– Вот как? И что ему было нужно?

– Он пришел с целой оравой слуг, которые притащили всю эту еду.

– Да? И где же эти слуги?

– Гарольд отослал их.

– Это не очень вежливо.

– Мы разговаривали о ваших друзьях – Гочали и его спутнике.

– Да?

– Губернатор считает, что некоторая острастка была бы только на пользу. По его мнению, хорошая порка их образумила бы.

– И что же на это сказал Эссекс? – сдержанно спросил Мак-Грегор.

Кэтрин засмеялась. – Гарольд пропустил это мимо ушей. Что он мог сказать?

– Не знаю, – угрюмо ответил Мак-Грегор.

– Ну, не тревожьтесь, – сказала она. – Ложитесь спать и забудьте обо всем. Спокойной ночи!



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ



Мак-Грегора разбудил свежий утренний ветер. Он дул в узкое окно, которое Эссекс оставил открытым настежь. Ветер был сухой, юго-восточный. Дождевые тучи разошлись. Мак-Грегор посмотрел на четкий профиль Эссекса, спавшего в другом конце комнаты. Рот у него был приоткрыт, обычно тщательно причесанные волосы разметались по подушке. Но даже во сне этот человек не терял достоинства и некоторой степени элегантности. Мак-Грегор встал с постели, раздраженный спокойствием Эссекса – и бодрствующего и спящего.

Мак-Грегор пошел в примитивную ванную и, налив в стакан холодной ключевой воды из рукомойника, побрился, морщась от боли. Потом вымыл ноги, обтерся до пояса и помахал руками, чтобы разогнать кровь. Было уже почти десять часов, когда он, неторопливо одевшись, вышел из ванной. Эссекс еще спал. Проходя по столовой, Мак-Грегор заметил, что посуда и кушанья, оставшиеся с вечера, уже убраны. Он едва не упал, наскочив на какого-то старика, сидевшего за дверьми на веранде.

– Сегодня утром, когда вы с миссис Полссон встретились в коридоре, она сказала тебе что-нибудь?

– Господин, – сказал старик. – Я тут сижу, дожидаюсь твоего пробуждения. Тебе ничего не нужно?

– Нет, отец, – сказал Мак-Грегор.

– Нет. Только посмотрела и отвернулась. Как будто мы и не знакомы. Не понимаю, док. Знаю, что-то случилось. Что-то плохое. Не буду скрывать, мне страшно. А вдруг я натворил такое… – Марино вздыхает. – Мало было неприятностей, так вот тебе еще.

– Тут в котелке горячая вода, если хочешь.

Скарпетта медленно поднимается с кресла. Вид у нее усталый, глазах тревога, и Марино понимает, что она размышляет о чем-то, прослеживает связи, проследить которые он сам не в состоянии. Он долго смотрит в окно, потом подходит к сервировочному столику выливает в кружку остатки чая.

– Поставь ее в ванной для ханум, – сказал Мак-Грегор.

– Ханум уже встала и гуляет по саду.

– Тебе ведь больно? – Скарпетта стоит около кровати и смотрит на него сверху вниз. – Покажи, что она с тобой сделала.

Мак-Грегор огляделся но сторонам. – Где?

– Нет, док! Черт возьми, только не это! Не могу, – хнычет Марино жалобно, по-стариковски. – Ни за что. Не могу.

– Она ходит повсюду, – улыбнулся старик. – Когда солдаты увидят ее, они подумают, что это черноокая гурия из рая. Она турчанка, ваша светлость? – Ободренный приветливостью Мак-Грегора, старик поднялся на ноги.

– Ты же хочешь, чтобы я тебе помогла? Думаешь, я увижу что-то, чего не видела раньше?

– Нет, англичанка, – сказал Мак-Грегор и сошел вниз по ступенькам.

Он закрываетлицо руками.

– Говорят, что самые красивые женщины в мире – это турчанки. – Старик шел следом за Мак-Грегором. – А я думаю, это они сами рассказывают о себе такие сказки, чтобы не верили тем, кто говорит правду про их уродство. Даже курд не станет смотреть на турчанку. Турки – суннитские собаки, а женщины их – суннитские образины. Уж я-то всегда сумею указать поганому турку его место. Она пошла смотреть лошадей. Вон туда, ваша светлость, – бормотал он слабым старческим голосом.

– Не могу.

Мак-Грегор прошел под аркой в глинобитной стене и увидел перед собой фруктовые сады и возделанные поля, простиравшиеся до подножий отлогих холмов. В нескольких шагах от арки был разбит лагерь: палатки, повозки, мулы, фураж – все это тянулось вдоль полуразвалившейся стены, а под гигантской смоковницей было огорожено нечто вроде загона. Мак-Грегор пошел туда по росистой, сверкающей на солнце траве, думая, что Кэтрин смотрит стоящих там лошадей. Но Кэтрин в загоне не было. Он взобрался на остатки стены, увидел перед собой в конце тополевой аллеи какие-то низкие постройки, похожие на конюшни, и пошел туда через сад, где дозревали поздние апельсины. По пути он сорвал один апельсин, и его теплая кожура показалась ему воплощением этого солнечного дня. Небо было ясное, золотистый воздух уже достаточно прогрелся, чтобы обсушить землю, хотя в нем еще чувствовалась утренняя свежесть. Мак-Грегор шел по аллее стройных тополей, подкидывая и ловя на лету нагретый солнцем плод.

– Вызывай полицию. Тебя отвезут в участок, разденут и сфотографируют. Заведут дело. Ты этого хочешь? Не такой уж и плохой план, если предположить, что она уже подала заявление. Но мне представляется, что никуда она не обращалась.

Голос Кэтрин послышался у него за спиной. Она бежала к нему и окликала его по имени. Не понимая, почему она так спешит, Мак-Грегор поджидал ее, улыбаясь и щурясь от яркого света.

Марино опускает руки и смотрит на нее:

– Куда вы идете? – спросила Кэтрин, поравнявшись с ним.

– Почему?

– Я искал вас. Вы уже давно встали?

– Почему я так считаю? Все просто. Всем известно, где мы остановились. Детектив Браунинг тоже это знает. У него, наверное, и твой номер телефона есть. Так почему же полиция еще не приехала? Почему тебя не арестовали? Думаешь, они стали бы медлить, если бы мать Джилли Полссон позвонила в Службу спасения и заявила, что ее изнасиловали? И почему она не закричала, не подняла шум, когда увидела тебя в морге? Ты только что над ней надругался, но она не устраивает сцену, не спешит звать полицию. Почему?

– Я в полицию обращаться не стану. Ни в коем случае. Исключено.

– С час назад. Как здесь красиво! А какое солнце! Взгляните на эти тополя, и на дорогу, и вон на тот виноградник! Совсем аллея в Миддельхарнисе.

– Какая аллея? – с недоумением спросил он.

– Тогда у тебя есть только я. – Скарпетта возвращается к креслу и берет нейлоновый мешок. Расстегивает молнию и достает цифровой фотоаппарат.

– Аллея в Миддельхарнисе в Национальной галерее, – сказала она. – Прямо как войдете.

– Вот дела, – с ужасом, словно на него направили револьвер, говорит Марино.

– А… Картина.

– В точности как здесь – тополя, виноградники, поля – все, кроме человека, подвязывающего лозу.

– Похоже, пострадавший здесь ты. И, намой взгляд, она хочет, чтобы ты думал, будто и впрямь виноват перед ней. Почему?

– А художник – англичанин?

– Да откуда мне знать?

– Нет, голландец Гоббема. Последние слова, которые Перед смертью прошептал наш художник Кром, были: «Как я любил тебя, Гоббема».

– Ты ведь не дурак, Марино. И не прикрывайся похмельем.

– Я, кажется, ни разу не был в Национальной галерее, – сказал Мак-Грегор.

Он смотрит на Кей. Смотрит на фотоаппарат. Снова смотрит на нее. Она стоит посреди комнаты в забрызганном глиной костюме.

– Нашли, чем хвастаться!

– Мы приехали сюда, чтобы расследовать смерть ее дочери, она определенно хочет чего-то. Может быть, денег. Может быть, внимания. Может, ей нужно что-то, чтобы в случае необходимости давить на нас. Я не знаю, что ей нужно, но собираюсь узнать. И узнаю. Так что снимай рубашку, снимай штаны, снимай все остальное и покажи, что она с тобой сделала и ради чего затеяла эту мерзкую игру.

– Да, хвастаться нечем.

– Ну, не беда, – снисходительно сказала она. – Этот вид гораздо интереснее. Тот, кто знает такие вот места, может отлично обойтись без Национальной галереи. Тут гораздо лучше. И очень хорошо быть здесь с вами в такое утро!

– И что ты обо мне подумаешь? – Он осторожно стягивает через голову рубашку и морщится от боли – следы укусов и засосов покрывают всю грудь и спину.

Ему тоже было хорошо. Кэтрин в это утро была очень милостива к нему, вероятно по случаю ясной погоды. Он улыбнулся своему скептицизму, но должен был признать, что настоящая Кэтрин не может быть такой – обыкновенной, милой женщиной, которая не издевается, не нападает. Он и не хотел видеть ее такой – это не была бы тогда Кэтрин. Тем не менее он наслаждался перемирием с ней.

– Господи… Сиди смирно. Черт, почему ты не показал мне это все раньше? Нужно немедленно все обработать. Только инфекции не хватало. И ты еще беспокоишься, что она могла обратиться в полицию? Это ей следует беспокоиться. – Выговаривая, Кей щелкает фотоаппаратом, заходит слева и справа, снимает крупным планом каждую рану.

– Я вижу, вам нравится Иран, – сказал он.

– Я же не знаю, что сделал с ней, вот в чем проблема, – говорит Марино, постепенно успокаиваясь. Похоже, все не так уж и плохо. Похоже, он зря боялся.

– Странно, не правда ли? – ответила она. – Это все, должно быть, из-за вас. Мне нравится, что вы ко всему здесь относитесь так серьезно. Я ничего не знаю об Иране, но достаточно мне поглядеть на вас, чтобы понять: тут много такого, чего я одна и не увидела бы. Просто я смотрю на вас и вижу то, что вы видите.

– Если бы ты сделал даже половину того, что она сделала с тобой, у тебя болели бы зубы.

Он кивнул и подумал: «Долго ли это будет ей нравиться?»

У него зубы не болят, совсем не болят. Зубы как зубы, такие же, как всегда, ничего особенного. Слава Богу.

– Вы боитесь выдать свои чувства? – спросила Кэтрин. – Или нарочно молчите, чтобы смутить меня?

– Что со спиной? – Скарпетта снова стоит над ним.

– Никогда и ничем я не смогу смутить вас.

– Спина не болит.

– Неправда. Иногда вы меня даже унижаете.

Нет, это была совсем не та Кэтрин. Она сама открывала ему какие-то женственные стороны своего многогранного существа и словно стеснялась этого. Солнце пригревало так ласково, что трудно было не воспользоваться необычным настроением Кэтрин.

– Дай посмотреть. Наклонись вперед.

– А может быть, мне следовало бы унижать вас почаще.

Он наклоняется. Кей осторожно убирает подушки. Ее теплые пальцы трогают его плечи, легко скользят по коже, подталкивают, заставляя наклониться еще ниже. Скарпетта осматривает его сзади, а он пытается вспомнить, дотрагивалась ли она когда-то до него так, как сейчас. Нет. Он бы запомнил.

– Может быть, – кротко согласилась она. – Но только это вряд ли пошло бы мне на пользу. Мне здесь мешают моя глупость и невежество.

– Не хитрите… – начал он.

– Гениталии? – будто невзначай спрашивает Скарпетта и, не дождавшись ответа, добавляет: – Марино, если повреждены гениталии, я должна это сфотографировать. Может быть, тебе нужна медицинская помощь. Или мы и дальше будем притворяться, будто я не знаю, что ты мужчина и у тебя есть мужские гениталии, как и у половины человечества? Судя по всему, она и там следы оставила, иначе ты просто сказал бы, что все в порядке. Я права?

– Я вовсе не хитрю. Вы свой человек в Иране, вы сроднились с этой страной, а я нет. Я еще не понимаю, что тут происходит, но только вы не задирайте из-за этого нос. Моя задача гораздо сложнее, чем ваша. – Она прошлась, не сгибая колен, глядя на свои пыльные башмаки. – Нет у вас крема? Терпеть не могу нечищенной обуви.

– Права, – бормочет Марино, прикрывая причинное место обеими руками. – Да, права. Да, оставила. Но может быть, остановимся на этом, а? Ты уже все доказала. Какой смысл идти дальше?

– Дайте их почистить старику, там, на веранде. О какой задаче вы говорите?

Скарпетта садится на край кровати, в паре футов от него.

– Что такое? – сказала она. – Неужели я говорила каких-то задачах?

– Ладно, давай ограничимся словесным описанием, а потом уже решим, снимать тебе брюки или нет.

– Она меня покусала. Живого места не оставила. Все в синяках.

– Говорили.

– Я врач.

– Как по-вашему, чем кончится спор с губернатором? – спросила она. – Разве это не задача?

– Вы говорили совсем не об этом.

– Еще не забыл. Но ты не мой врач.

– Именно об этом! Я видела вчера, как вы волновались.

– Стану им, если ты умрешь. Если бы она убила тебя, как по-твоему, кто постарался бы выяснить, в чем дело? Кому бы ты был нужен? Тыжив, чему я очень рада, но подвергся насилию и получил повреждения, которые могли бы привести и к смерти. Звучит, конечно, смешно, в общем, сделай мне одолжение и позволь тебя осмотреть. Мне нужно знать, нуждаешься ли ты в медицинской помощи и есть ли необходимость фотографировать.

– Если бы вы понимали, о чем шла речь, вы бы сами взволновались.

– Что ты имеешь в виду под медицинской помощью?

– Не думаю, – сказала она. – Я лично не так заинтересована во всем этом, как вы. Конечно, я могу понять, что все это значит, но ведь этого мало. Этого достаточно для вас, потому что вы сами почти что иранец. К сожалению, в споре между Джаватом и губернатором я чувствую себя сторонним человеком. Посмотрите, одноногий воробей! Вон он купается в лужице. – Кэтрин замолчала. Мак-Грегор ждал, что последует дальше, но она загляделась на воробья.

– Может быть, достаточно будет и бетадина. Я куплю его в аптеке.

– Он не одноногий, – сказал Мак-Грегор. – Вода холодная, и он поджимает одну ногу, греет ее. Что-то запоздал воробушек, ему давно пора бы улететь на юг.

– А далеко они улетают на юг? В Африку?

Марино пытается представить, что будет, если Скарпетта увидит его. Раньше она его не видела. Она не знает, что у него там и каких размеров, может, средних, а может, меньше или больше. И откуда ему знать, какой будет реакция, если он понятия не имеет, что ей нравится и к чему она привыкла. Потом он представляет, как они едут в суд, как он расстегивает там штаны и как его фотографируют.

– Нет, зачем же, – сказал он. – Просто туда, где нет снегов. В Иране считается счастливым предзнаменованием увидеть воробья в такое позднее время года. Женщине это обычно предвещает рождение сына.

– Только попробуй засмеяться, и я возненавижу тебя до конца жизни, – предупреждает он и чувствует, как в лицо ударяет кровь и пот жжет, будто кислота.

Кэтрин присела на корточки, разглядывая воробья. Мак-Грегор стоял возле нее и ждал, что она снова заговорит о себе, но она словно забыла о начатом разговоре.

– Как вы думаете, там есть лошади? – спросила Кэтрин вставая. Она показала на низкие строения в конце аллеи. – Это, должно быть, конюшни. А возле дома я видела кавалерийских лошадей. Жалкое зрелище!

– Ах ты, бедняжка, – вздыхает Скарпетта и добавляет: – Какая ж она дрянь.

– В Иране мало хороших лошадей. На побережье и в горах есть неплохая порода, тощие на вид, но смелые коняги. А здесь встречаются по большей части некровные.

– Разве вы понимаете что-нибудь в лошадях? – изумленно спросила Кэтрин.

Он отрицательно покачал головой.

Глава 31

– А верхом вы ездите?

Скарпетта сворачивает на боковую улочку и останавливает машину перед домом Сьюзен Полссон. Холодный дождь бьет в ветровое стекло. «Дворники» мечутся, не справляясь с потоками воды. Несколько минут она сидите работающим двигателем, глядя на ведущую к крыльцу неровную дорожку, представляя, каким путем шел накануне Марино. Других вариантов нет.

– Нам с отцом случалось ездить, – сказал он.

– Тогда пойдемте, заглянем в конюшню. Я слышала, в Иране есть крупная порода, вроде английского гунтера. Как она здесь называется?

За его рассказом скрывается нечто большее, чем он думает. То, что увидела Кей, хуже того, что он думает. Возможно, Марино поведал не все и придержал кое-какие детали, но он рассказал достаточно. Скарпетта выключает двигатель. Дождь усиливается, в его шуме тонут все прочие звуки, и вода на ветровом стекле напоминает рифленый лед. Сьюзен Полссон дома. Ее мини-вэн припаркован неподалеку, и в окнах горит свет. Да и куда идти в такую погоду?

– Это, должно быть, карабахская порода, с высокой холкой. От кого вы о ней слышали?

– Мать у меня помешана на верховой езде и охоте, – сказала Кэтрин. – Да и я была такая, пока не выросла и не поумнела. Помню смутно, какой поднялся переполох в Саннинг-Хилле, когда один полковник привез нам персидского гунтера. Конь был слишком крупный для женщины, но моя мать не успокоилась, пока не села на него. Ах, какой был красавец! Он занес мою мать на вспаханное поле, а потом ни с того ни с сего повалился и сбросил ее в грязь. С тех пор я питаю слабость к персидским лошадям, хотя никогда их больше не видела.

Зонтика в машине нет. Нет и шляпки. Скарпетта выходит под проливной дождь и торопливо шагает по старым скользким плитам к дому убитой девочки, чья мать так любит безумные сексуальные игры. Может быть, ее и нельзя назвать сексуальной извращенкой, но тому, что она сделала с Марино, нет оправдания. Злость переполняет Скарпетту, и она не намерена ее усмирять. Марино, может быть, даже не догадывается, как она зла, но миссис Полссон узнает, какой бывает Скарпетта в таком состоянии. Она бьет латунным ананасом в деревянную дверь и думает, что делать, если хозяйка не откроет и, последовав примеру Филдинга, притворится, что ее нет дома. Она еще раз стучит в дверь, медленнее и сильнее.

Мак-Грегора интересовал не столько ее рассказ, сколько откровенно неприязненный тон, каким она говорила о матери. Ему это не понравилось, и все же симпатии его были на стороне Кэтрин. Он ничего не знал о ее матери, но инстинктивно чувствовал, что Кэтрин права. Своим молчанием он открыто принял ее сторону в этом непонятном для него столкновении между матерью и дочерью.

Сумерки из-за дождя наступили раньше, накрыв город чернильным облаком. Дыхание вырывается клочками пара. Скарпетта стоит на крыльце, окруженном, как островок, плещущей водой, и упрямо стучит в дверь. «Буду стоять и стучать, – думает она. – Тебе отсюда не выйти. И не тешь себя надеждой, что я повернусь и уйду». Кей достает из кармана сотовый и клочок бумаги и смотрит на номер, записанный накануне, когда они были здесь с Марино и когда она, сочувствуя несчастной матери, была с ней мягка и терпелива. Скарпетта набирает номер, слышит, как звонит в доме телефон, и снова стучит – нет, колотит в дверь. Если молоток сломается, так тому и быть.

Они свернули с аллеи на тропинку. Когда они подошли к бурому глинобитному строению, в нос им ударил резкий запах конюшни. Стойла были построены покоем, и их окружал низкий навес на грубых деревянных столбах. Под навесом суетились солдаты, налаживая перед выступлением сбрую, седла и переметные сумы. Когда Кэтрин и Мак-Грегор вошли во двор конюшни, они бросили работу и стали разглядывать пришедших.

Проходит минута. Кей набирает номер еще раз, и телефон снова звонит и звонит, но она дает отбой прежде, чем сработает автоответчик. «Ты дома. И не делай вид, что тебя там нет. Ты знаешь, что я стою здесь, на крыльце». Кей делает шаг от двери и смотрит на освещенные окна, жмущиеся друг к другу на фасаде скромного кирпичного домика. За полупрозрачными белыми шторами – теплый, мягкий свет. В окне справа появляется тень. Тень останавливается, поворачивается и исчезает.

Но так поступили только те, кто был под навесом и возле кизячных костров. Солдаты, толпившиеся в середине двора, не обратили на посторонних никакого внимания. Они были заняты чем-то лежавшим на земле. Потом Мак-Грегор услышал, как кто-то из них крикнул, должно быть предостерегая, что пришел иностранец со своей ханум. Все стихло. Мак-Грегор почувствовал, как пальцы Кэтрин сжали его локоть.

– В чем дело? – спросила она. Неужели это все из-за нас?

Скарпетта снова стучит в дверь и набирает номер. На этот раз она не дает отбой и, дождавшись автоответчика, говорит:

– Просто они не ожидали увидеть здесь женщину, – сказал он. – Не беспокойтесь.

– Миссис Полссон, это доктор Скарпетта. Пожалуйста, откройте. Это очень важно. Я стою перед вашей дверью. И я знаю, что вы дома. – Она еще раз стучит в дверь. Тень возникает снова, теперь уже в окне слева. Дверь открывается.

– А что там такое происходит? – она кивнула в сторону столпившихся во дворе солдат.

– Боже мой! – с притворным удивлением восклицает миссис Полссон. Получается неубедительно. – Вот уж не думала, что это вы. Какой дождь. Проходите, не мокните. Я никогда не открываю незнакомым людям.

– Не знаю, но мы сейчас спросим.

Они протолкались вперед сквозь толпу, которая окружала двух человек, лежавших на спине в густой пыли. Босые ноги обоих были привязаны к козлам, окровавленные ступни высоко вздернуты в воздух. Мак-Грегор не сразу разглядел их лица, потому что головы были неестественно запрокинуты, но, протолкавшись ближе, он наконец узнал лежавших на земле. Это были Джават Гочали и «высокочтимый капитан».

Роняя капли воды, Скарпетта идет в гостиную, снимает длинное темное и изрядно потяжелевшее пальто и убирает с лица мокрые пряди.

Кэтрин вскрикнула. – Что с ними сделали?

– Так и воспаление подхватить недолго, – говорит миссис Полссон. – Да кому я это говорю – вы же врач. Проходите в кухню, я приготовлю вам что-нибудь горячее.

Мак-Грегор старался протиснуться сквозь кольцо солдат. Они кричали на него и не пропускали вперед.

– Их подвергли экзекуции, – сказал он, все еще не веря своим глазам.

Скарпетта оглядывает небольшую гостиную, смотрит на остывшую золу в камине, на диван под окном, на двери, ведущие в глубину дома. Миссис Полссон перехватывает взгляд, и лицо ее напрягается, сквозь почти приятные черты проступает грубость, жестокость и мелочность души.

– Что это значит, что с ними делают? – спрашивала Кэтрин.

– Зачем вы пришли? – уже другим голосом спрашивает хозяйка. – Что вам здесь нужно? Я думала, вы приехали из-за Джилли, но теперь вижу, что ошиблась.

– Их били по пяткам березовыми палками.

– Так растолкайте же солдат! Прорвитесь вперед!

– Не уверена, что кто-то бывал здесь из-за Джилли, – отвечает Скарпетта. Она стоит посредине комнаты, роняя капли на дубовый пол, и демонстративно осматривается.

Солдаты все еще не пускали его. Он окликнул Джавата и капитана, но они недвижно лежали в оранжевой пыли. Шеи у них были неестественно вывернуты, грудь выпячена, под ногами натекли лужицы крови. Черная фуражка Джавата валялась поодаль вместе с десятком сломанных березовых палок. Сапоги капитана нелепо торчали на рогульках козел, к которым были привязаны его ноги.

– Вы не имеете права так говорить, – бросает миссис Полссон. – Пожалуй, вам лучше уйти. Мне такие, как вы, не нужны.

– Их убили? – крикнула Кэтрин. – Какой ужас!

– Я не уйду. Если хотите, вызывайте полицию. Но я в любом случае не уйду, пока мы не поговорим о том, что случилось прошлой ночью.

Мак-Грегор отказался от попытки прорваться сквозь кольцо солдат. – Они без сознания, – сказал он. – И как это их поймали? Кэти, бегите скорее за Эссексом. Пусть сейчас же отыщет губернатора и придет с ним сюда. А я постараюсь освободить их.

– Да, мне бы следовало позвонить в полицию. После того, что сделал этот мерзавец. Это низко и подло. Воспользоваться слабостью несчастной женщины. Как я не поняла, что ему нужно. Таких сразу видно.

– Неужели вы не можете пробиться? – Кэтрин тоже толкала солдат.

– Пробьюсь, когда вы уйдете, – сказал он. – Бегите скорей!

– Давайте, звоните в полицию. Мне тоже есть что рассказать. Занятная получится история. Я взгляну еще кое на что, если не возражаете. Я знаю, где кухня. Знаю, где комната Джилли. А если пройду эту дверь и поверну не вправо, а влево, то попаду, наверное, в вашу спальню. – Не дожидаясь ответа, она пересекает гостиную.

– Бейте их ногами!

– Ведите сюда Эссекса и губернатора! Скорей!

– Вы не имеете права вести себя так в моем доме, – пытается протестовать миссис Полссон. – Сию же минуту убирайтесь отсюда! Нечего здесь высматривать.

– А как же вы?

Спальня больше комнаты Джилли, но ненамного. Двуспальная кровать, небольшие ореховые тумбочки по обе стороны от нее и комод с зеркалом. Из комнаты ведут еще две двери: одна – в тесную ванную, другая – в чулан. И там, прямо на полу, стоят черные ботинки армейского образца. Скарпетта опускает руку в карман жакета, вынимает пару хлопчатобумажных перчаток и натягивает их, стоя в проходе. Она смотрит на развешенную одежду, потом резко поворачивается и заходит в ванную. На краю ванны лежит камуфляжная футболка.

– Ничего. Бегите!

Кэтрин протолкалась обратно сквозь толпу, пробежала через двор мимо повозок и сваленной упряжи и скрылась за строениями.

– Он вам рассказал, да? – спрашивает за спиной миссис Полссон. – И вы поверили. Посмотрим, поверит ли полиция. Не думаю, что они поверят вам или ему.

Два солдата, стоявшие перед Мак-Грегором, взялись за руки и не пропускали его. Когда он попытался обойти их, двое других повторили тот же маневр. Он требовал, чтобы его пропустили, но солдаты отвечали, что им не велено. Он угрожал, ругался – ничего не помогало, толпа вокруг него смыкалась все теснее. Солдаты говорили ему, что они тут не при чем, они только выполняют приказ. Мак-Грегор, не слушая, колотил их по рукам, но они не расступались. Потом один крикнул, что если он не перестанет, то попадет и ему самому. Мак-Грегор понял, что так ничего не добьешься. Он выбрался из толпы и потребовал, чтобы к нему вышел офицер. Никто не отозвался. Мак-Грегор еще раз крикнул, потом спросил солдат, где найти офицера, но они только пожимали плечами и говорили, что это бесполезно, потому что сам губернатор был здесь и лично отдал приказ о наказании. К чему поднимать шум? Рано или поздно каждого ждут палки, ничего позорного в этом нет, и эти двое скоро очухаются.

– Вы часто играли в такие игры в присутствии дочери? – Скарпетта смотрит ей в глаза. – Наверное, это нравилось Фрэнку, верно? Вы у него научились? Или сами придумали эту мерзкую забаву? Что еще могла увидеть здесь Джилли? Групповой секс? Вы это имели в виду, когда говорили «они»? Тех, кто приходил сюда порезвиться с вами и Фрэнком?

Мак-Грегор хотел было сделать еще одну отчаянную попытку пробиться сквозь толпу солдат, как вдруг увидел Аладина, выходившего из проволочной двери одного из строений. С ним был тот самый офицер в сапогах, который прошлой ночью пытался избить Мак-Грегора.

– Как вы смеете предъявлять мне такие обвинения! – восклицает хозяйка. Лицо ее искажено гневом и ненавистью. – Я ничего не знаю ни о каких играх!

– Освободите их! – без всяких предисловий закричал Мак-Грегор офицеру.

– Основания для обвинения есть уже сейчас, и я подозреваю, что это еще не все. – Скарпетта подходит к кровати и откидывает покрывало. – Белье вы, похоже, не меняли. Это хорошо. Видите пятна? Вот здесь и там. Это кровь. Думаю, кровь Марино. Не ваша. – Она пристально смотрит на хозяйку. – Не странно ли? Его кровь есть, а вашей нет. Думаю, окровавленное полотенце тоже где-то поблизости. – Она оглядывается. – Может быть, вы его постирали, но это не важно. То, что нам нужно, мы все равно найдем.

– Что это ты там чирикаешь, словно воробей? – сказал тот. – Попробуй, освободи их сам.

– Прикажите вашим людям пропустить меня!

– Да вы еще хуже, чем он. Я через такое прошла… – говорит миссис Полссон, но уже другим тоном. – Если уж от женщины не дождешься сочувствия…

– Повелитель вселенной, – сказал офицер Мак-Грегору, – очисть себе дорогу сам.

– Сочувствия? Вы едва его не покалечили, а потом еще и обвинили в изнасиловании. Нет, миссис Полссон, у меня нет к вам сочувствия, и я не думаю, что на земле найдется хотя бы одна приличная женщина, которая станет на вашу сторону. – Скарпетта начинает собирать постельное белье.

Солдаты смеялись. Мак-Грегор, стиснув зубы, подавил свою ярость. Он заметил, что Аладин пристально смотрит него широко раскрытыми, испуганными глазами, видимо пытаясь его предостеречь.

– Что вы делаете? Я не позволю…

– Что ты здесь делаешь? – крикнул ему Мак-Грегор по-английски. – Как сюда попали Джават и капитан?

– Меня вы не остановите. И я сделаю не только это. – Она сворачивает простыни и наволочки.

– Я привез их, саиб.

– Сюда?

– Вы не имеете права. Вы не полицейская.

– Да, саиб.

– Когда?

– Для вас я хуже любого полицейского. Можете не сомневаться. – Скарпетта кладет свернутое белье на голый матрас. – Что еще? – Она оглядывает комнату. – Вы, наверное, необратили внимания, когда столкнулись с Марино утром в морге, но на нем те же брюки, в которых он был вчера. И то же белье. Наверное, вам известно, что после секса у мужчины остается что-то на белье и даже на брюках. У Марино ничего нет. Никаких следов, кроме крови. Не будем забывать и о соседях, которые, возможно, видят больше, чем вам хотелось бы, и знают, что происходит за этими шторами. Особенно если в комнате горит свет или растоплен камин.

– Рано утром. Губернатор и этот офицер послали меня за ними. Я думал, что так было договорено, потому что вы ведь хотели пораньше выехать. Его светлость сказали мне вчера, что я должен привезти их. Я не виноват, саиб. Не браните меня.

– Ну, может быть, ничего такого и не случилось. Может быть, все началось как обычно и только потом пошло не так. – Похоже, миссис Полссон уже приняла какое-то решение. – Все было вполне невинно, как бывает, когда мужчина и женщина нравятся друг другу. Может быть, потом я немного увлеклась. Потому что он огорчил меня. Такой крупный, сильный мужчина, а вот ведь не смог…

– Я тебя и не браню. Давно они тут привязаны?

– Ничего удивительного, если учесть, что вы постоянно ему подливали. – Теперь Скарпетта уверена, что Марино чист. Проблема в том, что его одинаково беспокоят оба варианта, а раз так, то и обсуждать с ним ничего не стоит.

– Уже два часа, саиб. – Аладин боязливо покосился на офицера, который подозрительно слушал непонятную ему английскую речь. – Экзекуцию начал сам губернатор. Он первый ударил их, а потом их били почти до вашего прихода, уже после того, как они потеряли сознание. Я не виноват, саиб, я не виноват…

Скарпетта наклоняется и поднимает ботинки. Ставит их на кровать. На голом матрасе огромные черные ботинки выглядят особенно зловеще.

– Это Фрэнка, – говорит миссис Полссон.

– Почему ж ты не прибежал за мной?

– Если вы их надевали, вашу ДНК найти будет нетрудно. – Кей идет в ванную и берет камуфляжную футболку. – Это, наверное, тоже Фрэнка.

– Меня заперли и велели мне молчать под страхом смерти.

Миссис Полссон молчит.

Мак-Грегор не стал возобновлять бесполезные попытки пробиться к Джавату и капитану. Апельсин, который он сорвал, все еще был у него в руке, и он швырнул его через головы солдат. Он молча ждал, не обращая внимания на брань офицера, явный страх Аладина и хохот солдат. Но вот позади послышался голос Эссекса. В накинутой на плечи замшевой куртке, в бриджах Эссекс быстро шел по двору вместе с Кэтрин.

– А теперь, если хотите, пройдемте в кухню, я бы с удовольствием выпила чего-нибудь горячего. Может быть, чашечку кофе. Какой бурбон вы пили вчера? Вам, должно быть, сильно нездоровится, если только вы не заботились больше о его стакане, чем о своем. Марино сегодня не в лучшей форме. И это еще мягко сказано. Ему потребовалась медицинская помощь. – Все это Скарпетта говорит на ходу, по пути в кухню.

– Что тут такое? – говорил он. – Мак-Грегор, вы-то целы?

– Что вы имеете в виду?

– Цел. А где губернатор?

– Я имею в виду, что ему понадобился врач.

– Я не мог найти его. – Оберегая Кэтрин, Эссекс крепко держал ее под руку. Он посмотрел на Джавата и капитана, распростертых на земле, и сказал с негодованием: – Что за варварство! Этот дурак нарушил данное мне слово! Дорогу!

– Он ходил на прием к врачу?

Эссекс толкнул одного солдата, и тот, хоть и не двинулся с места, но особенного сопротивления не оказал. Мак-Грегор видел по лицам солдат, что они понимали, насколько важная особа Эссекс. Даже офицер несколько присмирел. Когда Эссекс отступил, Мак-Грегор кинулся снова и, яростно молотя солдат кулаками, расцепил их руки.

– Его осмотрели и сфотографировали. Всего. Должна сказать, выглядит он не очень хорошо. – Скарпетта входит в кухню. На столе, рядом с тем местом, где накануне стоял пузырек с сиропом от кашля, бутылка из-под бурбона. Пузырька нет. Кей стаскивает перчатки и засовывает их в карман.

– Прочь с дороги, негодяи! – Эссекс весь побагровел от гнева. – Мак-Грегор, возьмите штык и сорвите веревки!

– Еще бы. После того, что он сделал…

Наконец они прорвались сквозь толпу солдат. Не обращая внимания на нерешительные угрозы одного из них, Эссекс выхватил у него штык и ринулся вслед за Мак-Грегором. Наклонившись над израненными ногами капитана, Мак-Грегор тщетно пытался развязать узлы. Тогда он нашел в кармане перочинный нож и разрезал веревки. Истерзанные ноги капитана безжизненно упали в лужу его же собственной крови. Потом Мак-Грегор помог Эссексу освободить Джавата, который пришел в себя и смотрел на них тусклыми глазами. Эссекс отошел. Мак-Грегор стал осматривать ноги и ступни Джавата, распухшие, рассеченные и изодранные до того, что на пальцах и на подошвах мясо висело клочьями. Он осторожно опустил их на землю, и Кэтрин забинтовала их полотенцами, которые она предусмотрительно захватила с собой. Мак-Грегор взял два полотенца и забинтовал ими ноги капитана. Они были изувечены еще страшнее, чем у Джавата, и неподвижны, как у мертвого. Мак-Грегор старался не думать об этом, касаясь его тела.

– Можете не рассказывать, – обрывает ее Скарпетта, наливая в кофеварку воду из-под крана. – И вообще, советую не врать. Если есть что показывать, давайте посмотрим.

Эссекс отгонял солдат и ругал губернатора за нарушение слова. Как раз в это время губернатор подошел к ним, и упреки Эссекса обрушились на него.

– Если я кому и покажу, то не вам, а полиции.

– Это позор! – кричал Эссекс. – Вы нарушили данное мною слово! Вы понимаете, что они поверили моему слову, а не вашему? Моему слову!

– Где у вас кофе?

Губернатор протестующе воздел руки. – Я ничего не знал об этом. Все было сделано без моего приказа. – Казалось, он возмущен еще больше, чем Эссекс.

– Аладин вам расскажет, как губернатор собственноручно начал избиение, – сказал Мак-Грегор Эссексу. Он все еще бинтовал ноги капитана, хотя и понимал, что это уже ничему не поможет.

– Не знаю, что вы себе напридумывали, но это все неправда. – Миссис Полссон открывает холодильник, берет пакет с кофе и ставит на стол. Потом достает из шкафчика фильтр.

– Вы не только дурак, вы скотина! – продолжал Эссекс. – Велите принести носилки и позвать врача.

– Правду в наши дни отыскать трудно. – Скарпетта вскрывает пакет, вставляет фильтр и засыпает кофе, пользуясь обнаруженной в пакете мерной ложечкой. – Почему? Я и сама удивляюсь. Мы не можем выяснить, что случилось с Джилли. Теперь вот еще одна загадка. Я бы хотела выслушать вас, миссис Полссон. Поэтому и приехала.

– Но, ваша светлость, – оправдывался губернатор. – Это обычай нашей страны, и неплохой обычай, даже принцев крови бьют по пяткам, и это не бесчестит их.

– Это запрещено законом, – сказал Мак-Грегор.

– Про Пита я ничего говорить не буду, – вздыхает хозяйка. – Если бы собиралась, то уже рассказала бы там, где надо. Правда в том, что ему было хорошо здесь.

– Я и слушать вас не желаю! – Эссекс возвысил голос. – Вы обесчещены. Вы обесчестили меня! Дурак!

– Хорошо? – Скарпетта прислоняется к стойке и складывает руки на груди. Вода уже закипела, и по кухне распространяется аромат кофе. – Не уверена, что вы сказали бы то же самое, если бы выглядели так, как он сегодня.

– Ваша светлость! – Губернатор повернулся и рявкнул на солдат, приказывая им убираться прочь. Ему не хотелось, чтобы они были свидетелями его унижения, – Ваша светлость, – повторил он уже с большей уверенностью. – Так именно и следовало поступить. Теперь эти два смутьяна поймут, с кем они имеют дело. Они больше не станут спорить со мной. Они убедились, что я, не колеблясь, воспользовался своей властью. Они не станут больше торговаться и считать себя хозяевами моих полей. Они пожалеют о своей дерзости и будут вести себя разумнее. Ведь, помогая мне, вы хотели того же. Вы просто не знаете наших обычаев. В конце концов, не повесил же я их, так что не гневайтесь…

– Вы не знаете, как я выгляжу.

– Дело не в том, гневаюсь ли я. Ваши обычаи я прекрасно понимаю. Вы дурак! Я же дал слово, что эти люди будут здесь в безопасности. Не пытайтесь оправдываться, это совершенно бесполезно. Распорядитесь, чтобы им оказали помощь.

– Судя потому, как вы выглядите, ничего серьезного он с вами не сделал. Скорее всего он вообще ничего не сделал. Что и неудивительно, принимая во внимание, сколько он выпил. Вы сами только что подтвердили это.

Губернатор накинулся с бранью на офицера, велел ему отнести Джавата и капитана в помещение и послать кого-нибудь за доктором. Внушительная фигура губернатора, его борода, раскатистый голос, повелительные жесты – все это возымело действие. Солдаты бросились выполнять приказание и вскоре возвратились с носилками. Джавата и капитана перенесли в склад при конюшне.

– У вас с ним что-то есть? Вы из-за этого приехали? – Сьюзен смотрит на Кей с хитроватой усмешкой, и глаза у нее блестят.

– Мак-Грегор, – сказал Эссекс. – Побудьте здесь и присмотрите, чтобы этим людям была оказана помощь. Где машина, Аладин?

– Да, у меня с ним много чего есть. Но это не то, что вы думаете. Полагаю, вам просто не понять. Вы, наверное, не знаете, что я еще и юрист? Хотите узнать, что бывает с теми, кто дает заведомо ложные показания и обвиняет человека в изнасиловании? Вы когда-нибудь бывали в суде?

– За конюшней, саиб.

– Мак-Грегор, когда этим людям сделают перевязку, положите их в машину и приезжайте за нами. А мы тем временем уложим ваши вещи.

– Вы просто ревнуете, я это сразу поняла. – Хозяйка усмехается.

– Но ему опасно здесь оставаться, Гарольд, – сказала Кэтрин. Волосы падали ей на лицо, и она не могла их откинуть, потому что руки у нее были в крови.

– Думайте что хотите – дело ваше. Но подумайте и о суде, миссис Полссон. Подумайте о том, что будет с вами, когда защита уличит вас во лжи.

– Если с ним что-нибудь случится, – сказал Эссекс губернатору, – здесь сейчас же появится эскадрилья королевского воздушного флота, имейте это в виду!

– Вы в полной безопасности. Вы ведь не уедете?

– Не беспокойтесь, я не собираюсь на него подавать. – Взгляд становится жестким. – Да и изнасиловать меня не так-то просто. Пусть только попробуют. Большой ребенок. Больше я о нем и сказать ничего не могу. Да, я ошиблась. Можете забирать своего Марино, мисс доктор, или как вас там.

– Конечно, уедем!

Кофе готов. Скарпетта разливает его по чашкам и достает ложечки. Пьют стоя. Миссис Полссон вдруг начинает плакать. Она закусывает нижнюю губу, но слезы катятся и катятся.

– Но, ваша светлость, вы оставляете нас в еще худшем положении! Уверяю вас, теперь эти люди будут сговорчивее.

– Я не пойду в суд. – Она качает головой.

– Не говорите глупостей! Они едва живы, а вы нарушили мое слово!

– Я бы тоже предпочла такой вариант, – говорит Скарпетта, отпивая кофе. – Можете объяснить, зачем вы это делали?

– Говорил я тебе, смотри, не перестарайся! – обрушился губернатор на офицера, осыпая его потоком проклятий, обращенных на его мать, на его веру и предков. Офицер отмалчивался и с виноватым видом держался в стороне.

– Пойдемте, Кэти. – Эссекс распахнул проволочную дверь склада.

– Чем люди занимаются вдвоем, их личное дело. – Миссис Полссон избегает смотреть на нее.

Кэтрин уже вымыла руки под краном. – Я не хочу оставлять Айвра здесь, – сказала она. – Идемте с нами.

– Не личное, когда у одного остаются синяки и раны. Это уже преступление. Вам нравится жесткий секс? Это у вас в привычке?

– Ничего со мной не случится, – сказал Мак-Грегор.

– Нет, вы пойдете. А их можно отнести к нам в дом.

– Вы, должно быть, пуританка. – Хозяйка опускается на стул. – Думаю, есть много такого, о чем вы даже не слышали.

– Не надо, – сказал он. – Идите. Я побуду здесь.

– Возможно. Расскажите мне об этой игре.

– Пожалуйста… – начала сна.

– Спросите у него.

– Ничего со мной не будет, – нетерпеливо перебил он ее.

– Уже спрашивала, и он рассказал, но, может быть, есть и другие. Вы ведь давно так развлекаетесь? Начали с бывшим мужем, с Фрэнком?

– Да, да, Кэти, пойдемте, – сказал Эссекс. – Чем скорее мы отсюда уедем, тем лучше.

Они ушли, а Мак-Грегор подошел к Джавату, бескровное лицо которого постепенно оживало.

– Я не обязана вам отвечать, – угрюмо говорит миссис Полссон. – С какой стати?

– Мы увезем вас отсюда, – сказал ему Мак-Грегор. – Есть у вас в Зенджане врач?

– Та роза, что мы нашли у Джилли. Вы сказали, что Фрэнк может что-то знать. Что вы имели в виду?

Джават кивнул головой и повернулся к капитану.

Она молчит, сжимает обеими руками чашку, и лицо у нее злое и напряженное.

Мак-Грегор перешагнул через Джавата и наклонился над капитаном. Тот лежал неподвижно. Его испачканное грязью лицо – не бледное, а, напротив, розовое – казалось очень спокойным. Припорошенные пылью седые волосы были откинуты назад со лба. Джават вопросительно посмотрел на Мак-Грегора, и тот сказал, что капитану лучше. Он молча шагал из угла в угол до тех пор, пока в дверях не появился высокий, худой человек в грязном черном пальто и обтрепанных брюках.

– Миссис Полссон, вы думаете, Фрэнк мог сделать что-то с Джилли?

Не поздоровавшись с Мак-Грегором, он посмотрел сначала на Джавата, потом на капитана. Затем потрогал капитану лоб, осмотрел его руки, ноги, приоткрыл ему веки, вздохнул и начал снимать полотенца с ног Джавата.

– Кто оставил розу, не знаю. – Женщина поднимает голову, но смотрит не на Скарпетту, а на стену, как и накануне, когда они разговаривали здесь же, в кухне, за этим самым столом. – Я ее не оставляла. Раньше ее не было. По крайней мере мне на глаза она не попадалась. А ящики я открывала за день до того дня. Складывала белье и одежду. Джилли была такая неряха. За ней постоянно приходилось убирать. Она бы, наверно, скорее умерла, чем прибрала за собой. – Миссис Полссон умолкает, поняв, что сказала, и снова упирается взглядом в стену.

– У меня с собой нет ни лекарств, ни инструментов, – сказал он по-персидски.

– Вы врач? – спросил Мак-Грегор.