консул Дании Гакстгаузен обратился в ВЧК с официальной просьбой

\"освободить из-под ареста австрийского военнопленного графа Мирбаха при условии гарантии со стороны консульства о том, что упомянутый граф Мирбах по первому требованию впредь до окончания следствия [по делу Ландстрем] явится в Чрезвычайную Комиссию\".42 Но просьба Гакстгаузена удовлетворена не была. И не случайно: дело \"племянника посла\" -- легло в основу досье против германского посольства и лично Мирбаха. Основной уликой в руках Блюмкина стал сфабрикованный чекистами документ, подписанный (то ли добровольно, то ли по принуждению) графом Робертом Мирбахом:

\"Я, нижеподписавшийся, германский подданный, военнопленный офицер австрийской армии Роберт Мирбах, обязуюсь добровольно, по личному желанию, доставить [ВЧК]... секретные сведения о Германии и германском посольстве в России. Все написанное здесь подтверждаю и [обязуюсь] добровольно исполнять.

Граф Роберт Мирбах.

На подлинном есть аналогичная надпись на немецком языке. Подлинник хранится в несгораемом ящике при Всероссийской Чрезвычайной Комиссии\".43 Документ, однако, представлял собой самую дешевую фальшивку. Ни австрийский офицер, ни хозяйственник Смольного не мог считаться \"германским подданным* и сообщить чекистам \"секретной информации о Германии и германском посольстве в России\". Такой поворот событий заставил побеспокоиться и немцев. Германский посол отрицал теперь всякую связь со своим \"родственником\", а в фабрикации \"дела\" усматривал провокацию. О суете чекистов вокруг германского посольства

и о фабрикации дела теперь знали даже в Берлине. Поэтому вскоре после убийства Мирбаха в советском полпредстве в Германии стало известно, \"что германское правительство не сомневается, что граф Мирбах убит самими большевиками\".44 А старейший посольства Германии в Москве откровенно доносил в Берлин, что \"покушение готовилось заранее. Дело об австрийском офицере Роберте Мирбахе было только предлогом для работников ВЧК проникнуть к послу кайзера\".45 Сам Блюмкин, однако, отрицал это, утверждая, что \"вся организация акта над Мирбахом была исключительно поспешная и отняла всего 2 дня, промежуток времени между вечером 4-го и полднем 6 июля\".46 Блюмкин привел и \"косвенные доказательства\":

\"Еще 4 июля, утром, я передал тов. Лацису, зав. отд. по борьбе с контррев. ВЧК, то самое нашумевшее дело арестованного мною в середине июня немецкого шпиона г. Роберта Мирбаха, племянника германского посла, которое 6 июля послужило мне предлогом для свидания с гр. Вильгельмом Мирбахом. Таким образом, вне всякого сомнения, что за два дня до акта я не имел о нем ни малейшего реального представления. Кроме того, вся моя работа в ВЧК по борьбе с немецким шпионажем, очевидно в силу своего значения, проходила под непосредственным наблюдением преде. Комиссии тов.Дзержинского и тов. Лациса. О всех своих мероприятиях, как, например, внутренняя разведка в пос[ольстве], я постоянно советовался с Президиум[ом] Комиссии, с комисс[аром] по иностранным делам тов.Караханом, с предсе[дателем] Пленбежа тов.Уншлихтом\".47

Но никакого противоречия в германском донесении и показаниях Блюмкина нет. Вечером 4 июля началась реализация плана убийства Мирбаха, но подготовка всего предприятия могла начаться именно в первых числах июня, когда Блюмкину поручили заняться \"делом Роберта Мирбаха\", когда отстранили его по инициативе большевиков, прежде всего Лациса,48 от всей остальной работы, дав ему сосредоточиться на фабрикации дела против германского посольства. А о том, что в планы стоящих за спиной Блюмкина противников Брестского мира входило

убийство германского посла, Блюмкин в те дни мог и не знать -- до самого вечера 4 июля, когда, судя по его показаниям, его уведомили о предстоящем покушении, причем заявление Блюмкина о том, что его работа в ВЧК проходила под непосредственным наблюдением Дзержинского и Лациса, при консультациях с Караханом и Уншлихтом, лишний раз подтверждает предположение, что к убийству Мирбаха были причастны и большевики.

Уже после убийства Дзержинский в своих показаниях пробовал снять с ВЧК какую-либо ответственность за смерть Мирбаха. Он утверждал, что в самом начале июля (но непонятно, когда именно) Блюмкин был отстранен от ведения дела Роберта Мирбаха. Основанием для отстранения Блюмкина Дзержинский называл жалобу на произвол Блюмкина, с которой пришли к Дзержинскому за несколько дней до убийства посла Осип Мандельштам и Лариса Рейснер (жена Раскольникова). Впрочем, эту часть своих показаний Дзержинский начал со лжи. Для придания веса своему разговору о произволе Блюмкина Дзержинский представил все так, будто с жалобой приходил сам нарком Раскольников, а не его жена. Между тем Раскольников только устраивал эту встречу, а при беседе Дзержинского и Мандельштама присутствовала именно Лариса Рейснер.49 История этой встречи в изложении Дзержинского такова:

\"За несколько дней, может быть за неделю до покушения, я получил от Раскольникова и Мандельштама... сведения, что этот тип (Блюмкин -- Ю. Ф.) в разговорах позволяет говорить себе такие вещи: жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку -- через два часа нет человеческой жизни... Когда Мандельштам, возмущенный, запротестовал, Блюмкин стал ему угрожать, что если он кому-нибудь скажет о нем, он будет мстить всеми силами... В тот же день на собрании Комиссии было решено по моему предложению нашу контрразведку распустить и Блюмкина пока оставить без должности. До получения объяснений от ЦК левых с.-р, я решил о данных против Блюмкина Комиссии не докладывать. Блюмкина я ближе не знал и редко с ним виделся\".50

На снятие Блюмкина с работы указывал в своих показаниях и Лацис:

\"Я Блюмкина особенно недолюбливал и после первых жалоб на него со стороны сотрудников решил его от работы удалить. За неделю до 6-го июля Блюмкин уже у меня в отделе не числился, ибо отделение было расформировано по постановлению Комиссии, а Блюмкин оставлен без определенных занятий. Это решение должно быть запротоколировано в протоколах Комиссии в первых числах июля или в последних числах июня\".51 И все-таки, в самом начале своих показаний Лацис назвал Блюмкина \"заведующим секретным отделом\", а не \"бывшим заведующим\". И выписки из протоколов ВЧК об отстранении Блюмкина \"Красная книга ВЧК\" не опубликовала, а наоборот, взяла Блюмкина под свою защиту, убрала из документов компрометирующий лично Блюмкина материал. В заметке \"От редактора\" по этому поводу говорится:

\"...Мы вовсе не поместили показаний Зайцева, ввиду того, что свидетель говорит исключительно о личности Якова Блюмкина, причем факты, компрометирующие личность Блюмкина, проверке не поддаются. Опущено несколько строк из показаний Ф.Э.Дзержинского, в которых он передает рассказы третьих лиц о том же Блюмкине, также не поддающиеся проверке\".52 Большевикам важно было представить Блюмкина (теперь уже чекиста-коммуниста) не анархиствующим авантюристом, а дисциплинированным членом партии, совершавшим террористический акт по постановлению ЦК ПЛСР. И для этого не останавливались перед купированием показаний Дзержинского.

Показания Лациса и Дзержинского о расформировании отдела Блюмкина довольно интересны. Прежде всего из них следует, что Блюмкин был оставлен в ЧК. А вот расформирование большевиками за несколько дней до убийства Мирбаха отдела \"немецкого шпионажа\" не может казаться случайным совпадением. Похоже, что речь шла о простой формальности: отдел объявили несуществующим. (Может быть Дзержинский обеспечивал себе алиби на случай осуществления убийства Мирбаха?) Но каждодневная работа

Блюмкина от этого вовсе не изменилась. Наверно, именно поэтому о расформировании отдела Блюмкин ничего не пишет в своих показаниях. Да и 6 июля, как свидетельствует Лацис, в 11 часов утра Блюмкин получил у Лациса из сейфа дело Роберта Мирбаха,53 чего, конечно же, никак не могло произойти, если б Блюмкин на деле был бы отстранен от работы. Таким образом, скорее права Н. Мандельштам, которая пишет, что

\"жалоба Осипа Мандельштама на террористические замашки Блюмкина осталась, как и следовало ожидать, гласом вопиющего в пустыне. Если бы тогда Блюмкиным заинтересовались, знаменитое убийство германского посла могло бы сорваться, но этого не случилось: Блюмкин осуществил свои планы без малейшей помехи...\"54 Блюмкиным не заинтересовались, так как это было не в интересах Дзержинского. Последний, безусловно, знал о готовящемся покушении на Мирбаха уже потому, что незадолго до убийства Карахан предупредил его о предстоящем убийстве. В письменных показаниях по делу об убийстве Мирбаха, данных 10 июля, Дзержинский коснулся этого вопроса более подробно. Он сообщил, что о возможных террористических актах против Мирбаха германское посольство извещало его дважды. Так, примерно в середине июня представители германского посольства сообщили Карахану и через него Дзержинскому:

\"о готовящемся покушении на жизнь членов германского посольства... Это дело было передано для расследования тт.Петерсу и Лацису... Я был уверен, что членам германского посольства кто-то дает умышленно ложные сведения для шантажирования их или для других более сложных целей... Затем в конце июня (28-го) мне был передан т. Караханом новый материал, полученный им от германского посольства, о готовящихся заговорах...\"

Дзержинского же во всем этом более всего заинтересовали не заговорщики, а имена информаторов германского посольства; и председатель ВЧК сказал германским дипломатам, что, не зная имен информаторов, он не сможет помочь посольству в разоблачении готовящихся заговоров. Дзержинский, кстати, намекал, что

и он имеет своих информаторов (отдел Блюмкина), которые сообщают ему о настроениях сотрудников посольства и их отношении к председателю ВЧК. Дзержинский продолжал:

\"Для выяснения своих сомнений я попросил т. Карахана познакомить меня непосредственно с кем-либо из германского посольства. Я встретился с д-ром Рицлером и лейтенантом Миллером... Д-р Рицлер указал, что шантаж трудно предполагать, так как денег дающие ему сведения лица от него не получают. Я указал, что могут быть политические мотивы... Что здесь какая-то интрига я тем более убежден, что я получил вполне достоверные сведения, что именно д-ру Рицлеру сообщено, будто я смотрю сквозь пальцы на заговоры, направленные непосредственно против безопасности членов германского посольства, что, конечно, является выдумкой и клеветой. Этим недоверием к себе я объяснял тот странный факт, связывающий мне руки в раскрытии заговорщиков и интриганов, что мне не было сообщено об источнике сведений о готовящихся покушениях... Очевидным для меня было, что это недоверие было возбуждено лицами, имеющими в этом какую-либо цель помешать мне раскрыть настоящих заговорщиков, о существовании которых, на основании всех имеющихся у меня данных, я не сомневался. Я опасался покушений на жизнь гр. Мирбаха... Недоверие ко мне со стороны дающих мне материал связывало мне руки...\" Поддавшись на уговоры Дзержинского, Рицлер открыл председателю ВЧК их имена и даже устроил встречу с одним из них. Дзержинский продолжал:

\"Некая Бендерская, видимо, соучастница заговора, была, как мне (и т.Карахану) было сказано д-ром Рицлером, одновременно и осведомительницей посольства... Через т. Карахана я потом настаивал, чтобы меня лично свели с осведомителями. Фамилия главного осведомителя не была названа... Рицлер, наконец, согласился познакомить меня со своим осведомителем. За пару дней до покушения (дня точно не помню) я встретился с последним... После

свидания с этим господином (В. И. Гинчем -- О. Ф.) у меня больше не было сомнений, для меня факт шантажа был очевиден... В конце разговора, когда я встал, чтобы уйти, он просил меня [о] пропуске ко мне в Комиссию, что он несколько раз был там со сведениями, но его не хотели выслушивать, что был и в отряде Попова, но тоже толку не добился. После этой встречи я через т. Карахана сообщил германскому посольству, что считаю арест Гинча и Бендерской необходимым, но ответа я не получал...\"55

С. Далинский обращает внимание на то, что информация Гинча \"по каким-то причинам\" не привлекла внимания Дзержинского.56 Но очевидно, что она потому и не привлекла его внимания, что он был в курсе готовящегося покушения на жизнь германского посла. Это достаточно определенно следует и из показаний Мюллера:

\"...Скажу относительно Гинча... Недели четыре--пять тому назад, (т.е. в самом начале июня, когда только-только начинали фабриковать дело Роберта Мирбаха -- Ю. Ф), а может быть и больше, утвердительно сказать затрудняюсь, в посольство наше явился этот Гинч и передал заведующему канцелярией г. Вухерфенику, что на графа Мирбаха партией \"Союз Союзов\" готовится покушение на убийство. Об этом доктором Рицлером было сообщено в комиссариат по иностранным делам, который в свою очередь уведомил Чрезвычайную Комиссию. Там же не придавали этому заявлению никакого значения. Прошло некоторое время, и Гинч снова явился в посольство с однородными сведениями. Я и Гинч ездили в Метрополь для переговоров с председателем Чрезвычайной Комиссии Дзержинским, который отнесся с недоверием к заявлению Гинча, хотя тот прямо говорил ему, что в этом деле замешаны и члены Комиссии. Не далее как вчера, 6 июля, доктор Рицлер ездил в комиссариат по иностранным делам и просил Карахана обратить особое внимание на не перестающие циркулировать слухи о покушении на убийство графа Мирбаха. Это тем более

явилось настоятельным в глазах чинов посольства, что дней 10 тому назад являлся тот же Гинч и говорил определенно, что между 5 и 6 июля может случиться покушение\".57

Дзержинский, следовательно, безусловно знал, что Мирбах будет убит на днях. Но ничего не предпринял. И более того, Дзержинский знал, что 6 июля Блюмкин отправится к Мирбаху. А скорее всего знал и то, что во время этой встречи Блюмкин Мирбаха убьет. Вот что написал в своих показаниях Лацис:

\"О смерти Мирбаха я узнал в комиссариате вн[утренних] делв 3 1/2 часа дня. Сейчас жеяотправилсявВс.Чр.К.,где узнал, что т.Дзержинский подозревает в убийстве Мирбаха - Блюмкина, заведующего секретным отделом контррево[люционного] отдела. Самого тов. Дзержинского уже не застал. Он отправился на место преступления. Оттуда меня запрашивали, кончилось ли у нас дело Мирбаха, племянника посла, и у кого оно находится, ибо оно обнаружено на месте преступления... Отсюда мне стало ясно, что покушение на Мирбаха произведено действительно Блюмкиным\".58

Но Лацису это стало ясно после того, как в посольстве нашли папку с делом Мирбаха, а Дзержинскому -- еще до того, как он отправился в посольство. И здесь сами собой напрашиваются два вывода, одинаково невыгодные для Дзержинского и по существу равнозначные: либо Дзержинский собственноручно подписывал пропуск Блюмкина и Андреева и знал о визите чекистов к Мирбаху, а значит, наверняка знал и о предстоящем убийстве; либо Дзержинский пропуска не подписывал (обеспечивая себе алиби), но о приказе Блюмкину \"одного члена ЦК\" убить 6 июля Мирбаха знал, а потому и обвинил Блюмкина в убийстве, лишь только узнав о нем. И в том и в другом случае причастность Дзержинского к убийству не может вызывать сомнения.

Ленин о готовившемся убийстве скорее всего не знал. Доказательств его участия в организации покушения нет. Американский историк Адам Улам считает поэтому сомнительным, чтобы лично Ленин был серьезно замешан в террористическом акте.59 Но кто

бы ни стоял за убийством Мирбаха, фактом является то, что большевики оказались к нему готовыми больше, чем сами левые эсеры, которые, по заявлению большевиков, этот террористический акт готовили. Так или иначе, с момента первого сообщения о реализации покушения на Мирбаха роль Ленина в разгроме ПЛСР была однозначной. Интересный эпизод описывает в связи с этим в своих воспоминаниях советский сотрудник полпредства в Берлине Г. А. Соломон. Он пишет, что вернувшийся в Германию вскоре после июльских событий Л.Б.Красин рассказывал ему \"с глубоким отвращением\":

\"Я хорошо знаю Ленина, но такого глубокого и жестокого цинизма я в нем не подозревал... Рассказывая мне об этом предполагаемом выходе из положения, он с улыбочкой, заметьте, с улыбочкой, прибавил: \"словом, мы произведем среди товарищей товарищей эсеров внутренний заем... и таким образом и невинность соблюдем, и капитал приобретем...\" Г. Соломон продолжает:

\"В этот свой приезд Красин неоднократно в разговорах со мной, точно не имея сил отделаться от тяжелого кошмарного впечатления, возвращался к этому вопросу и несколько раз повторял мне эти слова Ленина. Затем, уже много лет спустя, в Лондоне, Красин как-то вновь возвратился в одном разговоре со мной о Ленине к этому факту, почему он и врезался в мою память острым клином\".60

Как справедливо указывает Д. Кармайкл, \" предполагаемым выходом из положения\" или \"внутренним займом\" было \"обвинение простодушных левых эсеров в убийстве Мирбаха\".61 Но свидетельство Соломона отнюдь не единственное. Вот как описывает в своих воспоминаниях Айно Куусинен, жена Отто Куусинена, обстоятельства, при которых она узнала о непричастности левых эсеров к убийству Мирбаха:

\"Многие эсеры были расстреляны после того, как Ленин заявил, что убийство посла явилось прелюдией к восстанию против большевистского режима. Однако вскоре я узнала, что на самом деле эсеры не были виновны. Когда

я однажды вернулась домой, Отто [Куусинен] был в своем кабинете с высоким бородатым молодым человеком, который был представлен мне как товарищ Сафир. После того, как он ушел, Отто сообщил мне, что я только что видела убийцу графа Мирбаха, чье настоящее имя было Блюмкин. Он был сотрудником ЧК и вот-вот собирался уехать за границу с важным поручением от Коминтерна. Когда я заметила, что Мирбах был убит социалистами-революционерами, Отто разразился громким смехом. Несомненно, убийство было только лишь поводом, чтобы убрать эсеров с пути, поскольку они были самыми серьезными оппонентами Ленина\".62

Все сходится на том, что кроме подготовки убийства Мирбаха, какие бы партии и лица ни стояли за его организацией, в Москве большевиками подготавливалась и другая акция: разгром партии левых эсеров во время предстоящего Съезда Советов. О подготовке большевиками разрыва с левыми эсерами и о предстоящем разгроме ПЛСР советская историография пишет фактически открыто, только по установившейся уже \"традиции\" она объясняет действия большевиков не желанием нанести превентивный удар по левым эсерам, а имеющейся у большевиков информацией о намерении левых эсеров или просто контрреволюционеров поднять в Москве восстание против советской власти.

На подготовку большевиками разрыва с ПЛСР и ее разгрома

указывают многочисленные источники. Так, командующий

московским военным округом Н.И.Муралов, в распоряжении

которого находился левоэсеровский \"отряд особого назначения\",

некое подобие большевистской Красной гвардии, во второй

половине июня получил от Ленина указание внимательно следить

за отрядом. Вот как описывает Муралов свой диалог с Лениным:

\"--Что это у вас какой-то отряд левых эсеров, вы ему

доверяете?

Да, этот отряд хорош..,

Гм, гм... На всякий случай следите за ним зорко...\"

И Муралов все понял:

\"Почему, подумал я, Ильич взял под сомнение левых эсеров? ... Неужели дело дойдет до вооруженного

столкновения? На всякий случай решил часто проверять его (отряд -- Ю. Ф.), присматриваться и постепенно заменять ком[андный] состав\".63

С середины июня подготовка к разгрому ПЛСР под предлогом опасений контрреволюционного выступления велась фактически открыто. Советский историк Б. Томан пишет:

\"В середине июня органы ВЧК получили сведения, что контрреволюционеры готовят вооруженное выступление. Латышские полки были приведены в боевую готовность, 18 июня И.Вацетис приказал командиру 2-го полка держать полк в боевой готовности, а один батальон с пулеметами выделить в распоряжение военного комиссариата Москвы\".64

Несколько позже в Москву с юга страны был переброшен 3-й полк латышской дивизии. Большевики стягивали силы. И об этом, ссылаясь на ожидаемое восстание, пишет в своих мемуарах сам Вацетис:

\"Знал ли кто-нибудь, что в Москве готовится восстание, и

имелись ли об этом конкретные указания? На этот вопрос

я могу ответить совершенно утвердительно О гото

вящемся восстании знали и имели об этом конкретные

указания... Я сделал доклад комиссару [латышской]

дивизии тов.Петерсону К.А., в котором указал, что

в Москве готовится что-то неладное... Тов.Петерсон

отнесся к моему докладу с некоторым недоверием, но

через два дня (числа 3 или 4 июля) сообщил мне, что

ВЧК напала на след готовящегося восстания, но где и

как -- об этом он мне ничего не сказал\".65

Даже до Блюмкина, связывавшего все с покушением на

Мирбаха, дошли слухи о чем-то неладном. И 4 июля в своем

разговоре с \"одним членом ЦК\" он спросил, не готовил ли, дей

ствительно, ЦК ПЛСР \"акта партийной оппозиции\". Блюмкин

показывает:

\"Вопрос о гарантии ЦК, что в его задачу входит только убийство графа Мирбаха, я задал потому, что вокруг подготовки убийства создалась непроницаемая обстановка, и, кроме того, столкновение на Пятом съезде

Советов партии левых с.-р, с правительственной партией сгустило атмосферу политических отношений.. .\"66 Блюмкин, конечно же, имел в виду прежде всего агрессивную речь Троцкого, которая посеяла среди левых эсеров панику. Вот что показал по этому поводу Саблин:

\"...Во время перерыва, после внеочередного заявления Троцкого, Камков мне сообщил о возможности ареста ЦК ПЛСР и даже фракции в связи с возможным обострением отношений с большевиками на этом вечернем заседании.. .\"67

Таким образом, уже 5 июля ЦК левых эсеров начал сознавать тот факт, что большевики скорее всего попробуют разделаться с активом их партии.

О накале отношений между двумя партиями пишет и Свердлова, утверждая, однако, вопреки показаниям Вацетиса и утверждению Томана, что о предстоящем \"восстании\" большевики ничего не знали:

\"Ни Яков Михайлович [Свердлов], конечно, ни кто другой из большевиков не имели достоверных фактов о преступных замыслах левых эсеров, ничего не знали о готовившейся авантюре. Но чем ближе был Пятый съезд Советов, тем больше усиливалась у Ленина, Свердлова, Дзержинского и других большевиков настороженность в отношении левых эсеров, тем пристальней они наблюдали за их подозрительными действиями\".

Свердлова в своих воспоминаниях приводит лишь один пример таких \"подозрительных\" действий левых эсеров. Оказывается, ПЛСР

\"пыталась выставить в Большом театре на время съезда свою охрану. [Настойчивость левых эсеров] насторожила Якова Михайловича, руководившего практической подготовкой съезда. Не подав левым эсерам виду, что их возня замечена, он согласился предоставить им возможность участвовать в охране Большого театра, но одновременно дал указание принять необходимые меры предосторожности\".68

Свидетельство Свердловой -- лишнее доказательство заговора большевиков против левых эсеров. Дело в том, что съезд и должны были охранять как большевики и их военные отряды, так и левые эсеры. Правящая советская партия левых эсеров, конечно же, имела право на свои партийные караулы. И этот факт сам по себе Свердлова насторожить никак не мог, а тем более не мог быть признаком готовившегося левоэсеровского \"восстания\" против большевистской партии. Если левые эсеры Закс и Александрович могли быть заместителями Дзержинского по ВЧК, а левый эсер Попов мог стоять во главе чекистского отряда, ничего не было противоестественного и в желании левых эсеров участвовать в охране Большого театра во время работы Съезда Советов.

В день открытия Пятого съезда Советов большевиками были проведены последние подготовительные мероприятия для предстоящего разгрома ПЛСР: был подготовлен арест актива левоэсеровской партии -- фракции ПЛСР на Съезде Советов. Вот что вспоминает об этом комендант Кремля П.Д.Мальков:

\"По распоряжению Якова Михайловича на все наиболее важные посты внутри театра были выставлены латышские стрелки из охраны Кремля. Уже 4 июля Яков Михайлович меня предупредил, что надо быть начеку. От левых эсеров можно ожидать всяких пакостей. По распоряжению были усилены караулы и внутренние посты в Большом театре...\"69

Можно ли считать совпадением, что Свердлов сказал об этом Малькову именно 4 июля, т.е. в тот день, когда Блюмкину наконец поручили убить Мирбаха?

О подготовке большевиками разгрома левоэсеровской фракции Съезда Советов пишет и Свердлова:

\"Часть постов в помещении театра заняла перед началом съезда левоэсеровская охрана. Однако невдалеке от каждого из левоэсеровских часовых, не спуская с них глаз, стояло по два--три человека. Это были специально выделенные боевые группы из числа охранявших Кремль латышских стрелков и других особо надежных частей. Пи один из левоэсеровских боевиков и пальцем не мог

пошевелить, не обратив на себя внимание. Одновременно надежная охрана была выставлена и вокруг театра в близлежащих улицах и переулках\".70

Все сошлось на 6 июле: и убийство Мирбаха, и разгром партии левых эсеров. Было ли это случайностью или двухактовым спектаклем, первым действием которого стала провокация -- убийство германского посла, а вторым -- разгром ПЛСР? На этот вопрос, вероятно, так и нельзя ответить со всей определенностью. Если Ленин знал о готовившемся убийстве и решил воспользоваться им как предлогом, можно лишь удивиться его коварству. Если Ленин не был информирован о нем заранее, можно подивиться его смекалке, находчивости и решимости: услышав об убийстве германского посла обвинить левых эсеров в восстании против советской власти, в восстании, которого не было.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ ВОСЬМОЙ

Красная книга ВЧК. Машинописная копия, хранящаяся в Гуверовского

институте, стр.371-373.

Там же. Гарвардская копия, стр. 216, 217, 219, 220.

Там же. Гарвардская копия, стр. 221--222.

Там же. Гуверовская копия, стр. 374.

Сцены убийства описаны также в книге Л.М.Спирина: Крах одной

авантюры. (Мятеж левых эсеров в Москве 6-7 июля 1918 г.). Моск

ва, 1971, стр.12; в воспоминаниях Хильгера: Gustav Hilger, Alfred

G. Meyer. The Incompatible Allies. A Memoir-History of Soviet-German

Relations 1918-1941. New York, 1953, pp.4-5; в статье Ю. Фельштин

ского: История одной провокации. Часть 1, \"Новый журнал\" No142

(март 1981), стр. 177.

Об этом пишет и Хильгер. (См.: Хильгер, Мейер, указ. соч., стр. 5).

Красная книга ВЧК. Гуверовская копия, стр.374.

Хильгер в своих мемуарах пишет, что пятна крови на паркетном полу

так никогда и не были смыты. И через 20 лет после убийства по ним

безошибочно можно было указать на то место, где лежал смертельно

раненный граф Мирбах. (См.: Хильгер, Мейер, указ. соч., стр.5).

Цит. по кн.: Л.М. Спирин. Крах одной авантюры. (Мятеж левых эсеров

в Москве 6-7 июля 1918 г.). Москва, 1971, стр.13.

Красная книга ВЧК. Гуверовская копия, стр. 374-376.

Там же, стр.376.

В западной историографии на этот факт обратил внимание, кажется,

только Д, Кармайкл. (См.: Joel Carmichael. Trotsky. An Appreciation

of his Life. New York, 1975, p. 497).

Помещенные в \"Красной книге\" материалы, не относящиеся к июль

ским событиям, с точки зрения объема и значения не столь интересны.

К. Гусев. Крах партии левых эсеров. Москва, 1971, стр. 193--194.

Фельдмаршал Эйхгорн был убит в Киеве 29(30) июля 1918г. (См.:

Fritz Fischer. Germany\'s Aims in the First World War. New York, 1967,

p. 567).

И.И. Минц. Год 1918-й. Москва, 1982, стр.408-409.

Вероятно \"красноармейцев\" - Ю. Ф.

Многоточие в тексте \"Красной книги ВЧК\".

Красная книга ВЧК. Гарвардская копия, стр. 129--130.

Красная книга ВЧК. Гуверовская копия, стр. 367--370, 383.

Там же, стр.388.

Там же, стр.383-384.

Там же, стр.376-377, 381-382, 388.

Там же. Гарвардская копия, стр.323.

Красная книга ВЧК. Гуверовская копия, стр. 373.

Там же. Гарвардская копия, стр. 319--321.

Спирин. Крах одной авантюры, стр. 85.

Красная книга ВЧК. Гуверовская копия, стр. 372-373.

См. неопубликованную рукопись Штейнберга, хранящуюся в Гуверов

ском институте, о войне, революции и мире. (I.N.Steinberg. The Events

of July 1918, p. 16), а также левоэсеровскую публикацию Socialist

Russia, the Events of July 1918. (Geneva, 1918,70 pp.). Наличие восстания

Штейнберг отрицал и в написанной им биографии Марии Спиридоновой,

вышедшей по-английски в 1934 г.

П. Мальков. Записки коменданта Кремля. Москва, 1967, стр. 216--217.

Гусев. Крах партии левых эсеров, стр. 195.

Там же, стр. 193.

Красная книга ВЧК. Гарвардская копия, стр. 321.

Спирин. Крах одной авантюры, стр. 85.

Подробнее об этом см.: Е. Брейтбарт. \"Окрасился месяц багрянцем...\"

или Подвиг святого террора? \"Континент\", 1981, No 28, стр.321-342.

Подробнее о Спиридоновой см.: Ю.Фельштинский. Вина и расплата.

\"Новое русское слово\", 4 декабря 1982.

Красная книга ВЧК. Гарвардская копия, стр. 312.

Там же..

См.: М. П. Ирошников. Создание советского центрального государ

ственного аппарата. Совет народных комиссаров и народные комис

сариаты, октябрь 1917-январь 1918 г. Изд. 2-е. Ленинград, 1967,

стр.73.

Согласно адресной книге \"Весь Петроград на 1916 г.\" барон Роман Рома

нович Мирбах в 1916 году проживал на Фурштадской 9 и был чиновни

ком особых поручений при Главном управлении собственной его

императорского величества канцелярии по учреждению императрицы

Марии. (Весь Петроград на 1916 год. Адресная и справочная книга

г. Петрограда, двадцать третий год издания, под ред. А. П. Шашковского.

Стр.448). Проследить дальнейшее местопребывание Р.Р.Мирбаха не

удается: в послереволюционных адресных книгах он уже не числится.

Катков, впрочем, указывает в своей статье, что по слухам \"племянник

германского посла\" проживал потом во Франции. Но точных сведений

об этом нет.

Красная книга ВЧК. Гарвардская копия, стр. 212, 214.

Там же, стр.213.

Там же, стр.214. В самой \"Красной книге ВЧК\" была помещена и

фотокопия этого документа с факсимиле подписи графа Роберта

Мирбаха. Между прочим Г. Аронсон в книге \"На заре красного

террора\" (Париж, 1929) утверждает, что в этой немецкой подписи

графом была сделана ошибка, что по мнению Аронсона трудно

объяснить иначе, как незнанием \"племянником\" немецкого языка.

Возможно, однако, что Роберт Мирбах вообще этого документа не видел, не читал и не подписывал, а подпись подделали сами чекисты.

Г. Соломон. Среди красных вождей. Париж, 1930, т. 1, стр. 81.

Цит. по кн.: Спирин. Крах одной авантюры, стр. 75.

Красная книга ВЧК. Гуверовская копия, стр. 369.

Там же, стр.370.

Там же. Гарвардская копия, стр. 313.

Н. Мандельштам. Воспоминания. Нью-Йорк, 1970, стр. 112-113.

Цит. по кн.: Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии,

1917-1921 гг. Сборник документов. Москва, 1958, стр.154.

Красная книга ВЧК. Гарвардская копия, стр. 313.

Там же, стр.11.

Там же, стр. 308-309. Там же. Гуверовская копия, стр. 272.

Н. Мандельштам. Воспоминания, стр. 113.

Цит. по кн.: Из истории ВЧК, стр. 151--154.

См.: С Далинский, в сб. \"Память\", No 2, стр. 77, сноска 9.

Красная книга ВЧК. Гарвардская копия, стр. 218.

Там же, стр. 308-309.

См.: Adam Ulam. The Bolsheviks. New York, 1968, p. 425.

Соломон, указ. соч., стр. 83. Отточие документа. Нет оснований считать,

что Соломон писал неправду, хотя бы уже потому, что в то время

версии о том, что восстания левых эсеров не было,никто не выдвигал.

Кроме того общеизвестно, что Красин сильно недолюбливал Ленина.

Это признает и Троцкий, который пишет: \"Октябрьский переворот

он встретил с враждебным недоумением, как авантюру, заранее

обреченную на провал... К методам коммунизма относился и позже с

ироническим недоверием, называя их \"универсальным запором\".

(Архив Троцкого. Хогтонская библиотека Гарвардского универси

тета. Т --3490, дело \"Красин\", папка 1, стр.8). \"Пробуждавшаяся

революционная активность боролась в нем со скептицизмом. Красин

отбивался от ленинских атак, преувеличенно хмурил брови и пускал

в ход самые ядовитые свои словечки, так что Владимир Ильич среди

серьезной и напористой аргументации вдруг останавливался, вски

дывал в мою сторону глазом, как бы говоря: \"Каков?\" -- и весело

хохотал над злым и метким словечком противника. Так, впоследст